Учебное пособие для студентов филологических факультетов высших учебных заведений / Л. В. Сидорченко, И. И. Бурова, А. А. Аствацатур - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Учебное пособие для студентов филологических факультетов высших учебных... 2 459.38kb.
Социология: история и современность 24 9185.57kb.
Учебное пособие для студентов высших педагогических учебных заведений. 1 34.54kb.
Учебное пособие для студентов высших учебных заведений 4 1747.19kb.
Учебное пособие для студентов высших учебных заведений, обучающихся... 15 7679.95kb.
А., Ванчикова Е. В. Качественный анализ водных систем на присутствие... 1 17.25kb.
Учебно-методическим объединением по направлениям педагогического... 1 73.69kb.
Учебное пособие предназначено для студентов (бакалавров и специалистов) 1 69.04kb.
Учебное пособие для студентов педагогических учебных заведений. 1 89.35kb.
Гоу впо «сибирская государственная геодезическая академия» 16 2915.75kb.
Деловой этикет: Учебное пособие / И. Н. Кузнецов. М.: Ниц инфра-м... 1 32.37kb.
Мифы Второй Мировой (эпилог): три украинские «правды о войне» 1 53.73kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Учебное пособие для студентов филологических факультетов высших учебных заведений - страница №1/1


XIX Введение (2004)



(История западноевропейской литературы. XIX век: Англия: Учебное пособие для студентов филологических факультетов высших учебных заведений / Л.В. Сидорченко, И.И. Бурова, А.А. Аствацатуров и др. СПб: СпбГУ, 2004.)

ВВЕДЕНИЕ


В XIX столетии английская литература продолжала играть все уси­ливающуюся роль в мировой культуре, оставаясь гуманистическим искусством, в центре которого стоят проблемы человека и его места в этом мире. Основные художественные системы XIX в. по-разному интерпретировали человеческую личность.

В противовес выработанному эпохой Просвещения усредненному представлению об абстрактном человеке английские романтики создают образы ярких индивидуальностей, исключительных героев, характеры которых раскрываются в исключительных ситуациях. В ро­мантических произведениях создается та специфическая эмоциональ­ная атмосфера, которая позволяет авторам показать глубокие и мо­гучие страсти, обуревающие их героев. Интерес к неординарной личности с ее гипертрофированными страстями — характерный при­знак литературы этого периода. Вместе с тем найденные романтика­ми приемы психологического анализа впоследствии были усвоены реалистами середины XIX в., которые применили их для обрисовки характеров обыкновенных героев.

Особенности английского романтизма, условной датой рождения которого можно считать публикацию предисловия У. Вордсворта ко вто­рому изданию «Лирических баллад» (1800), определяются спецификой социально-исторического и духовного развития британского общества. Буржуазная революция, которую готовили континентальные просвети­тели, в умеренной, практически бескровной форме произошла в Анг­лии еще в 1688-1689 гг. и получила название «Славной»: благодаря ей буржуазия наряду с аристократией обрела политическую власть, и на протяжении всего XVIII в. ее роль в политической жизни государства неуклонно возрастала. При этом уже с середины XVIII в. в английской литературе начинает звучать недовольство результатами общественно-политического развития. Промышленная революция породила стреми­тельный рост городов и одновремено острейшие социальные пробле­мы, затронувшие не только жителей постепенно приходивших в упадок и обезлюдевших деревень, но и перенаселенных индустриальных центров. Все это влекло за собой разочарование в перспективах обще­ственного развития и научно-технического прогресса, в буржуазной ци­вилизации в целом. Кризис просветительской идеологии вызвал к жиз­ни романтическое мировосприятие, основой которого стал разлад между

идеалом и действительностью, обусловивший потребность в утвержде­нии самоценности духовно богатой и творческой личности. Критиче­ское отношение к действительности побуждало английских романти­ков искать свои идеалы вне буржуазного мира. В этом коренится их явное нежелание изображать настоящее, которому они предпочитали либо прошлое, либо будущее, нередко представлявшиеся в приукрашенном, идеализированном обличье.

Просветительское упование на возможности разума сменяется иде­ей познающего воображения. В полете фантазии романтики видели божественное откровение, полагая, что именно творческое воображе­ние способно открыть истинную красоту мира. Культ раскрепощен­ной фантазии обусловил специфику излюбленных романтиками ху­дожественных средств — аллегории, гротеска и символа.

Английский романтизм отвергает нормативную эстетику класси­цизма и строгую иерархию жанров; романтики смело движутся по пути экспериментов, создавая произведения синтетических жанров, напри­мер лирические драмы и лиро-эпические поэмы. Отказываясь от ра­болепного копирования античных образцов, они черпают вдохнове­ние в национальной истории и фольклоре, в творчестве величайших английских поэтов XVI-XVII вв. Спенсера, Шекспира, Мильтона. Шек­спир становится знаменем английского романтизма: получает развитие шекспировская критика, а творчество великого елизаветинца приоб­ретает значение символа гениальности и абсолютной творческой сво­боды. По существу, установление культа Шекспира стало логическим окончанием многовекового спора поклонников античной («древних») и сторонников современной («новых») литературы, завершившегося убедительной победой последних. Важную роль в росте внимания к народному творчеству сыграли собрание народных баллад. Т. Перси и «Сочинения Оссиана,сына Фингала» (1765) Дж. Макферсона, который выдал собственные фантазии на темы кельтского эпоса за перевод произведений легендарного барда. Критическое отношение к матери­ализму века Просвещения рождает интерес к идеалистской филосо­фии, наложившей отпечаток на характер художественных образов романтической литературы.

При всей очевидной непохожести на просветителей, английские романтики в определенной степени сохраняют верность традициям предыдущего этапа развития литературы. Они не отвергают просве­тительскую концепцию «естественного человека», просветительский взгляд на природу как великое благое начало, стремятся к справедли­вости, которая распространилась бы на всех членов общества. Так, В. Скотт считал себя учеником Филдинга, а Дж. Байрон в историче­ских пьесах итальянского периода очевидно придерживался принци­пов классицистической драматургии.

Мощным стимулом к развитию английского романтизма как лите­ратурного направления стали такие события, как война за независи­мость США (1776-1783), столетняя годовщина «Славной революции»

и Великая французская революция 1789 г. В Англии реакция на собы­тия во Франции была неоднозначной, а с началом якобинского терро­ра даже наиболее оптимистично настроенные англичане, приветство­вавшие, выражаясь словами Бернса, парижское «дерево свободы», заняли взвешенную охранительную позицию. Однако ветер револю­ционных перемен, дующий из Франции, породил стремление к лич­ной свободе, в том числе — свободе творчества, определившее прин­ципиальный характер романтической культуры.

Как реакцию на романтическую свободную игру воображения мож­но рассматривать упрочение позиций реалистического искусства, на­целенного на осмысление проблем обыкновенного, взятого из жизни человека, лишенного и традиционных героических качеств, и возмож­ности эти качества проявить. Таким образом, в 1830-е гг. литература Англии повернулась лицом к повседневной жизни.

Реализм XIX в. выступает как преемник реалистических традиций литературы века Просвещения. От просветительских реалистов заим­ствуется концепция социальной детерминированности человека, но новое поколение реалистов не может не учитывать и более поздний опыт, перенимая у романтиков идею детерминированности личности современной ей исторической обстановкой, а также психическими свойствами личности.

Говоря о романтическом и реалистическом искусстве XIX столетия, следует помнить, что обе эстетические системы развивались параллель­но, только в начале века главенствующее положение занимал роман­тизм, а в 1830-е гг. большую актуальность приобрело реалистическое искусство. Так, в эпоху безусловного господства романтизма творила Джейн Остин (гл. I), а современниками Диккенса, Теккерея и Дж. Эли­от были Теннисон и прерафаэлиты.

Великобритания наряду с Францией и Россией относится к числу стран, где реализм XIX в. сложился раньше, чем в других национальных литературах. Если национальная окрашенность романтизма сама по себе вытекала из эстетических установок приверженцев этого направ­ления, то национальная специфика реализма, существующая, безус­ловно, во всех литературах, объясняется и особенностями общест­венно-исторического развития конкретной страны, и спецификой национального менталитета. Например, в Англии с ее протестантско-пуританскими традициями, особенно на раннем этапе развития реа­лизма, заметна устойчивая морализаторская тенденция, требующая, чтобы в финале произведения зло непременно понесло наказание. В реалистической эстетике на смену концепции романтического двое-мирия приходит диалектический подход к жизненным фактам, стрем­ление видеть в реальности как дурное, так и положительное, достой­ное похвалы и приумножения. Таким образом, в самой природе реалистического искусства, нацеленного на адекватное отражение жиз­ни, коренится тенденция к взвешенному, объективному изображению жизни. По мере развития реализма тенденция к объективности в изображении событий возрастает, что нашло отражение в полемике о прав­дивости в искусстве. С одной стороны, в абсолютную добродетель ре­алистического искусства возводилось фотографически точное воспро­изведение жизни на страницах художественного произведения, с другой — отстаивалось право художника на игру воображения, по­скольку только оно могло осмыслить и типизировать все многообра­зие жизни. Один из выдающихся критиков второй половины XIX в. Лесли Стивен высказал мысль о том, что порой значение правдоподо­бия в литературном произведении переоценивается, и предположил, что романист в своем искусстве должен сочетать обыденное с фантас­тическим, поскольку правдоподобие является единственно возмож­ным средством достижения правдивости в искусстве.

Реализм XIX в. часто называют критическим, что совершенно спра­ведливо характеризует его этическую направленность, роднящую ре­алистов с романтиками, испытывавшими отвращение к современно­сти с ее измельчавшими нравственными критериями. Однако под влиянием распространившейся в середине века философии позити­визма и событий истории, лишавших иллюзии возможности быстро­го и эффективного изменения жизненного уклада, английские реали­сты, не отказавшись от поисков законов, управляющих миром, значительно углубили бытописательские тенденции. В отличие от ли­тературы Франции, где позитивизм стал философской базой натура­лизма, в английской литературе это течение не укоренилось прежде всего потому, что строгая мораль викторианский эпохи, как принято называть вторую половину XIX столетия, ассоциирующуюся с прав­лением королевы Виктории (1837-1901), накладывала табу на изобра­жение человека как биологического существа, исключая возможность откровенного показа физиологических сцен. Вместе с тем в творче­стве ряда английских писателей последней трети XIX — начала XX в. можно проследить влияние школы Золя, побуждавшее их определять судьбу героев неким роковым стечением обстоятельств, понимаемых как неумолимый диктат среды, в котором проявляется действие не­кой абстрактной, слепой, иррациональной силы. В этом смысле нату­ралистические тенденции можно проследить в творчестве Джордж Элиот, Джорджа Гиссинга (1857-1903), Джорджа Мура (1852-1933), Артура Моррисона (1863-1945) и Томаса Харди, однако ни один из указанных авторов не претворил в жизнь ключевого требования эс­тетики натурализма, не ограничившись строго «научной» фиксацией фактов. Напротив, в их творчестве ярко выражены аналитические тен­денции, даются картины развития личности и общества, исследуются причинно-следственные связи явлений, что сближает этих писателей с классическими реалистами XIX в.

На фоне реалистического, порой документально точного воспро­изведения нелицеприятной реальности в английской литературе вто­рой половины XIX в. предпринимаются попытки отвлечься от суро­вой действительности. Из этой потребности рождается неоромантизм, литературное направление столь неоднородное, что зачастую его счи­тают всего лишь стилевой тенденцией. Неоромантизм синтезирует чер­ты как романтической, так и реалистической эстетики. Писателей-неоромантиков объединяет отвращение к приземленным героям, которым они противопоставляют образы людей мужественных, от­важных, раскрывающих свои качества в череде необычных приклю­чений. Порой неоромантический герой действует в исключительных обстоятельствах, но при этом его поступки всегда реалистически мо­тивированы и психологически обусловлены.

Неприятие современности вызвало к жизни и декадентскую лите­ратуру, наиболее влиятельным течением которой в Англии стал эсте­тизм, отвергающий реалистический объективизм, провозглашающий культ субъективного начала в искусстве и декларативно отказываю­щийся оценивать произведение искусства с нравственных позиций. Развивая отдельные эстетические принципы эпохи романтизма, анг­лийские эстеты провозгласили в Англии лозунг «искусства ради ис­кусства».

В целом литературный процесс в Англии XIX в. может быть оха­рактеризован взаимодействием — взаимопроникновением и взаимо­отталкиванием элементов перечисленных выше основных направле­ний. Подобная динамическая картина английской литературы данного периода порой побуждает рассматривать творчество отдельных авто­ров как эстетически переходные явления. Например, в творчестве Ч. Диккенса и Ш. Бронте, которых традиционно считают классиками реализма XIX в., очевидно сказывается влияние романтической эсте­тики; исторический роман В. Скотта представляет собой закономер­ное порождение эпохи романтизма, но в то же время содержит в себе элементы реализма; творчество Т. Харди следует рассматривать как синтез эстетических идей классического реализма и натурализма и т. д. Кроме того, творческая индивидуальность всякого выдающегося пи­сателя неизменно выделяет его среди собратьев по перу, и о принад­лежности мастера к тому или иному литературному направлению сле­дует судить по его приверженности основному набору эстетических идей, что позволяет установить присущий ему тип художественного сознания. Такой подход позволяет, например, отнести к романтизму таких непохожих друг на друга авторов, как У. Вордсворт и Дж. Г. Бай­рон, к реализму — Ч. Диккенса и У. М. Теккерея, У. Коллинза и Дж. Элиот, к неоромантизму — Р. Л. Стивенсона и А. Конан Дойла.

* * *

На атмосферу общественно-политической жизни Англии рубежа XVIII-XIX вв. определяющее влияние оказывали события во Фран­ции. Великая французская революция многими была воспринята с восторгом и надеждой на скорейшее претворение в жизнь просвети­тельской идеи царства разума, однако первоначальный оптимизм вско-



7ре был омрачен трагическими последствиями революционного пере­ворота, а возвышение Наполеона и его фанатичное желание совер­шить, уподобившись Александру Македонскому, завоевательный по­ход в Индию серьезно угрожало интересам Британской империи, еще не успевшей оправиться от потери тринадцати североамериканских колоний, в 1776 г. провозгласивших себя независимым государством США и отстоявших свой суверенитет в кровопролитной войне с мет­рополией в 1776-1783 гг.

Настроения этих лет вызвали к жизни довольно обширную публи­цистическую литературу, пытавшуюся осмыслить как результаты французской революции, так и английский опыт буржуазного разви­тия, особенно значение промышленного переворота XVIII в. и его со­циально-экономических последствий. Наибольший общественный резонанс имели сочинения Эдмунда Берка (1727-1797), Томаса Пейна (1737-1809) и Уильяма Годвина (1756-1836).

Берк одним из первых в Англии выступил с категорическим осуж­дением событий во Франции. В трактате «Размышления о Француз­ской революции» (1790) он отстаивал права монархов, отвергая право народа на насильственное ниспровержение их власти. Будучи против­ником революционных переворотов, Берк высказывался за постепен­ное реформирование общества на основе национальных традиций. Он не отрицал необходимость предоставления определенных прав демок­ратическим слоям населения, особенно крестьянству, но становой хре­бет государства видел только в монархии и верном ей дворянстве.

Иной точки зрения придерживался радикально настроенный Пейн. Ранее он принимал участие в Войне за независимость США, в англо­язычном мире именуемой Американской революцией, сражался на стороне американцев, а его памфлет «Здравый смысл» (1776) был вос­принят обществом как декларация права народов на свержение не­годных правителей. В «Правах человека» (1791-1792) Пейн продолжил резкую критику монархии, доказывая право народа на изменение по­литической формы правления в своей стране. Во французской рево­люции автор видел событие, соответствующее потребностям обще­ственно-исторического развития французского народа. Одновременно он высказывал мысль и по поводу отставания государственного уст­ройства Великобритании от нужд населяющей ее нации.

Однако наибольший резонанс в Англии вызвала работа Годвина «Рассуждение о политической справедливости и о ее влиянии на об­щую добродетель и благополучие» (1793), в которой источником об­щественного неравенства называлось неравенство экономическое, в свою очередь проистекавшее из существования частной собствен­ности. Предвосхищающие утопический социализм идеи Годвина вы­росли на основе трудов французских просветителей, прежде всего Гель­веция и Руссо, однако связанное с Французской революцией насилие вызывало у Годвина неприятие. Способами преобразования мира должны стать убеждение, положительный пример, сила общественного мнения. Вместе с тем Годвин отрицал саму идею государства, семьи или любого другого организованного сообщества людей. Год спустя после публикации «Рассуждения» писатель выпустил в свет ро­ман «Вещи как они есть, или приключения Калеба Уильямса» (1794), идейное содержание которого в основном повторяет главные мысли трактата — за исключением отрицания государства. Годвин так или иначе оказал сильнейшее воздействие на всех английских романти­ков, в первую очередь своим граничащим с анархизмом отстаивани­ем индивидуализма.

Ранний этап развития английского романтизма (1790-е — нача­ло 1800-х гг.) представлен в Англии творчеством поэтов так называе­мой озерной школы, или «лейкистов» (от англ. «lake» — озеро), — У Вордсворта (гл. И), С. Т. Колриджа (гл. III) и Р. Саути (гл. IV). Объе­динение этих поэтов в единую школу условно и вызывало их горя­чие возражения, однако сходные судьбы и, главное, общность уст­ремлений поэтов на заре их литературной деятельности сделали употребление этого термина традиционным. Новаторство лейкистов заключается в том, что они первыми в Англии выступили с открытым осуждением эстетических принципов классицизма, противопоста­вив им собственные романтические устремления. Они ратовали за расширение сферы изображаемого в литературе, интересовались сложным внутренним миром личности, стремились возродить в ли­тературе национальные традиции. В частности, они стояли у исто­ков современной Шекспирологии, а Колридж был и остается одним из самых проницательных шекспировских критиков эпохи роман­тизма. В творчестве поэтов «озерной школы» ведущее место заняли те жанры, которые не пользовались особым почтением у классицис­тов: баллада, сонет, видение и т. д., при этом представшие перед чи­тателем в модифицированном виде.

В русле раннего романтизма часто рассматривается и творчество Уильяма Блейка (1757-1827), однако впервые его стихи были опубли­кованы лишь посмертно, в 1839 г., а внимание к ним пробудилось еще два десятилетия спустя, преимущественно в кругах прерафаэлитов, которых интересовал синтез изобразительного искусства и поэзии в его творчестве: будучи профессиональным гравером, Блейк оформ­лял свои произведения как рукописные книги, в которых текст и ил­люстрации жили единой жизнью. Блейк был лично знаком с Годви­ном и с Пейном, отчасти разделял радикализм последнего: еще в своем первом сборнике «Поэтические наброски» (1783) он поместил балладу «Король Гвин», посвященную восстанию народа против венценосного деспота. Романтическим контрастом между мечтой и реальностью характеризуется содержание поэтического диптиха, включающего сборники «Песни невинности» (1789) и «Песни опыта» (1794). Если в первой книге, написанной до революции во Франции, поэт рисует об­разы счастливого в своем неведении детства, то во второй книге изоб­ражаются трагические картины детства поруганного, разлученного с мечтой. «Опыт» Блейка следует воспринимать в конкретно-истори­ческом смысле: события Французской революции заставляют поэта задуматься над тем, что миром правят не любовь и милосердие, но необузданная жестокость. Разум не может исправить царящее в мире зло, и потому Блейк противопоставляет ему свободу творческого Ге­ния. Воображение поэта на протяжении десятилетий было поглощено созданием фантастического мира, запечатленного в стихах и гравю­рах «Пророческих книг», к которым относятся «Книга Тэль» (1789), «Бракосочетание неба и ада» (1790), «Французская революция» (1791), «Первая книга Юрайзена» (1794), «Иерусалим» (1804), «Мильтон» (1804) и другие лирико-философские поэмы, в которых автор вопло­тил в мифологизированной форме свое видение мира. Однако мисти­ческий символизм, присущий творчеству Блейка, отличает его от твор­чества других ранних романтиков.

В системе жанров английского романтизма ведущее место занима­ют лирические и лиро-эпические, поскольку именно с поэзией у ро­мантиков ассоциировались главные творческие ценности — вообра­жение и вдохновение. Наивысших достижений поэзия английского романтизма добилась в творчестве Дж. Г. Байрона (гл. V), П. Б. Шелли (гл. VI) и Дж. Китса (гл. VIII). Большой известностью пользовались поэмы В. Скотта (гл. IX), предварившие его обращение к историче­ской прозе. Из поэтов второго ряда, принадлежащих к зрелому этапу развития английского романтизма, наиболее ярко выделяется Томас Мур (1779-1852), чье творчество неразрывно связано с ирландской темой.

На рубеже XVIII-XIX вв. резко обострилось положение в Ирлан­дии, где Великая французская революция стала фактором, способство­вавшим усилению национально-освободительного движения. Опасав­шееся массовых беспорядков британское правительство приняло решение о заключении унии с Ирландией, которая до этого времени формально оставалась отдельным королевством, управляемым бри­танским монархом. В 1801 г., таким образом, возникло новое государ­ственное образование — Соединенное королевство Великобритании и Ирландии. Обеспечив юридически неотделимость Ирландии от ос­тальной части королевства, британское правительство вывело много­вековой англо-ирландский конфликт на новый уровень. В 1803 г. в Ир­ландии вспыхнуло мощное восстание под руководством Роберта Эммета (1778-1803), которое было потоплено в крови. Ненависть ир­ландцев к британцам, окрашенная к тому же религиозными разногла­сиями, вызывала ответные чувства, и по вине британцев население Изумрудного острова пережило одну из жесточайших трагедий в сво­ей истории, когда в конце 1840-х гг. на протяжении нескольких лет под­ряд из-за дождливой погоды в Ирландии погибал урожай картофеля, основной продовольственной культуры, доступной близким к нище­те местным жителям. В то время как с острова в Британию продолжа­ли ввозить более дорогие продукты, ирландцы умирали от голода (жертвами «голодных» 40-х стали около 1,5 млн человек) или же пытались спасти свои жизни, отправляясь в эмиграцию. В дальнейшем голод в Ирландии повторялся, вызывая разорение все новых и новых ферме­ров, и в целом к концу века население Ирландии сократилось почти вдвое, составив к 1891 г. 4,7 млн человек против 8,17 млн в 1841 г.

Ирландские события начала XIX в. отразились в творчестве ирланд­ских поэтов Т. Дермоди, Э. Черри, Дж. Орра и др., сочувствием к ир­ландцам дышали произведения юного П. Б. Шелли, однако главным певцом Ирландии в английской романтической литературе оказался именно Томас Мур.

Уроженец Дублина, хорошо знавший Эммета, по окончании Дублинско­го университета в 1799 г. Мур переселился в Лондон, где в 1800 г. дебютиро­вал как поэт, опубликовав свои переводы стихов Анакреонта, которые при­влекли к нему внимание кружка принца Уэльского. Год спустя вышел сборник оригинальных стихов Мура «Поэтические произведения Томаса Маленько­го» — автор выбрал псевдоним, юмористически подчеркивавший и его скромное положение в обществе, и его небольшой рост. В 1803 г. влиятель­ные поклонники таланта Мура предложили ему административный пост на Бермудских островах, но место службы разочаровало его, и, совершив путе­шествие по США, Мур вернулся в Англию. Ироническое восприятие им Америки отразилось в сборнике «Оды и послания» (1806), затем последова­ли другие публикации, важнейшими из которых являются поэмы «Лалла-Рук» (1817), «Семейство Фаджей в Париже» (1818) и цикл «Ирландские ме­лодии», публиковавшийся с 1807 по 1834 г.

Вдохновленная произведениями Саути и Колриджа, «Лалла-Рук» представ­ляет собой одну из наиболее интересных восточных поэм английского роман­тизма. Скупое на похвалы «Эдинбургское обозрение» назвало ее «прекрасней­шим из всех восточных цветов, когда-либо виденных на Западе», поставив ее тем самым выше «Талабы-разрушителя» (1801) и «Проклятия Кехамы» (1810) Саути и «Кубла-хана» (1797, опубл. 1816) Колриджа. Индийская принцесса Лал­ла-Рук отправляется в Бухару, чтобы стать женой принца Фераморза. Томи­мый нетерпением, жених выезжает навстречу невесте под видом бродячего певца и развлекает девушку четырьмя сказаниями на восточную тему. Первая и третья песни Фераморза, «Хорассанский пророк под покрывалом» и «Огне­поклонники», связаны с темой восстания. В «Хорассанском пророке» доведен­ный до крайности народ решается на бунт во имя достижения свободы и спра­ведливости. Идеологом мятежа выступает некий Моккаина, который кажется Муру амбициозным обманщиком, стремящимся захватить власть. Описыва­емые события воспринимаются как аллегория и красноречиво свидетельству­ют об отношении Мура к современным ему революционным событиям. Ге­рои «Огнепоклонников», члены персидской религиозной секты, отказывающиеся покориться завоевавшим их арабам, вызывают ассоциации с ирландскими событиями начала XIX в., с политической и религиозной борь­бой в Ирландии, что еще больше подчеркивается выбором в качестве места действия Ирана, название которого ассоциируется с древним кельтским на­званием Ирландии — Эрин. Огнепоклонники терпят поражение, потому что их предводитель Гафед не проявил должной целеустремленности и, влюбившись в дочь арабского военачальника Гинду, предпочел смерть продолжению борьбы. Сентиментальная притча «Рай и пэри» на восточном материале про­поведует христианскую идею смирения: изгнанная из рая пэри сможет вер­нуться назад только в том случае, если сумеет принести туда достойный дар земли. Высшей земной ценностью оказывается не патриотизм, не любовь, но покаяние: небесные врата вновь распахиваются перед пэри, когда она прино­сит слезу, пролитую грешником и богохульником в минуту просветления и примирения с Богом. В четвертой песни «Светоч гарема» эстетизируются эк­зотика и чувственность, присущие Востоку. Поэма отмечена влиянием стили­стики арабских сказок «Тысячи и одной ночи».

В своих политических сатирах — «Семейство Фаджей в Париже» и «Бас­нях для Священного Союза» (1823) — Мур ополчился против реакции, захлестнувшей Европу после разгрома наполеоновской Франции. В этих про­изведениях и европейские монархи, и их клевреты представлены в гротеск­ных, карикатурных образах. Монархическая реакция сковывает Европу — эта идея находит отражение в образе ледяного дворца, символизирующем феодальное мракобесие. Однако сама природа восстает против политиче­ских реакционеров. Растопленный солнечными лучами, дворец гибнет, и мо­гучая река, освободившись от ледяных покровов, увлекает тех, кто в нем на­ходится, в открытое море (стихотворение «Сон», открывающее сборник «Басен»). Политические сатиры «Басен» создавались под влиянием Байрона, с которым поэт сблизился в 1820-е гг. в Венеции.

Наиболее полно талант Мура раскрылся в сочинениях на ирландскую тему. Успех его «Ирландских мелодий» во многом объясняется новатор­ством поэта в сочетании эпического и лирического начал и фольклорны­ми основами цикла. Его замысел родился под влиянием записей старин­ной ирландской музыки, сделанных в 1792 г. на последнем традиционном турнире ирландских арфистов. «Мелодии» представляют собой тексты к этим древним напевам — к изданию прилагались ноты, записанные авто­ром совместно с композитором Стивенсоном. В стихотворениях цикла преломились мотивы ирландских саг («Песнь Фионнгуалы», «Разящий и светлый»), нашли отражение героические страницы ирландской истории («Мы храброму Брайену славу поем», «Мир вам, павшие братья!», «Моло­дой певец»). Славное прошлое страны лишь сильнее подчеркивает ее уни­жение на современном этапе.

Когда бы ты была могучей, величавой,

Свободною страной, какой мечта моя

Тебя рисует, — о, тогда твоею славой

С какою б гордостью стал любоваться я!

Но, радуясь твоей счастливой, славной доле, —

Я и тогда любить не мог бы горячей,

Чем ныне — в дни тоски, уныния и боли,

Тебя, бесценная жемчужина морей.

Пускай ликует враг, поправ твою свободу,

Согнув тебя во прах под тяжестью цепей,

Но чем печальней ты, тем твоему народу,

Страдалица, ты все мучительно-милей.



(Пер. Ю. Доппелъмайер.)

Эти строки из входящего в цикл стихотворения «К Ирландии» позволя­ют понять, почему П. Б. Шелли назвал Мура «нежнейшим лириком» печали Ирландии и ее «музыкальным голосом». «Ирландские мелодии» вдохновили Байрона на создание «Еврейских мелодий». Однако гораздо красноречивее о значении этого цикла говорит тот факт, что многие стихи «Мелодий» Мура стали народными песнями. Это в полной мере относится и к стихотворению «Вечерний звон» из сборника «Национальные песни» (1815), ставшему в пе­реводе И. Козлова русской народной песней.

Ирландскую тему Мур разрабатывал и в художественной прозе. В его повести «Мемуары капитана Рокка» (1824) английское владычество в Ир­ландии описывается как источник ужасных физических и нравственных стра­даний порабощенного народа. Очевидно, что «ирландские» произведения Мура были призваны не только вдохнуть мужество и чувство национальной гордости в сердца ирландцев, но и побудить англичан отнестись с уважени­ем к народу, чьи права они так безжалостно попирали в течение столетий.

Английская поэзия позднего романтизма достигла своих вершин в творчестве А. Теннисона (гл. XI), Р. Браунинга (гл. XII). Однако в про­изведениях Браунинга, а также в творчестве прерафаэлитов (гл. XXVI) заметны и реалистические тенденции.

Английский романтизм породил не только замечательные поэти­ческие произведения. Романтики экспериментировали в области дра­мы (Байрон, Шелли и др.), способствовали развитию эссеистики (Уильям Хэзлитт (1778-1830), Чарлз Лэм (1775-1834), Ли Хант (1784-1859) и др.). В то же время романтики уделяли пристальное внима­ние и роману, о чем свидетельствует творчество В. Скотта (гл. IX) и М. Шелли (гл. VII). Начиная с «Уэверли» Скотта, опубликованного в 1814 г., роман стремительно упрочил свое положение в системе жан­ров английской литературы XIX в., в которой уже к середине сто­летия занимает господствующее место, будучи представлен мно­жеством жанровых модификаций и чутко реагируя на вкусы и настроения общества.

Еще в начале XIX в. в отношении к роману ощущалось влияние классицистической иерархии жанров, согласно которой роман причис­лялся к разряду «низких» и считался пригодным лишь для развлече­ния читателя. Благодаря произведениям В. Скотта отношение к рома­ну коренным образом изменилось: он приобрел познавательное значение, став своего рода легко воспринимающимся историографи­ческим сочинением (об этой функции своих исторических романов Скотт упоминал в предисловиях к «Похождениям Найджела» (1822) и «Пертской красавице» (1828)). Вместе с тем прочно укоренившееся предвзятое отношение к возможностям романа определило двуплановость сюжетов произведений Скотта, где развлекательная романти­ческая фабула должна была стимулировать познавательную деятель­ность читателя при восприятии исторических событий и фактов.

Еще более расширил представление о возможностях романа Т. Карлейль (гл. X), который присовокупил к требованиям развлекательности и познавательности требование изображать в романе по-шекспи­ровски глубокие и значимые конфликты.

Новое отношение к роману вызвало широкое обсуждение вопро­сов, связанных с теорией жанра, ставшего главным объектом исканий английской эстетической мысли и художественной практики XIX в.

1820-1830-е гг. были отмечены вспышкой интереса писателей-роман­тиков к трактату Э. Берка (1729-1797) «Философский взгляд на проис­хождение наших представлений о возвышенном и прекрасном» (1756), о чем свидетельствуют его неоднократные переиздания, осуществляв­шиеся в этот период. Согласно Берку,возвышенное и прекрасное, изоб­ражение которых составляло высшую цель и задачу всякого искусст­ва, не совместимы с обыденностью. Лучшие образцы искусства, воплощающие в себе принцип возвышенного, должны были описы­вать нечто, вызывающее содрогание души читателя: смерть, страда­ния, уродство, тлен и т. п. Аналогичным образом повседневность ис­ключалась из области функционирования прекрасного, которое ассоциировалось с изяществом, утонченностью и необычностью.

Необычайно популярный в 1830-е гг. уголовный, так называемый ньюгейтский роман специализировался на изображении чудовищных кровавых злодеяний, в которых виделись проявления величественно­го, потрясающего душу, и создавал героический ореол вокруг преступ­ных личностей. Традициям этой школы отдали дань Уильям Эйнсворт (1805-1882) — его лучший «ньюгейтский роман» «Джек Шеппард» увидел свет в 1839 г. — и Эдвард Бульвер, лорд Литтон (1803-1873), хотя творчество этих авторов отнюдь не сводится к созданию одних только уголовных романов.

Первые книги Бульвера увидели свет в конце 1820-х гг. Лучший из его ранних романов, «Девере» (1827), был написан под влиянием «готической» традиции, но поражал не столько удивительными приключениями исклю­чительного героя, сколько неожиданностью развязки: в финале романа Де­вере узнавал, что его злым гением был не средний брат, а младший, Обри, всегда старавшийся казаться его преданным и любящим другом, а на самом деле сгоравший от зависти и рожденной ею ненависти к сильному, умному и красивому старшему брату. Не меньшим успехом пользовался и роман «Пе-лам, или Приключения джентльмена» (1828), герой которого, образованный юноша, аристократ с демократическими замашками, делает великосветскую карьеру, весьма иронично характеризуя свое возвышение. Его история по­зволила Бульверу дать яркую и вполне реалистичную картину нравов свет­ского общества. Однако герои последующих романов Бульвера уже не могли столь респектабельно вписаться в жизнь современного общества, и в начале 1830-х гг. писатель обратился в поисках героя к жизни преступного мира, рассматривая проблему преступности в духе романтического протеста про­тив существующего порядка вещей.

Герой романа «Поль Клиффорд» (1830) показан Бульвером как без­условная жертва обстоятельств: «Правительство государства, судебное уло­жение заявляют, что они заботятся обо всех, кто им послушен. Заметьте, если человек голодает, разве вы его накормите, если он наг, разве вы его оденете? А если нет, вы нарушаете правила своего договора с ним и гоните его назад к первобытным законам природы, и вешаете его не потому, что он виноват, а потому, что вы сами оставили его голодным и нагим», — используя терми­нологию Руссо и Годвина, утверждал автор устами своего героя. Поль Клиф­форд, с детства попавший на дно общества, стал преступником после того, как по ложному обвинению в воровстве попал в тюрьму. Позднее мотив вли­яния так называемых исправительных учреждений на моральный облик лич­ности часто будет подниматься в литературе XIX в., достигнув апофеоза в «Отверженных» В. Гюго. Однако Поль Клиффорд — герой по-романтически исключительный. Он одновременно возглавляет шайку разбойников и вра­щается в высшем свете благодаря награбленному богатству, постоянно от­личаясь в лучшую сторону и от подонков общества, и от представителей его элиты. Автор романа не пользуется открывающейся перед ним возможно­стью сделать обвинительные социальные обобщения, хотя и иллюстрирует судьбой Поля глубочайший аморализм современности. Вопреки совершен­ным им грабежам герой представлен благородным человеком, восставшим против тех обстоятельств, которые толкнули его на путь порока.

В своем втором знаменитом уголовном романе «Юджин Эрам» (1832) Бульвер поднимает проблему права личности на восстановление попранной справедливости и последствий попыток осуществления этого права. Моло­дой ученый Эрам, испытывая острую нужду в средствах для научных заня­тий, становится соучастником ограбления и убийства матерого преступни­ка. С одной стороны, Эрам совершает дважды благое дело: избавляет мир от негодяя и способствует прогрессу науки, но, с другой стороны, при этом он переступает нравственную черту. Кроме того, героем руководит не только альтруистическое желание уничтожить один из источников зла, ему не чуж­ды чисто эгоистические устремления, и джентльмен, ставший преступни­ком, заслуживает возмездия. Романтическая идеализация преступных лич­ностей имела место и в других сочинениях Бульвера, например в написанном под несомненным влиянием «Отца Горио» Бальзака романе «Ночь и утро», где пара Филип Бофор —Уильям Готри напоминает бальзаковских Растинь-яка и Вотрена.

С середины 1830-х гг. Бульвер начинает отходить от идеи романтическо­го бунтарства. Разочарование писателя в действительности углубляется, и автор отворачивается от современности, обращаясь к жанру исторического романа. Его исторические произведения — «Последние дни Помпеи» (1834), «Риенци, последний римский трибун» (1835), «Последний барон» (1843), «Га­рольд, последний из саксонских королей» (1848) — проникнуты мотивом упадка и гибели, будь то гибель античной культуры, демократической сво­боды в Древнем Риме, английской феодальной аристократии во время вой­ны Алой и Белой розы (1455-1485) или же саксонской знати под натиском норманнов в XI в. Как исторический романист Бульвер ориентировался на произведения Скотта, но ему не хватало той широты философского осмыс­ления событий, которая была свойственна Скотту.

Среди исторической прозы Бульвера особое место занимает роман «Занони» (1842), в котором события Великой французской революции ин­терпретируются в мистико-фантастическом ключе. Идеал поведения, пред­лагаемый писателем, заключается в абстрагировании от современных политических событий, как это делают в романе мудрые розенкрейцеры. С темой революции, также изображаемой как плебейская вакханалия, был связан и последний, оставшийся незавершенным, роман Бульвера «Парижане» (1873), писавшийся по следам событий Парижской коммуны. От «Занони» с его го­тическими мотивами тянутся нити к чисто фантастическим сочинениям Бульвера. Наиболее яркая из них — повесть «Странная история» (1862), сю­жет которой предвосхищает «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда: с помо­щью магии жестокий, порочный старик с душой монстра перевоплощается в очаровательного юношу, безудержно стремящегося к счастью и принося­щего в жертву своему эгоизму ни в чем не повинных людей.

Вместе с тем в 1840-1870-е гг. Бульвер отдал дань и реалистическим тра­дициям. Под влиянием творчества Диккенса и Теккерея писатель обратился к изображению современных быта и нравов, однако полностью не преодо­лел своих романтических взглядов на мир. В романе «Кэкстоны, семейный портрет» (1849) Бульвер противопоставил современности прошлое, храни­телем традиций которого сделал главу семейства Роланда Кэкстона. От нос­тальгии по былому Бульвер перешел к охранительной позиции по отноше­нию к факторам прогресса и в «Моем романе» (1853) высказался против чрезмерного преклонения перед разумом и наукой, противопоставив им ре­лигию. Наиболее зрелым в реалистической оценке современности романом Бульвера является «Кенелм Чиллингли» (1873), герой которого, молодой джентльмен, отличающийся умом, честностью и порядочностью, не может добиться житейского успеха из-за неспособности идти на компромиссы с собственной совестью.

Антиподом «ньюгейтского романа» был салонный роман, также в духе учения Берка отождествлявший прекрасное со светским образом жизни, лишь в нем находя требуемое изящество и изысканность. После окончания антинаполеоновских войн в Великобритании заявили о себе немало разбогатевшие на военных поставках нувориши, стремившие­ся проникнуть в аристократические круги и разделить с ними власть в стране. Салонный роман, именовавшийся также «романом школы се­ребряной вилки/ложки», откликнулся на запросы этого слоя населения, желавшего как можно больше узнать о жизни высшего общества. В свою очередь кровная и финансово-промышленная аристократия с любопыт­ством и благосклонностью относилась к произведениям, в которых высшее общество изображалось в идеализированных тонах, а возвы­шенное и прекрасное отождествлялось со светским образом жизни.

Между тем бурные события английской истории 1830-1840-х гг. решительным образом изменили спектр проблем и характер их осве­щения в литературе.

После окончания антинаполеоновских войн Британия столкнулась с целым комплексом серьезнейших внутренних проблем, обострение которых способствовало росту политизированности населения.

Британцы полагали, что окончание наполеоновских войн откроет широкие возможности для сбыта накопленных за их время товаров в Европе. Однако Европа была разорена войнами, и британская промыш­ленная продукция не находила сбыта. В 1815 г. как экспорт, так и импорт товаров в Британию сократился. Экономический кризис пере­производства усугублялся избытком рабочей силы на рынке труда: с войны вернулись 30 тыс. человек, нуждавшихся в трудоустройстве. Это обстоятельство позволяло удерживать зарплату на низком уровне. Обстановка в стране становилась взрывоопасной. Выдвижение в 1815 г. нового законопроекта, запрещавшего ввоз в страну дешевого зерна в интересах его британских производителей, и принятие этого «хлебно­го» закона вызвало массовые бунты. Продолжались выступления луд­дитов, участников движения разрушителей станков, видевших в ма­шинах конкурентов, лишавших их доходов и рабочих мест. В 1819 г. волна массовых выступлений с требованиями отмены «хлебных» за­конов и проведения парламентской реформы прокатилась по север­ным и центральным графствам Англии. 16 августа 1819 г. 80 тыс. митингующих манчестерцев были атакованы конными войсками, в ре­зультате чего одиннадцать мирных жителей были убиты и около че­тырехсот человек получили увечья. Принятые в ноябре того же года законы фактически оправдывали совершенное преступление: был раз­решен насильственный разгон массовых собраний, запрещались ми­тинги и уличные шествия, принимались решительные шаги по уду­шению свободы печати. Этими драконовскими мерами удалось подавить нараставший общественный протест, однако острота поло­жения в стране притупилась и за счет относительного оживления про­изводства. Британия все еще оставалась самой развитой промышлен­ной державой мира: в 1833 г. валовой объем производства британской хлопчатобумажной промышленности превышал совокупные анало­гичные показатели промышленности США и Франции.

В 1830-е гг. Британия вступила в полосу очередного экономического кризиса. Напряженность в обществе подогревалась Июльской революцией во Франции, все громче звучали требования проведения пар­ламентской реформы. В результате принятия 7 июня 1832 г. закона о выборах количество лиц, обладающих избирательным правом, воз росло с 220 до 670 тыс. человек, в то время как население страны составляло 14 млн человек. Были упразднены 56 «гнилых местечек», а еще 30 было предоставлено право выдвигать не двух, а только одного депутата в парламент. Одновременно создавались 42 новых избирательных округа в крупных промышленных городах, а графства получили возможность дополнительно посылать в парламент 65 депутатов. В то же время новый закон о выборах изменил политический баланс между палатами парламента. Возросли полномочия выборной палаты общин, а упразднение «гнилых местечек» лишило лордов воз можности эффективно контролировать состав нижней палаты. Бур жуазия фактически превратилась в господствующий общественный класс. При этом абсолютное большинство населения осталось ущемленным в правах, что привело к массовому разочарованию в парламентаризме, которое лишь возросло после принятия в 1834 г. очередной поправки к закону о бедных.

По старому закону о бедных неимущим давали вспомоществова­ние или же определяли их в работные дома, содержавшиеся на сред­ства приходов. Однако в начале XIX в. приходы обеднели настолько, что содержание благотворительных учреждений оказалось для них не­посильным бременем. По новому закону о бедных ни один из трудо­способных нищих не мог получать приходские деньги, оставаясь дома, т. е. его вынужденно переселяли в работный дом, где он был обязан оправдывать свое существование тяжелым низкооплачиваемым тру­дом и соблюдать палочную дисциплину. При попадании в работные дома семьи разлучались, чтобы не плодить новых нахлебников обще­ства, и обитатели этого «благотворительного» заведения фактически становились пожизненными узниками, ибо не имели возможности за­работать на самостоятельное существование, поэтому перспектива по­пасть в работный дом казалась людям такой страшной. Несмотря на широкие протесты и выступления христианских филантропов в за­щиту бедняков, к 1840 г. новый закон о бедных был введен как в горо­дах, так и в сельских местностях Британии.

Новый закон о бедных явился, по существу, претворением в жизнь идей Томаса Мальтуса (1766-1834), который в «Опыте о законе наро­донаселения» (1798) высказал опасение относительно возможности возникновения избыточного населения в случае повышения уровня жизни беднейших слоев населения. По логике Мальтуса, улучшение положения бедняков неминуемо привело бы к общенациональной катастрофе, увеличив общее число смертей и страданий.

Идеи Мальтуса получили развитие в экономических и юридиче­ских трудах Джереми (Иеремии) Бентама (1748-1832), крупнейшего идеолога утилитаризма, доказывавшего, что принцип эгоистической пользы, соблюдаемый каждой личностью, ведет к благу большинства нации, и утверждавшего эгоизм и культ частной собственности в ка­честве основных условий социального прогресса.

Попытку примирить принципы буржуазного утилитаризма с хри­стианским гуманизмом сделал экономист и философ Джон Стюарт Милль (1806-1873). Вслед за Бентамом он утверждал, что главный постулат его теории — достижение максимального благополучия мак­симально большим числом людей, но при этом Милль отстаивал прин­цип альтруизма. Его не устраивала концепция человека-эгоиста, за­ботящегося исключительно о собственном благе; Милль доказывал, что необходимо правильно воспитывать людей, настраивая их на за­боту об общественном благополучии. Неоспоримой истиной для Милля был евангельский завет, предписывавший человеку поступать с другими так, как ему хотелось бы, чтобы поступали с ним.

Голословные рассуждения о стремлении к общественному благу не могли дать облегчения тем, кого буржуазные либеральные теоретики приносили в жертву призрачному «благу для большинства». В конце 1830-х гг. тяжелые условия жизни трудящихся вызвали к жизни чар­тизм — специфически английскую форму народного протеста против нищеты, эксплуатации и бесправия, оформившуюся под влияни­ем идей утопического социализма. Начало движению положила создан­ная высококвалифицированным мастером-краснодеревщиком Уиль­ямом Ловеттом «Лондонская Ассоциация рабочих», от имени которой в мае 1833 г. Ловетт и Фрэнсис Плейсот обнародовали «Народную хар­тию» («Пиплз Чартер»), давшую название всему движению. Сторон­ники хартии, чартисты, требовали всеобщего избирательного права для мужчин, равенства избирательных округов, подразумевавшего ликвидацию «гнилых местечек», ежегодных парламентских выборов, их проведения на основе тайного голосования, а также отмены иму­щественного ценза для выдвижения кандидатуры на парламентских выборах и выплаты парламентариям заработной платы за депутатс­кую деятельность. За год свою подпись под документом поставили 1,28 млн британцев, однако в июле 1839 г. парламент отклонил хартию, что вызвало выступления недовольных по всей стране.

В 1840 г. в Манчестере возникла Национальная чартистская орга­низация, представлявшая собой первую в стране массовую рабочую партию. Под второй петицией в поддержку хартии подписались уже 3,3 млн человек, но и она была отвергнута парламентом. После много­численных стихийных выступлений рабочих в 1842 г. чартистское дви­жение пошло на спад. Парламент отверг и третью петицию, на подав­ление недовольных были брошены правительственные отряды, а лидеры движения подверглись репрессиям. Вследствие этих суровых мер, а также в результате стабилизации экономики после 1848 г. чар­тизм перестал играть заметную роль в общественно-политической жизни страны.

В условиях «бурных» 1830-х и «голодных» 1840-х гг. английские пи­сатели должны были с неизбежностью обратиться к актуальной проблематике, и с конца 1830-х гг. в творчестве английских романи­стов ведущее место заняла современная тема. Тон здесь задал Бенджа­мин Дизраэли (1804-1881) — создатель английского социально-поли­тического романа.

Сын известного литератора, Дизраэли с юных лет увлекался политикой, в зрелые годы достигнув вершины британского политического олимпа: в 1868 и 1874-1880 гг. он был премьер-министром Великобритании и пользовался большим авторитетом в стране. Однако прежде он успел снискать славу как романист и не оставлял литературных трудов даже в период расцвета своей политической деятельности.

Важную роль в судьбе Дизраэли-писателя сыграл друг семьи издатель Меррей, известный прежде всего тем, что занимался литературными делами Байрона. Любовь к поэту сблизила Меррея и молодого Дизраэли, которому даже удалось склонить Меррея к изданию совместной газеты «Репрезента-тив», просуществовавшей, правда, всего с января по июль 1826 г. включи­тельно. В эти же месяцы Дизраэли дебютировал как писатель, опубликовав роман «Вивиан Грей». Ранние романы Дизраэли — «Вивиан Грей» (1826) и его продолжение, увидевшее свет год спустя, «Молодой герцог» (1831), «Контарини Флеминг» (1832) и «Алрой» (1833) — были созданы в русле тради­ции салонного романа, однако писатель затронул в них серьезные социальные проблемы. Интересны они и своим выраженным автобиографическим ха­рактером, который автор сам подчеркнул в дневниковой записи 1833 г.: «Мои книги — это выражение моих чувств. В "Вивиане Грее" я нарисовал мои ди­намичные и честолюбивые цели. "Контарини Флеминг" показывает разви­тие моей поэтической натуры».

Герой «Вивиана Грея» — самого известного из «автобиографических» ро­манов Дизраэли — молодой честолюбец плебейского происхождения, уве­ренный в собственной исключительности и намеренный влиться в высшее общество, добившись признания путем политической деятельности. Его оружием служит гибкий ум, которого так не хватает многим влиятельным лицам. Вивиан намерен сделать таких людей пешками в сложной игре, заста­вив их действовать в его интересах. Прежде всего Грей подчиняет себе неда­лекого маркиза Карабаса, заставив присутствовавших в доме его отца гос­тей поверить, что в сказанной милордом глупости таится сокровище здравомыслия. Благодарный и польщенный маркиз охотно идет на сближе­ние с юношей. «Поразительно совершенный», по мнению маркиза, Грей лег­ко находит путь к сердцам домочадцев и приятелей Карабаса. Так вырисовы­вается круг лиц, которым амбициозный молодой человек предлагает создать политическую партию. В случае ее победы на выборах все заинтересованные лица окажутся в крупном выигрыше. Методы, которыми действует Вивиан Грей, — расчет, лесть, угодничество — можно назвать низкими, но они за­кономерны, так как, по словам одного из персонажей, Кливленда, которого Вивиан благоразумно прочил на роль лидера своей партии, «в политике нет честности» и «нет такого предательства и такой низости, на которые не была бы способна политическая партия». Пытаясь ретроспективно осмыслить пройденный им путь, Грей честно признает мотивы своего поведения, не стыдясь их на том основании, что он вообще живет в «виновном» веке.

Уже в первом романе Дизраэли возникает тема политической деятельно­сти, а также концепция общества, которой писатель-политик будет верен на протяжении всей своей жизни. Для него низшие классы — это безликая тол­па, которой противопоставляются избранные лидеры из высших слоев об­щества. Как отметил Дизраэли в одном из писем 1830 г., «чтобы управлять людьми, нужно либо превосходить их интеллектуально, либо презирать их».

К ранним романам Дизраэли примыкают любовные романы «Генриетта Темпл» (1837) и «Венишия, или Дочь поэта» (1837). В первом из них отрази­лись перипетии трехлетних отношений автора с Генриеттой, леди Сайке, а в «Венишии» героями любовных авантюр оказались любимый автором Бай­рон и Шелли, обстоятельства жизни которых были истолкованы весьма воль­но. В целом любовные романы Дизраэли представляют собой довольно ба­нальные произведения, нацеленные на коммерческий успех, и уступают по уровню более ранним произведениям.

1837 г. в судьбе Дизраэли был переломным: с пятой попытки ему все же удалось пройти в парламент от партии консерваторов. Однако в парламенте он повел себя весьма самостоятельно, в некоторых вопросах разойдясь с позицией своей партии. В частности, он выступил с критикой предлагаемых ею поправок к закону о бедных и против репрессий по отношению к чарти­стам. В начале 1840-х гг. он сблизился с группой молодых тори — Фредериком Фарбером, лордом Джоном Мэннерсом, Александром Бейли-Кокрейном и др. Молодых людей объединяли как политические взгляды, так и литера­турные пристрастия. Все они преклонялись перед Байроном и подражали ему как в поведении, так и в литературном творчестве. Эта молодежь проте­стовала против утилитаризма, все больше проникавшего в жизнь британ­ского общества, выражая свое неприятие современности богемным, эпати­рующим образом жизни. В противовес перспективе буржуазного развития страны они выдвигали идею возврата к улучшенному патриархальному фео­дализму, основанному на мирном сосуществовании занимающей команд­ные высоты аристократии и народа. Эта группа получила наименование «Молодая Англия», и Дизраэли стал ее лидером.

«Молодая Англия» выступала за укрепление традиционных социальных и религиозных основ общества, против отрицательных сторон индустриа­лизации, и прежде всего — против усугубляемой ею нищеты. Идеи «Моло­дой Англии» были изложены Дизраэли в первом английском социально-по­литическом романе «Конингсби» (1844), воспринятом читателями как манифест младоангличан и открывшем зрелый период творчества Дизраэ­ли. Особую пикантность «Конингсби» придавали действие, разворачиваю­щееся в современной Англии, и остроумные выпады автора против своих политических оппонентов, упоминаемых в романе под своими настоящими именами.

История Гарри Конингсби, внука маркиза, — лишь предлог для поста­новки серьезного политического вопроса о том, какой должна быть поли­тика «Молодой Англии». Устами главного героя Дизраэли выражает соб­ственные идеи: «Мы не собираемся производить новых герцогов или подготавливать старых баронов. Мы намерены установить великие принци­пы, которые смогут поддержать страну и обеспечить счастье народу». По­добно немецкому романтику А. фон Арниму, Дизраэли считал, что движу­щей силой общественных преобразований может быть только молодежь, ибо «почти все великое в этом мире было осуществлено молодыми». Разделяя, как и Т. Карлейль, популярное в 1840-е гг. представление о том, что историю творят отдельные героические личности, Дизраэли вносит в эту концепцию «младоанглийский» нюанс: творцами истории должны выступать молодые.

В своем втором социально-политическом романе «Сибил» (1845) Дизраэли не только углубляет критику существующей политической системы го­сударства, но и затрагивает проблему чартизма. Если в «Конингсби» писа­тель раскрыл тему политического положения в стране, то в «Сибил» он сделал дальнейший шаг, рассмотрев положение народа. По словам Дизраэли, в Британии «королева царствует над двумя нациями». Имущие и неимущие слои населения разделены непреодолимой пропастью, живя словно в разных ми­рах: «Между ними нет взаимоотношений. Им неизвестны привычки друг друга, мысли, чувства, как если бы они жили в разных уголках земного шара или обитали на разных планетах. Они формируются различным воспитани­ем, питаются различной пищей, ведут себя по-разному и управляются раз­личными законами». При этом богатые продолжают богатеть, пожиная пло­ды трудов бедных и высасывая соки из колоний.

Герои романа — братья, лорд Мэйрни и Чарлз Эгремонт. Если первый черств душой и погряз в цинизме, то второй обладает благородным умом и добрым сердцем. Судьба Чарлза решилась при встрече с Сибил Джерард, дочерью управляющего текстильной фабрикой. Девушка исполне­на сочувствия к рабочим, жизнь которых знает не понаслышке. Под вли­янием любви к Сибил Чарлз ставит перед собой возвышенную цель: ис­править существующее общественное зло. Надежды героя отражают политические устремления «Молодой Англии» и связаны как с упрочени­ем роли монархии в политической системе страны, так и с политической активностью молодого поколения, на которое возлагается ответствен­ность за будущее нации.

За «Сибил» последовали роман «Танкред» (1847) и политическая биогра­фия «Лорд Джордж Бентинк» (1851). Поглощенный собственной политиче­ской деятельностью, Дизраэли почти на два десятилетия оставил литератур­ные труды. Его следующий роман, «Лотер», увидел свет лишь в 1870 г. Последний завершенный роман Дизраэли, «Эндимион», был опубликован в 1880 г. Параллельно писатель публиковал и книги-размышления. В поздних сочинениях Дизраэли остался верен идеалам «Молодой Англии». Однако «Эндимион» отличался от предыдущих его сочинений новым отношением к сущности крупнейших политических партий Британии, выразившемся в пол­ном отсутствии критики партии вигов: по Дизраэли, и либералы, и консер­ваторы-тори в равной мере преследуют собственные интересы, отстаивая их в политической борьбе.

Произведения классиков реализма XIX в. — Ш. Бронте (гл. XIII), Ч. Диккенса (гл. XIV), Э. Гаскелл (гл. XV) и У. М. Теккерея (гл. XVI) — отличает острая социально-критическая пафосность. Всю силу сво­его таланта выдающиеся романисты направили на то, чтобы заста­вить современников ужаснуться состоянию общества и попытаться исправить его к лучшему. Если Диккенсу и Гаскелл ближе были про­поведнические тенденции и идеи христианского милосердия, опреде­лившие этическое содержание их романов, то Теккерей пытался ис­коренять недостатки посредством бичующей ювеналовой сатиры и доходящей до сарказма иронии, а Ш. Бронте стремилась утвердить идеал независимой, самоценной личности, само существование ко­торой служило бы образцом для подражания и невысказанным от­крыто упреком читателям-современникам.

В творчестве этих авторов утверждаются эстетические принципы реализма XIX столетия, появляется герой нового типа, так называе­мый маленький (в противовес титаническому герою-бунтарю эпохи романтизма) человек, пришедший в роман непосредственно из жиз­ни. Герои английского реалистического романа XIX в. определяются не только социальной средой или врожденными задатками; их судь­бы, как и судьбы романтических героев со времен Скотта, зависят от исторической обстановки их существования. Усложняется интерпре­тация процесса взаимодействия героя с окружающим миром. Исполь­зуя каноны семейно-бытового романа и романа воспитания, столь популярные в творчестве просветительских реалистов XVIII в., анг­лийские авторы середины XIX в. углубленно исследовали внутренний мир своих героев, интенсивно разрабатывая приемы психологического письма и подготавливая почву для возникновения собственно психо­логического романа. В романе Теккерея «История Пенденниса» (1850) появился и первый в истории английского реализма рефлектирующий герой — Артур Пенденнис.

Английским реалистам середины XIX в. была присуща дидактиче­ская направленность творчества. Как тенденция дидактизм сохранил­ся и в реалистическом романе более поздних лет. Все реалисты XIX столетия разделяли высказанное Дж. Ст. Миллем суждение о том, что будущее Англии зависит от нравственного уровня ее народа, и все они верили, что судьбу нации решает высокая мораль абсолютного большинства, а не исключительные нравственные качества отдельных выдающихся личностей.

1837-1901 гг. в истории Великобритании — это период правления королевы Виктории, хотя понятие «викторианская эпоха» обычно включает в себя вторую половину XIX в., оставляя за рамками первые тринадцать лет царствования знаменитой королевы. Однако Диккен­са, Теккерея, Бронте и Гаскелл принято относить к писателям викто­рианской эпохи.

Спад рабочего движения после 1848 г. сопровождался в Англии периодом нового подъема буржуазии. В 1847 г. был принят закон, ограничивший рабочий день для детей и женщин 10 часами; факти­чески же это означало и аналогичное сокращение рабочих часов для мужчин, так как предпринимателям было невыгодно продолжать ра­боту фабрик только при наличии взрослых работников мужского пола. 1850-е гг. стали периодом наибольшего расцвета британского до­монополистического капитализма, характеризующимся устойчивым ростом дохода предпринимателей за счет колониальной экспансии. В 1852 г. англичане захватили Нижнюю Бирму, в 1856 г. начали войну против Ирана, которую, впрочем, британское правительство было вынуждено свернуть из-за того, что войска потребовались для наве­дения порядка в взбунтовавшейся Индии. В 1858 г. кровавым разгро­мом восстания сипаев завершилось покорение Индии, начавшееся фактически еще в 1600 г., когда была основана Ост-Индская компа­ния. Одновременно Великобритания в союзе с Францией Наполео­на III, венценосного друга королевы Виктории, вступила в войну про­тив Китая (1856-1860), навязывая этой стране кабальные условия мирного договора. Стремление к господству в районе Босфора и Дар­данелл, сулившее баснословные прибыли, подтолкнуло Англию к вой­не с Россией (1853-1856), целью которой было не только ослабление влияния России на Черном море, но и ее частичное расчленение. В пос­ледующие десятилетия Британия также проводила политику, направ­ленную на сдерживание русского влияния на Балканах.

Символом прочности и величия Британской империи в виктори­анскую эпоху стала Великая выставка 1851 г. —первая всемирная про­мышленная выставка, проведенная в Лондоне в специально возведен­ном для этой цели Хрустальном дворце, который своими чугунными арочными конструкциями и стеклянными панелями предвосхитил особенности архитектурного стиля модерн. Выставка работала на про­тяжении многих лет. Посетивший ее летом 1862 г. Ф. М. Достоевский, уже подготовленный более чем десятилетие раздававшимися востор­женными отзывами о ней, тем не менее оставил красноречивые вос­поминания: «.. .выставка поразительна. Вы чувствуете страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших со всего мира в единое стадо; вы сознаете исполинскую мысль, вы чув­ствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа торжества. Вы даже как будто начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были незави­симы, но вам отчего-то становится страшно. "Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал? — думаете вы. — Не конец ли тут? Не это ли, и в самом деле, «едино стадо». Не придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и занеметь окончательно?" Все это так торжественно, победно и гордо, что вам начинает дух теснить. Вы смотрите на эти сотни тысяч и на эти миллионы людей, покорно те­кущих сюда со всего земного мира, людей, пришедших с одной мы­слью, тихо, упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и вы чувствуете, что тут что-то окончательное совершилось, совер­шилось и закончилось. Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из Апокалипсиса, воочию соверша­ющееся». Демонстрация экономического триумфа Англии была впе­чатляющей и вызвала не только восторг, но и сознание бессилия от­дельного человека перед этим колоссальным могуществом.

Сказочное богатство Британии обеспечивало ей господствующее положение на мировом рынке — наличие обширных колоний и раз­витого промышленного производства создавало предпосылки для превращения державы в крупнейшего торгового монополиста. Вик­торианская буржуазия приписывала себе эти заслуги, всячески стре­мясь упрочить свое господствующее положение в обществе. Не слу­чайно ведущий представитель официальной историографии Томас Бабингтон Маколей (1800-1859) в своей «Истории Англии от восше­ствия на престол Иакова II» (1849-1855) оценил историю страны по­сле «Славной революции» 1688-1689 гг. как историю умственного, нравственного и даже физического совершенствования нации. При­шедшая к власти буржуазия стремилась доказать свое лидерство не только в области экономики и политики, но и в области морали, лице­мерно насаждая строгие этические нормы, которые в то же время по­всеместно нарушались. Так, стремление казаться респектабельным в этот период подменяет понятие «быть достойным уважения». Лицемерную викторианскую мораль большей частью не исповедовали ни в относи­тельно малой аристократической верхушке общества, ни в широких народных массах. Тем не менее, поскольку большинство читающей на­ции составлял «средний класс», непосредственный носитель этой мора­ли, писатели-викторианцы, борясь с лицемерием и фальшью, все же были вынуждены учитывать его запросы. Именно в угоду этой категории читателей со страниц романов самым решительным образом изго­нялось все, что могло шокировать чопорных викторианцев, и реали­стический роман середины XIX в. поневоле избегал описаний чувств и страстей, за исключением случаев достойнейших их проявлений.

Уверенное продвижение страны по буржуазному пути развития вы­зывало у многих людей сомнения в возможности изменить что-либо в существующем порядке вещей. На смену желанию выявить пороки об­щественного механизма и подтолкнуть мир к их искоренению в лите­ратуру приходят апатия, разочарование, неверие в самую возможность постижения законов человеческого бытия. Поздние произведения Тек-керея (1850—1860-е гг.) с их стремлением к скрупулезной точности в отражении реальности дали толчок к развитию так называемого обы­денного, или бытового, реализма, представленного прежде всего твор­чеством Джордж Элиот (гл. XIX) и Энтони Троллопа (гл. XVII), которо­го современники называли «малым Теккереем». Традиции английской реалистической прозы в творчестве этих авторов сочетаются с ощути­мым влиянием идей ведущих английских философов-позитивистов — Герберта Спенсера (1820-1903), Джорджа Генри Льюиса (1817-1878), в меньшей степени — Генри Томаса Бокля (1821-1862).

Высокая степень механизации, достигнутая в Англии еще в конце XVIII — начале XIX в. (когда были изобретены паровой двигатель и железная дорога, новые промышленные механизмы, телеграф и т. д.), стимулировала дальнейшие научные открытия середины XIX в. Гор­достью британской науки в этот период стали астроном Джон С. Адаме, геологи Родерик Мёрчисон и Адам Сэджвик; славу снискали медицин­ские исследования Дж. Симпсона и Дж. Листера, физические опыты М. Фарадея. Однако особенно бурно развивались ботаника и зооло­гия. Во все концы земного шара отправлялись экспедиции, проводи­лась классификация собранного ими материала. В одной из таких экспедиций принял участие и молодой Ч. Дарвин, впоследствии выд­винувший теорию эволюции видов и борьбы за существование, явив­шейся причиной исчезновения нежизнестойких видов растений и жи­вотных. В 1859 г. увидела свет книга Дарвина «Происхождение видов». Идея вечного развития не была новой, ее предвосхищали еще древне­греческие философы, в XVIII столетии ею занимался И. Кант, затем ее разрабатывал Ж. Б. Ламарк.

В своей первой книге «Социальная статистика» (1850) Дарвин ут­верждал, что современные виды флоры и фауны путем длительных эво­люционных изменений произошли от более простых организмов. Труд Дарвина был воспринят неоднозначно. Книга получила резкое осужде­ние церкви. В то же время зачастую ее суть сводили к упрощенному и неверному тезису о происхождении человека от обезьяны. Вместе с тем теория Дарвина, казалось, научно обосновывала принцип техническо­го и культурного прогресса, который до этого оставался философской абстракцией. Если слепые силы природы сумели создать такой слож­ный механизм, как Вселенная, если они способствовали появлению homo sapiens, то теперь, когда человечество узнало об эволюции, прогрессе и возможности ускорить его, общество должно было развиваться все быстрее. Этот вывод вселял в викторианцев известный оптимизм.

Критикуя ошибки и недостатки своего века, викторианцы полага­ли возможным исправить их с помощью грандиозной реформы об­щества, которую можно осуществить через усовершенствование от­дельной личности. Они не могли рассматривать свою эпоху как неподвижное и неделимое целое, которое допустимо было бы охарак­теризовать одним емким определением. Идея постоянного движения, вечного развития, предложенная Дарвином, настолько пропитала фи­лософскую мысль второй половины XIX в., что практически ни один серьезный мыслитель не избежал ее воздействия.

Распространяя действие законов природы на человеческое обще­ство, Спенсер выдвинул концепцию общества как единого биологи­ческого организма, уподобив различные его классы специализирован­ным органам и доказывая, что общественное благополучие в целом зависит от правильной работы отдельных органов и гармоничного соответствия между ними. Такая теория устанавливала неизбежность классового и расового неравенства. Под влиянием эволюционной те­ории развития Дарвина Спенсер полагал, что коренные изменения в общественном организме могут произойти лишь длительным эволю­ционным путем, утверждая тем самым незыблемость современного состояния общества на протяжении обозримого исторического буду­щего. К аналогичным выводам приводили и теоретизирования Бок-ля, считавшего цивилизацию функцией, определяемой природными (географическим, климатическим и т. п.) факторами. Опираясь на идеи французского позитивиста О. Конта, Дж. Г. Льюис полагал, что на со­временном этапе развития знания как наука, так и искусство должны сосредоточиться на изучении конкретных, единичных явлений, не пре­тендуя на вскрытие связей между ними.

Представление о плавном эволюционном изменении общественной жизни как будто бы подкреплялось практикой: сокращалась длитель­ность рабочего дня, а в августе 1868 г. вступил в действие новый закон о выборах, по которому впервые избирательное право получили достиг­шие совершеннолетия представители рабочего класса (двое первых ра­бочих-депутатов, А. Макдональд и Т. Барт, были избраны в парламент в 1874 г.). В 1870-1880-е гг. совершенствование политической системы государства продолжалось. В 1872 г. было введено тайное голосование на выборах в парламент, в 1883 г. был принят закон против подкупа из­бирателей, а в 1884 г. — законодательно закреплен принцип «один че­ловек — один голос», прежде постоянно нарушавшийся. Еще год спус­тя страна была разбита на избирательные округа по численности населения, что создавало основу для более справедливого представи­тельства народа в парламенте страны. Одновременно в английской политической жизни установилась двухпартийная система, породившая чередование у власти консерваторов и либералов. Теперь для победы на выборах обе партии активно устремлялись «в народ», заложив принци­пы работы с избирателями, не утратившие актуальности и в наше вре­мя. В то время такие явные успехи в демократизации общества не вели к качественному изменению жизни нации. Это объясняет, почему в по­следние десятилетия XIX в. в творчестве писателей-реалистов все от­четливее слышна безысходно-трагическая тональность, в которую окрашены повествования о столкновениях личности с косным викто­рианским обществом. Наиболее мощно тема разлада человека со сре­дой, к которой он принадлежит и диктат которой он ощущает, пред­ставлена в творчестве Дж. Мередита (гл. XX) и Т. Харди (гл. XXII). В русле классической реалистической сатиры создавал свои произведения С. Батлер (гл. XXI), нацеливая их против бытового и религиозного ли­цемерия викторианцев.

Ощущение трагизма бытия побуждало художников второй поло­вины XIX в. искать душевного отдохновения в отвлеченной от круп­ных социальных проблем и драматических конфликтов обстановке. Многие романисты второй половины XIX в. активно пытались пре­одолеть свойственный творчеству их предшественников дидактизм, придать роману занимательность, вытесненную в последние десяти­летия серьезной социальной, политической и нравственной пробле­матикой. Так, развивая в целом традиции Диккенса и не чураясь со­циально значимых тем, У. Коллинз (гл. XVII) стремился увлечь своих читателей, заинтриговать их, порой отступая от главного для реализ­ма принципа следования жизненной правде в угоду игре воображе­ния. Еще более явный интерес к загадочному и необычайному наблю­дается в творчестве писателей-неоромантиков — Р. Л. Стивенсона (гл. XXIII), Дж. Конрада (гл. XXIV), А. Конан Дойла (гл. XXV), близ­кого к ним Р. Киплинга (гл. XXVIII). Огромное влияние на большин­ство авторов приключенческих романов конца XIX — начала XX в. ока­зало творчество Джорджа Альфреда Генти (1832-1902).

[…]

В последней четверти XIX столетия Британия столкнулась с труд­ностями, которые еще невозможно было предсказать во времена Ве­ликой выставки. Шло активное расселение британцев по многочис­ленным колониям — Британская империя действительно могла гордиться тем, что над ней никогда не заходит солнце, поскольку ее владения лежали во всех частях света. С одной стороны, политика ко­лонизации должна была способствовать росту могущества метропо­лии, но, с другой стороны, при этом создавались предпосылки для ин­вестирования британских средств именно в колонии. Если в 1870 г. за рубежом было инвестировано около 800 млн фунтов стерлингов, то к 1885 г. эта сумма возросла в четыре раза. Желание получить быструю прибыль в колониях удерживало от инвестиций в собственно британ­скую промышленность. В результате гораздо позже вступившие на путь промышленного развития Соединенные Штаты и Германия, где изначально в производстве использовались более прогрессивные тех­нологии, стали уверенно догонять промышленность Британии, весь­ма устаревшую и нуждавшуюся в технической модернизации, невоз­можной при хроническом отсутствии капиталовложений. Развитие военно-морского флота в Германии и германские имперские амбиции грозили подорвать сложившийся в мире баланс сил.

На этом фоне становятся понятными усилия Британии по укреп­лению своих колониальных владений. Центром британских азиат­ских колоний являлась Индия, и в 1876 г. королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. В дальнейшем колониальная экспансия Британии в Азии и на Ближнем Востоке оправдывалась желанием защитить Индию от якобы существовавших амбиций Рос­сии. Английским певцом Индии стал Р. Киплинг, а тема англо-рус­ского противостояния в Азии нашла яркое выражение в его романе «Ким».

Одновременно продолжалась британская колонизация Африки. Считая Индию жемчужиной империи, британское правительство было крайне заинтересовано в улучшении сообщения между метрополией и восточными колониями. Начав с приобретения крупного пакета ак­ций компании по строительству Суэцкого канала (он был открыт в 1869 г.), в 1882 г. Британия оккупировала Египет и сохраняла контроль над Суэцким каналом вплоть до 1956 г., потеряв его лишь через четы­ре года после того, как Египет обрел независимость. Вскоре после ок­купации Египта британцы захватили и Судан. К этому времени в Бри­тании грезили о создании сплошного коридора из подконтрольных территорий в Африке, который соединил бы Египет с мысом Доброй Надежды. Одним из самых пылких энтузиастов этого проекта был премьер-министр Капской колонии (Британия получила ее после окон­чания войны с наполеоновской Францией в 1815 г.) Сесил Роде (1853-1902), именем которого была названа Родезия. Именно в связи с реа­лизацией этого плана разразилась англо-бурская война 1899-1902 гг., хотя необходимо отметить, что первое военное столкновение британцев с бурами произошло в 1880-1881 гг. Конфликты между двумя груп­пами белых колонистов унесли около 60 тыс. жизней. Хотя победа до­сталась британцам, победители были вынуждены предоставить бурам самоуправление, а мировое общественное мнение в этом конфликте оказалось не в пользу Британии.

Африканские политические проблемы, смелые путешествия Дави­да Ливингстона в сердце Африки получили отражение и в литературе. Тема освоения Африки наиболее ярко воплотилась в романах Генри Райдера Хаггарда (1856-1925), творчество которого питалось роман­тикой дальних странствий и оптимистической верой в исключитель­ную цивилизующую миссию британской нации.

Хаггард — создатель ряда захватывающих приключенческих романов, в которых воспевалась энергия британцев, неизменно проявлявших себя с луч­шей стороны в самых экстремальных ситуациях. Произведения Хаггарда — «Она», «Айша», «Копи царя Соломона», «Алан Квотермейн», «Дочь Монтесумы», «Прекрасная Маргарет» и др. — неизменно отличаются стремительным развитием и остротой сюжета, яркими характерами героев, тщательностью изображения деталей местного и исторического колорита. Писатель избегал злободневных проблем, предпочитая в своих книгах погружаться в стихию незабываемых приключений.

[…]


На протяжении всего XIX в. наблюдалась тенденция рассматривать мир искусства как антитезу удручающей реальности. К концу столе­тия в Англии, как и в других странах Западной Европы, распростра­нились декадентские настроения, сложился эстетизм, выдвинувший культ «чистого искусства». Если непосредственные предшественники эстетов, Дж. Рёскин и прерафаэлиты, ставили на одно из ключевых мест в своей эстетике положение о нравственном смысле произведения, то эстеты во главе с У Пейтером и О. Уайльдом (гл. XXVII) проте­стовали против навязывания каких бы то ни было мирских этических норм произведениям искусства. Свой протест против буржуазного утилитаризма они выражали в тезисе о бесполезности всякого искус­ства. Эстетизм как ведущее декадентское направление в Англии сло­жился и под влиянием французской поэзии 1850—1870-х гг., и под воз­действием национальных литературных традиций. В драматургии Уайльда оживают традиции комедии эпохи Реставрации, аллегоризм его сказок восходит к средневековым притчам, а их незабываемый колорит вырастает на основе романтической экзотики. Английский эстетизм был вспышкой протеста против убогости бытия, однако по­пытка уйти от реальности в мир красоты оказалась несостоятельной, и к началу XX в. эстетизм как литературное направление себя исчер­пал.

* * *

Границы XIX в. как периода в истории литературы не совпадают с хронологическими границами XIX столетия. В большинстве изданных в нашей стране учебников по зарубежной литературе XIX в. к этому периоду относят произведения, созданные после Великой французской революции (1789) и до событий Парижской Коммуны (1871). Признавая существующие принципы хронологического членения литературно­го процесса, авторы данного учебника сочли возможным включить в него очерки о тех литературных феноменах, которые были рождены в недрах литературного XIX в., но также вышли за его принятые вре­менные границы. Это, в частности, относится к рассмотрению твор­чества таких писателей, как Харди, Киплинг или Уайльд. Фактически же вся литература Англии до Первой мировой войны развивалась в русле идей XIX в., которые продолжали жить и в более поздние време­на, например, в творчестве Джорджа Бернарда Шоу (1856-1950), Джо­на Голсуорси( 1867-1933), Сомерсета Моэма( 1874-1965), Эдварда Мор­гана Форстера (1879-1970) и многих других выдающихся писателей XX столетия.