Языковое бытие человека и этноса: когнитивный и психолингвистический аспекты - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Языковое бытие человека и этноса: когнитивный и психолингвистический аспекты - страница №1/10




  1. ЯЗЫКОВОЕ БЫТИЕ

  2. ЧЕЛОВЕКА И ЭТНОСА: КОГНИТИВНЫЙ И ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ



  1. МАТЕРИАЛЫ

  2. IV МЕЖДУНАРОДНЫХ БЕРЕЗИНСКИХ ЧТЕНИЙ



Выпуск 14



ИНИОН РАН
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

  • ЯЗЫКОВОЕ БЫТИЕ

  • ЧЕЛОВЕКА И ЭТНОСА: КОГНИТИВНЫЙ И ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ



  1. МАТЕРИАЛЫ

  2. IV МЕЖДУНАРОДНЫХ БЕРЕЗИНСКИХ ЧТЕНИЙ



Выпуск 14


Москва 2008
ББК 81.002

Я 41

Редакционная коллегия:
доктор филол. наук, профессор ВА. Пищальникова (отв. редактор)

доктор филол. наук, доцент ТА. Голикова

кандидат филол. наук ЕВ. Нагайцева

Рецензенты:

доктор филол. наук, профессор ЛО. Бутакова

доктор филол. наук, профессор ЕВ. Лукашевич

Языковое бытие человека и этноса: психолингвистический и когнитивный аспекты. Материалы IV Международных Березинских чтений. Вып. 14. – М.: ИНИОН РАН, МГЛУ, 2008. – 312 с.

ISBN 978–5–291–00166–1

Сборник содержит научные статьи, относящиеся к разным направлениям и разделам современной лингвистики. Он подготовлен по материалам IV Международных Березинских чтений «Языковое бытие человека и этноса: психолингвистический и когнитивный аспекты» (16–18 февраля 2008 г.) и потому в известной степени отражает реальную картину исследования определенных проблем языковедения в разных регионах России. В сборнике представлены статьи по методологии лингвистических исследований, переводу и переводоведению, психолингвистике и этнопсихолингвистике, когнитивной лингвистике, исследующие различные проблемы языкознания в теоретическом и экспериментальном аспектах. Сборник предназначается для широкого круга лингвистов.



ЕГБаянкина

КОГНИТИВНЫЙ АСПЕКТ ПАТЕНТНОГО ТЕКСТА
Текст патента, как и любой иной текст, может рассматриваться как коммуникативное средство реализации когнитивных структур, то есть структур, в которых сосредоточены знания и представления человека о вещах, их свойствах и отношениях друг к другу. Коммуникативный план текста формирует его коммуникативный аспект, а когнитивный – собственно семантический [1. С.53]. Анализ когнитивного аспекта текста конкретного типа ставит перед исследователем две основные задачи. Первая предполагает выявление и описание знаний, как экстралингвистических, так и лингвистических, которые служат обязательным условием порождения и понимания текста. Вторая заключается в определении характера связей между языковыми структурами и лежащими в их основе когнитивными структурами.

Патентный текст характеризуется стандартностью структуры и стереотипностью организации содержания, что позволяет использовать для его анализа самые различные теоретические структуры – модельные процедуры, семантические сети, фреймы, сценарии, схемы и пр. Одним из наиболее разработанных методов когнитивного анализа текста является принцип «ситуационных моделей», предложенный Т. Ван Дейком. Ситуационные модели – это находящиеся в памяти индивида когнитивные репрезентации ситуаций, которые описываются в дискурсах. Они включают аккумулированный опыт предыдущих событий с теми же или подобными предметами, вещами и явлениями. Модели являются центральными репрезентациями в процессах производства и понимания текста, основной целью этих процессов становится установление понимания, то есть построение или модернизация модели, или передача модели получателю. Средством создания моделей служат эпизодические репрезентации текстовых структур и значений [2]. 

Если основываться на теории ситуационных моделей, то представляется возможным выделить типовые ситуации, обеспечивающие фоновое знание для восприятия и порождения патентного текста. Поскольку существуют три основных объекта изобретения – устройство, способ и вещество, то можно соответственно различать и три ситуационные модели: 1. Устройство – apparatus, device, machine; 2. Способ – method, mode, process; 3. Вещество – material, compound. 

Каждая ситуация образована некоторой совокупностью взаимосвязанных компонентов. В структуре ситуации различают дискретные сущности – предметы. Подобным же образом выделяют разные категории сущностей (классы, виды объектов). Единичные объекты, принадлежащие к той или иной категории, могут рассматриваться как обладающие определенными свойствами или вступающие в определенные отношения. Наконец, объекты, обладающие определенными свойствами и состоящие в некоторых отношениях, производят процессы, события, действия, то есть «факты» некоторой реальной или воображаемой ситуации. Так, ситуация «устройство» предполагает наличие некоторого набора деталей (узлов), имеющих определенные параметры, т. е. обладающих рядом свойств и находящихся в определенных состояниях, а также характеризующихся различными связями. Ситуация «способ» – это некоторая совокупность действий (приемов, операций), производимых с помощью инструментов, оборудования или непосредственно субъектом. Ситуация «вещество» подразумевает характеристику некоторого продукта производства (технологического процесса), который состоит из компонентов и имеет определенные свойства. 

Важным фактором воздействия на когнитивный аспект патентного текста является характер информации, передаваемой данным видом текстов. Патент относят к разряду текстов, обеспечивающих момент практики и передачу готового знания. Определение «готовое знание» носит несколько условный характер и используется в основном для описания научных и научно-технических текстов, которые отражают не сам процесс научной творческой мысли, связанный с получением нового знания, как, например, в теоретической научной статье, а результат этого процесса. Специфика научно-технической информации, которую передает патент, заключается в том, что она отражает не только результаты процесса познания мира, но и результаты практической деятельности человека по созданию новых искусственных объектов материального мира. 

Изобретатель, имеющий в результате своей деятельности некоторый единичный материальный объект (способ обращения с материальным объектом), сталкивается с необходимостью обобщения полученного эмпирического знания и включения его в общественное знание, что неизбежно предполагает акт категоризации объекта. Язык при этом выступает как средство обобщения, формирования понятия. 

В наиболее общем виде собственно описание изобретения, то есть та его часть, которая служит целям сообщения новой научно-технической информации, может рассматриваться как генетическое определение понятия. Генетическое определение согласно типологии Д. П. Горского, представляет собой разновидность классификационных определений и является спецификацией определяемого объекта посредством описания способов возникновения, образования, построения [3. С.63–84]. Для патентного описания генетическое определение наиболее эффективно, так как в нем также описывается процедура (рецепт) изготовления определяемого объекта, что, в конечном счете, отвечает требованиям правил патентования, принятым в большинстве стран. Логический прием определения (дефиниции) понятия может быть дополнен такими приемами как описание, объяснение, указание, сравнение, различение, характеристика, к которым прибегают тогда, когда существенные признаки объекта еще недостаточно изучены.

Развернутая, богатая по содержанию категоризация, содержащаяся в патентном описании, позволяет адресату текста точно установить соотношение между новым понятием и имеющимся знанием, что обеспечивает его правильное толкование и усвоение. Основой для осуществления категоризации является выделение существенных признаков, которые позволяют выявить сходство нового объекта с некоторым классом существующих объектов и включить его в этот класс, как правило, в пределах подгруппы некоторого подкласса. Знание существенных, «классовых» признаков составляет часть фоновых знаний коммуникантов или «старое» знание. «Новое» знание образуют те отличительные (дифференцирующие) признаки, которые позволяют вывести объект за пределы установленного сходства. Характер преемственности старого и нового знания зависит во многом от его типа, абстрактно-теоретического или эмпирического. Считается, что преемственность гораздо сильнее проявляется в сфере фактов и эмпирических описаний, так как здесь приращение знания носит непрерывный, кумулятивный характер. С подобным явлением мы сталкиваемся и в патентном описании, которое представляет собой разновидность эмпирических описаний. Новые признаки предмета, за счет которых идет углубление представления о классе объектов, а, следовательно, и усложнение понятия, присоединяются к старым, дополняют уже известные, и в общей их совокупности проявляется квалитативная сторона нового объекта. 

Учитывая, что одной из форм языкового выражения признаков предмета, то есть его атрибута, служит синтаксический атрибут (определение), можно объяснить наличие в тексте патента значительного числа определительных конструкций. В связи с этим интересно провести параллель между кумулятивным характером накопления знания и аккумулятивным типом синтаксической связи, которая оформляет отношения между атрибутами в рамках именного словосочетания, что особенно ярко проявляется в языках аналитического типа и, прежде всего, в английском языке.

Анализ материала показал, что в семантической структуре атрибутивного словосочетания, которое является способом обозначения сложного элемента детально описываемой ситуации, находит свое отражение некоторая когнитивная структура, сформированная познавательными связями, на основе которых образуются объекты, а из объектов – ситуации. К таковым относятся связи между частью и целым, признаком и целым, движущимся объектом и движением; связи, в основе которых лежит множество, и связи, в основе которых лежит количество. В рамках данной статьи (на материале английского языка) рассмотрим способы отражения в значении атрибутивного словосочетания таких когнитивных структур как часть-целое и признак и целое

1. Когнитивная структура часть-целое может быть представлена словосочетаниями различных типов:

а) словосочетание, где определение выражено релятивным существительным, в значении которого присутствует сема отношения часть-целое. Такие существительные обнаруживают способность к синкретичному обозначению отношения и члена отношения. Среди названий части – партитивов – выделяются общие: part, portion, bit, piece, component, segment, etc. (a segment of wire; data bit; a part of tank circuit); и типичные, т. е. характерные для определенной отрасли знания. Так, например, для химии типичными партитивами будут agent, ingredient, particle; а для машиностроения – member, element, unit; типичными частями процесса являются step, operation, procedure. Предпочтительное употребление того или иного имени целого также связано с предметной областью. Например, в химии это – composition, mixture, blend, chain; а в машиностроении – system, set, structure assembly

б) помимо релятивных существительных со значением часть или целое для номинации членов отношения также используются имена таких конкретных предметов, которые в реальной действительности могут быть и частями других предметов, и выступать как целое. Так, в словосочетании a transformer core lamination предмет, обозначенный существительным core (сердечник), выступает как целое по отношению к lamination (пластина сердечника), и как часть по отношению к transformer (трансформатор).

в) особо выделяются имена предметов – «пустот», то есть таких объектов, которые образованы границами других объектов, например slot, slit, opening, bore, hole, groove, gap, channel, passage, etc. Например, an axial bore in the tool head

Следует отметить, что если в словосочетаниях с именем части/целого, выраженным релятивным существительным, значение отношения находит свое выражение в значении существительного, то в словосочетаниях с именами конкретных предметов отношение задано имплицитно и для его установления необходимы определенные фоновые знания. 

г) Словосочетания, в которых определение выражено причастным оборотом с Причастием I. Имя целого обычно занимает позицию определяемого, а названия частей входят в состав определения, при этом само отношение передается Причастием I от переходных глаголов со значением «состоять из». Наиболее употребительными являются причастия от глаголов to include, to consist of, to contain, to comprise.

2. Структура, образованная соотнесением предмета и признака, который данный предмет проявляет в описываемой ситуации. В этой группе можно выделить ряд подгрупп. 

а) словосочетания, в семантической структуре которых признак проявляется как одноместный предикат свойства или состояния. Сюда относятся, во-первых, словосочетания с прилагательным, которое может обозначать физические или химические свойства объекта, например, magnetic, resistive, pure, transparent; во-вторых, прилагательные, указывающие на расположение в пространстве, например, internal, external, inner, outer; или обозначающие форму предмета – triangular, square, annular. Кроме прилагательных предикатным знаком в таких словосочетаниях может являться имя существительное, образованное от прилагательного. В таких словосочетаниях имя свойства занимает позицию определяемого, а определение обозначает объект, который характеризуется данным признаком (свойством), например, density of flux; brightness of color; intensity of field. При одинаковой базовой семантической структуре «предмет + свойство» данные словосочетания имеют смысловые отличия от предыдущей группы. Они кроются в изменении фокуса познавательного интереса: если в первом случае объектом познания является вещь, то во втором случае – само свойство (опредмеченное), а вещь служит лишь для его детерминации. 

б) словосочетания с многоместными предикатами. В синтаксической структуре такого словосочетания эксплицитное выражение могут получить не все элементы такой семантической структуры, причем в импликацию может переходить как один из аргументов, так и само отношение. В данной группе можно выделить несколько подгрупп. В первую входят словосочетания с причастным оборотом с Причастием I. Причастие I как форма компонента постпозитивного определения служит указанием на важную роль в семантике словосочетания семы «субъектность». «Субъект» действия выражен определяемым, а имя объекта входит в состав определения; например, an output representing a logical 0. Материал исследования показывает, что атрибутивные конструкции данного типа в патентном тексте образованы, как правило, причастием от двухвалентного переходного глагола и отражают структуру, которую формирует отношение между двумя предметными переменными.

Вторая подгруппа образована словосочетаниями, в которых определение выражено причастным оборотом с Причастием II. В отличие от Причастия I, Причастие II служит показателем направленности передаваемого признака на объект, то есть свидетельствует о важной роли в семантике словосочетания общей семы «объектность». Имя «субъекта» действия может входить на правах одного из компонентов в состав определения; при этом существительное, обозначающее «субъект» действия, вводится предлогом “by”, подобно агентивному дополнению в пассивных конструкциях. Например, the light reflected by the mirror. Следует отметить, что в семантической конфигурации словосочетаний, отражающих ситуацию функциональной связи технических объектов (частей одного объекта), семантическая роль объекта устанавливается однозначно, в то время как второй аргумент может быть либо субъектом, либо инструментом (средством). Например: Under certain conditions of service these changes in the field are very small at the point sensed by the total field magnetometer and obviously to be suitable for such an ordnance application the magnitude of the signal generated by the magnetometer when the magnetic field of the vessel is sensed… . В первом из выделенных словосочетаний предмет, обозначенный как “magnetometer”, является скорее инструментом, в то время как во втором – семантическая роль данного аргумента – это роль субъекта действия. Патентные тексты дают достаточно большое число примеров употребления словосочетаний, в которых Причастие II с зависимым словом функционирует в качестве препозитивного определения: the output of a crystal controlled generator is …; the helicopter carried magnetometer is compensated for… . В связи с тем, что схема синтаксической конструкции с Причастием II переходного глагола в роли препозитивного определения в норме не предусматривает позиции для выражения обоих аргументов, конструкции указанного вида представляют некоторую сложность для восприятия, а их понимание, несмотря на экспликацию всех членов отношения, требует определенного уровня фоновых знаний. С этой точки зрения как более «грамматичные» воспринимаются словосочетания, в которых языковой формой выражения инструмента («субъекта») действия является наречие, которое у Р. Кверка названо «наречием инструмента действия» (“instrument process adjunct”) [4. С.202]: The preferred embodiment includes a thermostatically controlled current source. В словосочетаниях с препозитивным определением, выраженным Причастием II, ядерное существительное может обозначать объект действия, при этом субъект может быть переведен в импликацию, например: a fixed tube; dyed yarn; sampled core.

Если в техническом описании предполагается, что субъектом действия является изготовитель (пользователь), то в таком случае субъект не получает языкового выражения в тексте, а восстановление имплицированного смысла происходит на основании фоновых знаний, в частности, знаний о способах обращения с предметами реального мира, знаний узко специальной области и т. п. 

Если «субъектом» действия является некоторый технический предмет (физическое явление), связанный с другим предметом функционально, то в таком случае «субъект» обычно эксплицируется. Для этого может быть использована одна из описанных выше конструкций, или «субъект» получает экспликацию в предтексте (ближайшем контексте). Например: a) A levitational magnetic field suspends a magnetic body in space and… b) The suspended body is exposed to…, где первое предложение является развернутой предикативной формой экспликации признака, который потом в свернутой форме выражен атрибутивной конструкцией во втором предложении. Конструкции с импликацией субъекта следует отличать от тех, где форма с –ed причастием не является, то есть не имеет соответствующего исходного глагола. Например, ungrounded ends; multilegged valve; uninverted currents. 

Как показывают результаты наблюдений, конструкции с эксплицитно выраженными элементами употребляются тогда, когда каждый из элементов является значимым с точки зрения когнитивной установки автора текста для формирования и уточнения понятия об объекте изобретения. 

В патентном тексте атрибутивное словосочетание с определением – причастным оборотом с Причастием II широко используется для представления семантической структуры, которая образована некоторым отношением между тремя предметными переменными. Причастие в таком случае образуется от трехвалентного глагола. Например: data recorded by the electric pulse on a magnetic medium. Четырехчленная семантическая структура редко имеет прямое соответствие в синтаксической структуре. Эксплицитное выражение, как правило, получает значение отношения и лишь два из трех возможных аргументов. Для патентного текста наиболее характерны конструкции, где эксплицитно выражены объект действия, при этом имя объекта является одним из определений, и один из следующих аргументов: инструмент (средство); субстанция (вещество, материал), из которого сделан объект; пространственное расположение объекта. Например: a rod surrounded by an oscillator coil, где представлен сам объект – rod, и средство – coil; a sleeve composed of non-magnetic material – указаны объект и материал; the shank installed at the top end of the core – указаны объект и место его расположения.

В состав третьей подгруппы входят словосочетания существительное+существительное. Данный тип встречается в аналитических языках, а также характерен для английского языка. Наименование предмета (в широком смысле) в таких словосочетаниях становится наименованием признака, характеризующего другой предмет только в том случае, если они объединены некоторым отношением. В таких словосочетаниях синтаксический атрибут на семантическом уровне выступает не в качестве предиката, а в качестве аргумента при предикатном знаке, который в процессе трансформации исходной структуры эксплицитного выражения не получает. Например: chuck jaws – the chuck has jaws; circuit diagram – the diagram shows the circuit. Словосочетания данного типа достаточно хорошо описаны во многих работах, например у О. Н. Труевцевой [5]. Они характеризуются большой семантической емкостью, обусловленной разнообразием логико-предметных отношений, отражающих связи между предметами во внеязыковой действительности. Понимание этих словосочетаний осуществляется только на основе фоновых знаний. Так, например, surface exploration может означать и «исследование на поверхности», в таком случае между его компонентами существует локативная связь; и «исследование поверхности» – отношение интерпретируется как объектно-предикатное. Положение объекта в логико-предметной области оказывает влияние на то, каким образом употребляется обозначающее его словосочетание – «цельнономинативно» или как расчлененная коммуникативная номинация. С точки зрения когнитивного анализа такое различение является принципиально важным, так как словосочетание, употребленное цельнономинативно отражает результат процесса ограничения понятия и образования нового, единого понятия, в то время как расчлененная номинация отражает когнитивную структуру «предмет+признак». Так, river system функционирует в области гидрологии как расчлененная номинация и именует два отдельных объекта: сравним mountain system, lake system, а в области энергетики тот же комплекс употребляется в качестве цельной номинации и обозначает единое понятие – «каскад ГЭС», при этом когнитивная структура затушевывается и может быть выявлена только с учетом анализа развития и становления самого понятия.

Наконец можно выделить подгруппу словосочетаний, в которых определение выражено предложным оборотом. Как известно, функциональным значением предлога является указание на факт отношения объектов (вещей, их свойств, ситуаций). Скрытое, имплицированное значение, показателем которого является предлог, функционирует как предикат, выполняющий координирующую роль, как признак, образующий когнитивную структуру, придающий ей свойство связности и целостности. 


ССЫЛКИ НА ЛИТЕРАТУРУ

  1. Шахнарович А. М., Голод В. И. Когнитивные и коммуникативные аспекты речевой деятельности // Вопросы языкознания. – 1986. – ? 2. – С. 52–56. 

  2. Дейк Т. А. ван. Вопросы прагматики текста // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 8. – М.: Прогресс, 1978. – С. 319–336. 

  3. Горский Д. П. Определение. – М.: Наука, 1974. – 311 с.

  4. Quirk R. University Grammar of English. – N.: Vysšaja Škola, 1982. – 391 p. 

  5. Труевцева О. Н. Английский язык: особенности номинации. – М.: Наука, 1986. – 248 с.


НВ. Беляева

ПРОБЛЕМЫ ПОНИМАНИЯ ГИПЕРТЕКСТА
В литературе по проблематике понимания текста неоднократно указывалось, что всякий текст гипертекстуален, т. е. обладает нелинейной внутренней логикой, создается как линейно (в большинстве случаев) выстроенная последовательность изначально нелинейных идей и соответствующим образом воспринимается читателем. На концепцию нелинейного построения и понимания текста опираются работы Т. Ю. Губаревой [1], М. Л. Корытной [2] и др. исследователей, подробно данная концепция рассматривается в книгах А. А. Залевской [3] и Ю. А. Сорокина [4]. Ярче всего явление нелинейности прослеживается на примере энциклопедических изданий, научной литературы со множеством ссылок (данный текст не является исключением) и некоторых художественных произведений («Хазарский словарь» М. Павича, «Сад расходящихся тропок» Х.-Л. Борхеса и др.). Но нас в данном случае интересует не явление гипертекстуальности как таковое, а гипертекст в более узком понимании, а именно, «соединение смысловой структуры, структуры внутренних связей некоего содержания, и технической среды, технических средств, дающих возможность человеку осваивать структуру смысловых связей, осуществлять переходы между взаимосвязанными элементами» [5. С.24]. Согласно В. Л. Эпштейну, гипертекст «можно определить как нелинейную документацию, документацию, которая ветвится и взаимосвязывается, позволяя читателю исследовать содержащуюся в ней информацию, в последовательности, которую он сам выбирает» [6. С.38]. Приведенные определения относятся не к традиционному тексту, а к электронному гипертекстовому документу, для которого нелинейность ? не внутреннее свойство, а изначально присущая форма существования. Данное качество было одной из целей создания электронных гипертекстов (подробнее об истории их возникновения см. [6]). Д. Энгельбарт, работавший над т. н. «проектом расширения возможностей ума» [7. С.14] и Т. Нельсон, стремившийся облегчить процесс создания текстов и работы с ними при помощи Всемирной паутины [8], полагали, что человеческие возможности возрастут за счет эффективного использования накопленных знаний, хранящихся в компьютере. Оправдались ли их ожидания в настоящее время, когда электронные гипертексты входят в жизнь человека со школьной скамьи и неотступно следуют за ним повсюду? Привело ли расширение технических возможностей работы с текстом к расширению «возможностей ума» при понимании и переработке текста человеком?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо определить, чем отличается понимание гипертекста (здесь и далее мы подразумеваем под этим термином электронный гипертекст) от понимания линейного текста (который, впрочем, также может быть электронным, однако не обладает разветвленной сетью гиперссылок и читается от начала до конца как обычная книга).

Рассматривать понимание гипертекста нам представляется наиболее целесообразным в связи с популярной в последние годы в психолингвистике теорией ментальной репрезентации текста. Многие исследователи в той или иной форме указывают, что возникающая в сознании индивида проекция текста, в отличие от самого текста, нелинейна. Более того, модели ментальной репрезентации текста, созданные, например, А. А. Залевской [9], М. Л. Корытной [2], У. Кинчем [10], по внешним характеристикам схожи с формой и структурой гипертекстового документа: соединение (согласно моделям репрезентаций) основных понятий в подобие сети, ключевые слова текста в которой выступают в роли связующих узлов, подобно соединению фрагментов гипертекста при помощи ссылок. Внешнее сходство позволило нам предположить, что и внутренняя логика построения ментальной репрезентации текста может быть подобна логике построения гипертекстового документа.

С этой целью в 2006?2007 гг. нами было проведено экспериментальное исследование [11. С. 83?87], в ходе которого по сделанным реципиентами конспектам и графическим изображениям прочитанных текстов мы реконструировали особенности их ментальных репрезентаций.

Зависимость между видом предъявляемого реципиентам текста и продуктами его переработки прослеживалась нами по двум основным переменным. Во-первых, одна часть реципиентов работала с линейным текстом (бумажным или электронным, что в целом не сказалось на результатах эксперимента), а другая часть?? с гипертекстовым документом. Во-вторых, для эксперимента были подготовлены два текста, различающиеся по структуре: один представлял собой отрывок из энциклопедии, изначально дискретный и нелинейный, а другой?? публицистическую статью, имеющую начало, конец и в определенном порядке выстроенные смысловые части.

Остановимся подробнее выводе, наиболее важном для нас в ходе текущих исследований.

Почти все участники эксперимента, имевшие дело с электронным гипертекстом-энциклопедией, изобразили его как цельное, логически связное сообщение. Гиперссылки воспринимались ими как вспомогательный материал, раскрывающий содержание «центрального» текста. При этом сведения, почерпнутые из текста, были дополнены информацией из личного опыта читателей. Конспекты испытуемых, которые читали тот же текст на бумаге, гораздо более напоминают энциклопедию: в большинстве работ скрупулезно передано содержание тех или иных (не обязательно всех) сегментов текста без добавлений. Пользуясь терминами конструктивно-интегративной теории У. Кинча, мы можем постулировать, что большинство конспектов и изображений линейного текста представляют собой попытку запечатлеть «текстовую базу» переработанного отрывка из энциклопедии, а конспекты и изображения гипертекста репрезентируют его различные «ситуативные модели» (см. [10. С.95?103]). В данном случае испытуемые, хотя имели дело с энциклопедией, т. е. с изначально нелинейным дискретным текстом, который создавался как гипертекстовый документ, пытались преодолеть его дискретность и выстроить связный образ того, что они прочитали, чего не наблюдалось в группе, работавшей с линейным вариантом текста.

В случае со связным текстом (также предъявленным реципиентам как в линейном виде, так и в виде гипертекста) были получены результаты если не прямо противоположные, то, по крайней мере, выявляющие интересную тенденцию. На этот раз связные конспекты-пересказы были созданы теми, кто работал с линейным текстом, а конспекты гипертекста, более разнообразные по форме, по содержанию отстояли дальше от оригинального документа.

Выявленная в результате экспериментов закономерность представлена на рис. 1.

Отсюда следует, что более успешно усвоение материала гипертекста происходит в том случае, если последний представляет собой справочный материал. Этот вывод коррелирует с результатами исследований Дэвида и Кристин Хейли (David E. Hailey, Jr., Christine E. Hailey), касающихся особенностей обучения при помощи гипертекста [12]. Серия экспериментов Хейли, в которых принимали участие студенты Университета штата Юта, показала, что гипертекстовые технологии не только не всегда способствуют усвоению учебного материала, но и могут отрицательно сказаться на нем. Авторы исследования утверждают, что «технология гипермедиа может нанести значительный ущерб, если с ее помощью преподносить неподходящий материал неподготовленным студентам» [12. С.340?342] и не рекомендуют применять гипертекст и гипермедиа в обучении студентов со средними способностями, а тем более навязывать им гипертекстовую среду обучения. Не столь категоричны в отношении использования гипертекстовых технологий в обучении авторы «Теории когнитивной подвижности» Спиро и Дженг. Под «когнитивной подвижностью» авторы теории подразумевают «способность произвольно реконструировать свои знания различными способами, адаптируя их к кардинально меняющимся требованиям среды» [13. С.165]. Согласно Теории когнитивной подвижности, усвоение материала происходит нелинейно, сообразно с гибкой природой познания, и поэтому целесообразно при обучении представлять материал в нелинейной форме. Делать это стоит только на этапе продвинутого обучения, когда все основы материала прочно усвоены учащимися, в противном случае нелинейное представление информации только запутает учащихся и затруднит ее усвоение (что согласуется как с результатами эксперимента Хейли, так и с данными нашего исследования).

Данные исследований свидетельствуют, что электронные гипертексты оказываются наиболее полезными для поиска и воспроизводства информации, а не для ее переработки по ходу чтения. Поэтому (а не только вследствие лени) современным студентам при написании курсовых и дипломных работ так трудно отказаться от соблазна собирать их, подобно мозаике, из отрывков чужих мыслей вместо того, чтобы создавать собственные тексты.

По всей видимости, описанные явления связаны с особенностями конструирования ментальной репрезентации гипертекста читателем. Создание модели такой репрезентации и изучение закономерностей ее построения ? задача, которую необходимо решить по ряду причин. Во-первых, знание особенностей понимания гипертекста позволит найти оптимальную методику обучения с его помощью. Во вторых, правильное обращение с гипертекстом как с инструментом научного познания (особенно на этапе обучения студентов и аспирантов) поможет избежать превращения научного познания в научное копирование.


ССЫЛКИ НА ЛИТЕРАТУРУ

  1. Губарева Т. Ю. Психолингвистический анализ понимания письменного текста: Автореф. дис. … канд. филол. наук. ? М., 1997. ? 20 с.

  2. Корытная М. Л. Вихревая и математическая модели понимания художественного текста // Психолингвистические исследования слова и текста. – Тверь: Изд-во Твер. гос. ун-та, 1997. – С. 163?167.

  3. Залевская А. А. Психолингвистические исследования. Слово. Текст. Избранные труды. ? М.: Гнозис, 2005. – 542 с.

  4. Сорокин Ю. А. Психолингвистические аспекты изучения текста. ? М.: Наука, 1985. ? 168 с.

  5. Субботин М. М. Гипертекст ?? новая форма письменной коммуникации // Итоги науки и техники. Т. 18. ? М., 1994. ? 158 с.

  6. Эпштейн В. Л. Введение в гипертекст и гипертекстовые системы. [Электронный ресурс]. – URL: http://www.ipu.ru/publ/epstn.htm (18.10.07).

  7. Engelbart D. C. A conceptual framework for the augmentation of man's intellect // Vistas in Information Handling,
    vol. 1. Washington, D.C.: Spartan Books, 1963. ? Pp. 1?29.

  8. Nelson T. Literary machines. – Sausalito, CA: Mindful Press, 1993. ? 220 p.

  9. Залевская А. А. Слово на пути к пониманию текста // Залевская А. А., Каминская Э. Е., Медведева И. Л., Рафикова Н. В. Психолингвистические аспекты взаимодействия слова и текста: Коллективная монография. ? Тверь: Твер. гос. ун-т, 1998. ? С. 4?46.

  10. Kintsch W. Comprehension: A paradigm for cognition. ? Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1998. ? 149 p.

  11. Беляева Н. В. Психолингвистическое исследование понимания гипертекста // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. ? 18 (44): Аспирантские тетради: Научный журнал. ? СПб., 2007. ? С. 83?87.

  12. Hailey D.E., Hailey C. E. Hypermedia, Multimedia, and Reader Cognition: An Empirical Study // Technical Communication, Vol. 45, ?. 3, 1998. ? Pp. 330?342.

  13. Spiro R.J. & Jehng J. Cognitive flexibility and hypertext: Theory and technology for the non-linear and multidimensional traversal of complex subject matter. // D. Nix & R. Spiro (eds.). Cognition, Education, and Multimedia. Hillsdale. – NJ: Erlbaum, 1990. ? Pp. 163?168.

ВЛ. Бернштейн

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ КОМПОНЕНТ ДИСКУРСИВНОЙ КОМПЕТЕНЦИИ СТУДЕНТА-НЕЛИНГВИСТА
Дискурсивная компетенция является одним из важнейших факторов осуществления успешной коммуникации. Во всех культурах существуют правила коммуникативного взаимодействия, определяющие желательное, допустимое и недопустимое поведение [1]. Правила приемлемости являются для говорения центральными. Изучая иностранный язык, особенно важно понимать, в какой степени функции говорения одинаковы для разных групп и личностей и чем они различаются, что личность, общество и культура вносят в функционирование языка.

Дискурсивная компетенция – это способность понимать и порождать тексты различного типа в соответствии с коммуникативным намерением говорящего/пишущего в конкретной ситуации общения. Описание сущности и структуры дискурсивной компетенции требует рассмотрения термина дискурс. Дискурс – динамически порождаемое и воспринимаемое, связное, коммуникативно-организованное речевое произведение в совокупности с экстралингвистическими факторами или контекстом. Лингвистический компонент дискурса – текст – рассматривается узко, под ним мы понимаем объединенную смысловой связью последовательность предложений, основными свойствами которой является связность и цельность.

Экстралингвистический компонент дискурса – контекст – это ситуация коммуникации, включающая условия общения, предметный ряд, время и место коммуникации, коммуникантов, их отношения друг к другу и т.п. [2].

Некоторые исследователи в понятие экстралингвистический контекст включают говорящего/пишущего (субъекта), коммуникативную ситуацию, в которой продуцируется дискурс, а также тип текста (М. М. Бахтин, А. Вежбицка, К. А. Долинин, В. И. Карасик, М. Ю. Федосюк, Т. В. Шмелева и др.). В том же значении могут употребляться термины тип дискурса, тип коммуникативного акта или события, который можно обозначить термином жанр. Дискурс, понимаемый большинством исследователей как текст в экстралингвистическом контексте, может быть определен как текст определенного жанра, реализующий коммуникативное намерение субъекта речи в конкретной ситуации общения. Текст в рамках дискурса, помимо реализованных в нем лингвистических характеристик, отражает специфику реализации коммуникативного намерения в заданной ситуации общения, которая проявляется как в выборе типа текста (жанра), так и в ряде текстовых категорий, таких как адресованность, модальность и др. Таким образом, в понятие дискурс включают четыре компонента: текст, жанр, коммуникативная ситуация, субъект.

В соответствии с выделенными в структуре дискурса составляющими в дискурсивной компетенции выделяют также четыре компонента [3].

Текстовая компетенция – умение организовать последовательность предложений таким образом, чтобы они составляли единое целое – связный текст со всеми присущими ему свойствами.

Жанровая компетенция – знание жанровых норм и умение организовать дискурс в соответствии с канонами конкретного жанра, выбранного для достижения коммуникативного намерения субъекта в заданном контексте.

Тактическая компетенция – умение анализировать коммуникативную ситуацию и на основе этого отбирать соответствующие ей адекватные и наиболее оптимальные в данном лингвистическом сообществе средства и способы достижения коммуникативного намерения субъекта.

Стратегическая компетенция – умение субъекта осознавать свое коммуникативное намерение и планировать коммуникативное событие.

Поскольку отправной точкой и определяющим дискурс моментом является коммуникативное намерение автора, а текст – продуктом, результатом дискурса, то компоненты дискурсивной компетенции логично рассматривать в такой последовательности: стратегический, тактический, жанровый и текстовый, т.к. именно в таком порядке они соответствуют процессу продукции дискурса в реальной коммуникации.

Подробное изучение и анализ каждого из компонентов дискурсивной компетенции позволяет описать ее в практических целях обучения иностранному языку как совокупность составляющих ее знаний и умений. Выделяют следующие знания и умения дискурсивной компетенции:

Стратегический компонент: осознавать цель собственного речевого поведения; осуществлять общее планирование дискурса в соответствии с коммуникативной целью.

Тактический компонент: анализировать коммуникативную ситуацию; уточнять коммуникативное намерение и планировать свое высказывание; учитывать параметры коммуникативной ситуации на всех стадиях речевого произведения.

Жанровый компонент: выбирать жанр текста; соблюдать каноны жанра.

Текстовый компонент: представлять информацию как иерархию смысловых предикатов; отражать данную иерархию в построении частей текста; осуществлять интеграцию отдельных частей в единое целое через использование различных групп признаков цельности; организовывать связную последовательность предложений при помощи лексических и грамматических средств когезии на уровне сегмента текста и цельного текста.

Стратегический компонент является по сути «зерном», из которого произрастает коммуникация. В то же время в процессе обучения иностранному языку в вузах, целью которого является формирование межкультурной профессиональной компетентности, стратегическому компоненту дискурсивной компетенции внимание уделяется фрагментарно. Это противоречие препятствует осуществлению успешной коммуникации студента в будущей профессиональной деятельности т.к. неумение осознать цель своего общения и спланировать его ведет к коммуникативным неудачам. Понимание того, что находится в основе коммуникативных стратегий, поможет в поиске рациональных путей формирования стратегической компетенции студента.

В настоящее время нет четких представлений о том, как в реальности происходит процесс прогнозирования предстоящего общения. В исследованиях многочисленных авторов отражена мысль о том, что любой разговор является упорядоченным [4; 5; 6], но механизмы диалогического общения и принципы данной упорядоченности окончательно не определены. В то же время осознание этих явлений может быть достигнуто путем описания стратегических направлений и тактических приемов, реализуемых в процессе общения.

Общеизвестно, что стратегический подход базируется на общих знаниях и когнитивных моделях социума и индивида, и результаты социального взаимодействия связаны с использованием больших объемов знаний как эпизодических, так и общих абстрактных, представленных в семантической памяти. Важно отметить, что в стратегическом процессе успех не может быть гарантирован, так как даже в монокультурной среде не существует единого представления о том или другом виде взаимодействия. Однако, если условия, при которых достигнут определенный позитивный стратегический результат, установлены, то возможно прогнозировать, какие речевые действия могут привести к успеху.

Онтологическая предпосылка речевого общения была разработана в общепсихологической теории деятельности А. Н. Леонтьева [7]. В соответствии с данной теорией в процессе речевого общения, коммуниканты, регулируя поведение друг друга, осуществляют совместную деятельность. Внутренним стимулом данной деятельности является желание достичь цели общения, поэтому любой субъект, вступая в общение, должен четко сформулировать свою цель и представить средства для ее достижения.

Установлено, что коммуникативные стратегии связаны с мотивами, управляющими речевым поведением субъекта. Исследователи данной проблемы [8] видят в любом межличностном общении два ведущих мотива: стремление индивида создать положительный имидж и уберечься от посягательств, просьб и т.п., ущемляющих его интересы. Таким образом, в основе механизма речевых стратегий находится превращение мотива в мотив-цель, выбор одной из нескольких целей, выделение промежуточных целей и определение способов их достижения.

Для классификации речевых стратегий разграничивают два типа целей, отражающих мотивы человеческого поведения: желание быть эффективным, т.е. реализовать интенцию, и стремление приспособиться к ситуации [9]. На основании данных мотивов выделяют первостепенные и второстепенные цели общения. Первостепенными являются те, ради которых инициировалась коммуникация. Эти цели позволяют сегментировать процесс общения, выявить стратегически значимые единицы и в результате понять содержание общения. Второстепенные цели можно назвать производными от разных мотивов деятельности. Они служат своего рода рамками, которые определяют вербальный выбор, тип речевого поведения субъекта.

Эффективность речевых стратегий определяется результатами или последствиями социального взаимодействия, независимо от того, является ли данный результат преднамеренным, осознанно планируемым. Из этого следует, что мотивация речевой стратегии зависит от установок субъекта, который, например, в процессе диалога, оценивает изменение ситуации и соответственно корректирует свои речевые действия.

В качестве конституентов речевых стратегий необходимо рассматривать цели и установки обоих коммуникантов: говорящего и слушающего. Общеизвестное положение о том, что каждый слышит именно то, что хочет услышать [10], подтверждает необходимость учета этого аспекта в построении моделей речевых стратегий.

Часто стратегические и тактические задачи могут решаться неосознанно для самого говорящего [11]. В лингводидактическом плане их функции дифференцируются. Осознаваемые речевые стратегии можно сравнить с оружием, позволяющим прогнозировать речевые действия – как свои, так и партнера - и предпринимать упреждающие шаги [12]. Неосознанное импульсивное поведение дает возможность по речевым маркерам обнаружить скрытые установки и мотивы поведения.

Процесс общения регулируется целым рядом закономерностей и правил. Интуитивно большинство из этих правил известны носителям одного языка, и они ощущают, соблюдает ли партнер по коммуникации эти правила. В процессе межкультурного общения интуиция помогает в меньшей степени и первостепенным становится знание правил общения.

Основные правила, которым подчиняется речевое общение, широко обсуждаются в прагматических исследованиях, главным образом на основе так называемых принципов и максим общения [13]. Одним из первых содержание этих принципов исследовал П. Грайс. В его концепции основным является принцип кооперации (cooperative principle). Известны и другие правила, которые регулируют процесс общения [14], предлагаются и другие максимы, относящиеся к психологии общения [10].

Большинство исследователей механизмов речевого общения исходят из того, что стандартным является случай, когда в соответствии с принципом Кооперации все участники коммуникации идут навстречу друг другу. Но в реальных ситуациях общения эти оптимистические установки выполняются редко, а правила нарушаются. Коммуниканты часто не стремятся к сотрудничеству и противостоят друг другу в мнениях, взглядах и оценках происходящего [4]. Поэтому, кроме принципа Кооперации выделяют принцип Некооперации, который базируется на приоритете интересов говорящего над интересами слушающего, что заставляет считать исходной точкой в анализе речевых стратегий цели говорящего.

Установка на кооперацию либо ее отсутствие является одним из параметров модели речевой стратегии, который находится в основе классификации речевых стратегий на два типа: кооперативных (одобрения, апологетики, утешения, уговоров и т.п.) и некооперативных (дискредитации, ссоры и т.п.). Любая установка проявляет себя через категорию вежливости, которая имеет ярко выраженные языковые маркеры.

Каждый субъект имеет собственные убеждения, мнения и установки, относящиеся к событиям, аналогичным предстоящим. До акта общения субъекту необходимо иметь информацию: о предстоящем речевом событии, о когнитивных пресуппозициях, о ситуации или контексте общения. На основании этой информации возможно построить план взаимодействия. Отсутствие информации у говорящего о мотивах и целях слушающего, а также его установках и системе ценностей требует включения в когнитивный план не менее двух вариантов речевого поведения – на сотрудничество и на конфронтацию. Построение, по крайней мере, двух гипотез является непременным условием речевого прогнозирования, при условии, что личность адресата и его установки не определены [15].

Стратегическое речевое планирование должно иметь продолжением контроль осуществления плана. Исследователи данной проблемы доказали, что понятие контроля и языковых средств его осуществления является ключевым в теории речевого воздействия [5]. Контроль может включать как вербальные, так и невербальные действия, нацеленные на развитие коммуникативного контакта в искомом для говорящего направлении.

Таким образом, стратегию можно определить и как гипотезу о будущем и как когнитивный план общения, посредством которого контролируется оптимальное решение коммуникативных задач говорящего в условиях недостатка информации о действиях партнера. Исследователями определены параметры выбора речевой тактики и коммуникативных ходов на этапе планирования [12]. К данным параметрам относятся: 1) общие знания о коммуникативной ситуации (уместность/ неуместность определенного речевого акта); 2) знание о соответствующем речевом акте (ритуальный, стереотипный, нестереотипный, вообще не имеющий прецедента в индивидуальном опыте); 3) знания о собеседнике как о личности/ партнере.

Итак, в основе коммуникативных стратегий лежат мотивы, потребности и установки коммуникантов. Степень их осознанности бывает различной и, в конечном счете, зависит от уровня развития и психологической культуры субъекта. Для того чтобы планировать речевые действия, участник коммуникации должен не только иметь представление о стандартных ситуациях общения, но и обладать элементарным опытом анализа речевых действий и практики общения. Вышеизложенное еще раз подтверждает необходимость систематического предоставления студенту дискурсивной /коммуникативной практики на занятиях иностранного языка для достижения искомой цели обучения.


ССЫЛКИ НА ЛИТЕРАТУРУ

  1. Sсhiffrin D. Discourse Markers. Studies in International Sociolinguistics 5. – New York: Cambridge University Press, 1987. – 364 p.

  2. Языкознание. Большой энциклопедический словарь / Под ред. Ярцевой В.Н. – М.: Сов. энциклопедия, 1998. – 683 c.

  3. Голикова Н. П. Формирование дискурсивной компетенции учащихся старших классов в процессе обучения: Автореф. дис. … канд. пед. наук. – СПб, 2004. – 28 с.

  4. Арутюнова Н. Д. Феномен второй реплики или о пользе спора // Логический анализ языка. Вып 3. Противоречивость и аномальность текста. – М., 1990. – С.175–189.

  5. Баранов А. Н., Крейдлин Г. Е. Иллокутивное вынуждение в структуре диалога // Вопросы языкознания. – 1992. – ? 2. – С. 84–100.

  6. Sacks H. Lectures on conversation. Ed. G. Jefferson: Blackwell. 1992. – V. 1, 2.

  7. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М.: Политиздат, 1977. – 304 с.

  8. Brown P., Levinson S. Politeness: some universals in language use. – New York: Cambridge University Press, 1987. – 345 p.

  9. Cody M.J. and McLaughlin M.L. Perception of compliance-gaining situation: A dimentional analysis // Communication Monographs. 1980. – 47. – 132–148.

  10. Беркли–Ален М. Забытое искусство слушать. – СПб: Питер Пресс, 1997. – 256 с.

  11. Шостром Э. Анти-Карнеги, или Человек-манипулятор. – M.: Дубль-В, 1994. – 128 с.

  12. Иссерс О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи: Монография. – Омск: Изд. ОмГУ, 1999. – 285 с.

  13. Грайс П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Вып.16. – М.: Прогресс, 1985. – С. 217–250.

  14. Тарасова И.П. Речевое общение, толкуемое с юмором, но всерьез. – М.: Высш. шк., 1992. – 175 с.

  15. Фишер Р., Юри У. Путь к согласию, Или переговоры без поражения. – М., 1990. – 157 с.



ЛО. Бутакова

ПРОБЛЕМЫ ЭКСПЕРТНОГО

ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА РЕЧИ
Любой лингвист, занимающийся прикладными исследова-ниями речи, так или иначе сталкивается с разными типами экспертиз, большая часть из которых имеет лингвоюридический характер. На этом пути неизбежны свои тернии, а звезды оказываются не всегда достижимыми. Попытаемся разобраться в теории, методологии подобных лингвистических занятий, обобщая попутно практику. 

Теория и методология лингвоюридических экспертиз глубоко обобщена в книге А. Н. Баранова «Лингвистическая экспертиза текста» [1], в пособии М. В. Горбаневского [2], в книге Е. И. Галяшиной [3], в работах Н. Д. Голева и его учеников [4; 5] и пр. Это означает признание теоретического и методологического статуса подобного рода лингвистической деятельности. Обобщая собственные наблюдения на эту тему, классифицируем объекты анализа и характер анализа по субъектному и объектному параметрам. С точки зрения субъектного параметра объекты экспертного анализа можно разделить на «трудные» и «нетрудные», заведомо ясные и неясные.

К «нетрудным» по исполнению, временным затратам следует отнести экспертизы отдельных лексем, предлагаемых для оценки формы и содержания, формы и / или содержания и т. п. вне текста (речевого фрагмента). Эти экспертизы носили инициативный характер, поскольку запросы на их проведение исходили от частных лиц, представителей нотариата, работников юридических фирм, патентных служб и т. п. (см. деление на официальные и инициативные в [1. С.13].

Например, нужно было доказать, что лексемы Наталья и Наталия – варианты одного и того же имени. В рамках экспертиз подобного рода мы оценивали и доказывали единство имен Афанасий – Афонасий, Мария – Марья, Люся – Людмила, Эдуард – Эдгард. Логика экспертного анализа разворачивалась в направлении выявления фонологических, ортологических, стилевых закономерностей и законов русского языка: наличия межстилевой вариативности, возможности ошибочной передачи гласного в слабой позиции, специфики передачи иноязычных фонем и их сочетаний в русской графической системе, наличия разговорного и литературного варианта имени и пр.

В качестве наиболее интересных с лингвистической точки зрения можно привести 2 экспертных заключения: 1. Экспертизу товарных знаков ЭВОЙЛ // Эвол. Эксперту предлагалось доказать графическую и фонетическую разницу товарных знаков (оценивалась внешняя форма слова). Эксперт опирался на то, что в системе русского языка фонема Й может выполнять смыслоразличительную роль, например, в словах ВОИН [воjин] // ВОН [вон]. Кроме того, была учтена разница фонем и графем оцениваемых лексем [эвоjил] // [эвол].

2. Экспертизу медицинских терминов инвалидизация, инвалидизировать

На разрешение эксперта в ходе второй экспертизы были поставлены следующие вопросы:


  1. Корректным или некорректным является употребление термина «инвалидность» для обозначения популяционного уровня феномена патологий?

  2. Является закономерным с точки зрения грамматических и семантических законов русского языка появление терминов «инвалидизация», «инвалидизированность»?

  3. Является ли правомерным использование термина «инвалидизация» для характеристики организационного (популяционного) уровня феномена патологий?

Эксперт при ответе на поставленные вопросы признал некорректным термин «инвалидность» для обозначения популяционного уровня феномена патологий. Основание: анализ семантики и словообразовательных особенностей данного слова (признакового существительного), частотного в русском узусе. Существительное «инвалидность» образовано от прилагательного «инвалидный» путем присоединения суффикса – ость. Данный суффикс имеет традиционную в системе языка семантику опредмеченного качества, является регулярным словообразовательным средством. Образуемые с помощью него слова обозначают присущее определенному субъекту / объекту качество или совокупность свойств. Высокой системной продуктивностью обладает словообразовательная модель, в рамках которой он применяется: «основа прилагательного + суффикс – ость» = существительное со значением опредмеченного качества». Данная модель функционирует при образовании слов типа бедныйбедность, индивидуальныйиндивидуальность, инвариантныйинвариантность.

Прилагательное «инвалидный» образовано от существитель-ного «инвалид» с помощью прибавления суффикса -н- и традиционно обозначает «нечто, присущее инвалиду» или «нечто, принадлежащее инвалиду, предназначенное для него». Ср.: Инвалидный. Прил. к инвалид. Инвалидная артель // Предназначенный для инвалидов. Инвалидная коляска [6. С.664]. Ср.: Инвалид: Человек, утративший трудоспособность (полностью или частично), вследствие ранения, увечья, болезни или старости. Инвалидность: Спец. Состояние, положение инвалида; нетрудоспособность. Перейти на инвалидность [там же].

Обе производные лексемы (инвалидный, инвалидность) сохраняют семантическую близость к исходному слову инвалид, обозначают только субъектный уровень охвата феномена. Эти особенности значения в полной мере отражены в словарных статьях, приведенных выше.

Слово «инвалидность» является словом специального употребления (термином), на что есть соответствующее указание в словаре (помета спец.). Это слово имеет вполне определенное значение, передающее состояние, положение инвалида или отсутствие у него трудоспособности. В словаре содержится однозначное указание на отнесенность описываемого феномена к отдельному субъекту. Словообразовательная цепочка для анализируемого слова такова: инвалид ? инвалидный ? инвалидность. На уровне грамматических отношений также актуализируется принадлежность индивиду.

На основании вышесказанного делаем вывод о том, что данное слово не может употребляться для обозначения популяционного уровня феномена.

Термины «инвалидизация», «инвалидизированность» не нарушают грамматических, словообразовательных и семантических законов русского языка.

Термин «инвалидизация» образован в рамках продуктивных словообразовательных моделей: основа иноязычных глаголов на –ицировать, –ировать, -изировать и т. п. + суффикс -ациј- / -циј- = существительное, например, идеализироватьидеализация; оптимизироватьоптимизация; консервироватьконсервация. Данные модели обладают высокой продуктивностью не только в литературном языке, но и в сфере специальной терминологии. Се-мантика модели следующая: опредмеченное действие, процесс или результат, направленные на широкий круг объектов [7. С.161–162].

Термин, образованный по высоко продуктивной модели, активно включается в терминосистемы в силу активности самой модели, распространенность словообразовательной и лексической семантики, регулярно воспроизводимой в дериватах, созданных по модели.

На основании вышесказанного делаем вывод о том, что создание слов специального назначения (терминов) «инвалиди-зация», «инвалидизированность» является закономерным с точки зрения активных процессов, происходящих в русской грамматике и лексике. 

Термин «инвалидизированность» образован от прилагательного / причастия «инвалидизированный». В свою очередь термин «инвалидизированный» является производным прилагательным / причастием, образованным от глагола «инвалидизировать». Глагол «инвалидизировать» создан по продуктивной модели, активно воспроизводимой в русском литературном языке и в специальной (терминологической) сфере русского языка: основа существительного + иноязычный суффикс –ировать, -изировать и т. п. = глагол со значением «распространять, вносить, добавлять то, что названо производящей основой; насыщать тем, что названо в производящей основе».

Его дериваты сохраняют выраженную процессуальность. Это касается и отглагольного прилагательного / причастия, и образованного от него существительного «инвалидизированность». Для последнего слова СО модель такова: основа отглагольного прилагательного / причастия + суффикс – ОСТЬ = существительное. Семантика модели: опредмеченное качество, появившееся в результате предварительно произошедшего действия, названного производящей основой.

Общий вывод. Семантика указанных дериватов сохраняет процессуальность, свойственную исходным производящим и самой СО модели. Эта процессуальность передается без изменения по соответствующим словообразовательным цепям от одного деривационного звена к другому. Указанные факторы подтверждают предназначенность терминов «инвалидизация», «инвалидизированность» для обозначения популяционного уровня феномена.

Официальные экспертизы, в отличие от инициативных, выполняются по постановлению суда или органов дознания, имеют статус доказательств. Их официальное название – «заключение эксперта», обычно оно сопровождается подпиской о нелжесвидетельствовании. К числу таких экспертиз принадлежат большинство выполненных кафедрой русского языка и лабораторией когнитивных исследований ОмГУ экспертных заключений. При их написании мы использовали имеющийся научный опыт и методологические приемы, разработанные в исследовательских работах. В частности, пришлось применять разнообразные типы рассуждений, базирующиеся на логико-семантических, прагматических, структурных методиках анализа текста. Это принципиально, т. к. объектом экспертной оценки в большинстве случаев является именно текст.

Если стоять на позициях, акцентированных в начале статьи, и считать лингвистическую экспертизу разновидностью текстового анализа, то вперед выходят проблемы выработки процедур исследования, оптимальных целям и задачам анализа. Это означает следующее: эксперт работает с целостным речевым произведением, его фрагментами и единицами, все его действия связаны между собой, поэтапно представляют содержание анализируемого объекта, выявляют в нем определенные те аспекты, которые заданы в вопросной части.

Текстологическая направленность экспертного подхода принципиальна: в обширном поле филологического, лингвистического, психолингвистического анализа текста в разных парадигмах накоплен огромный методологический и прикладной материал. Ощутимый прикладной эффект заметен там, где исследователи понимают текст как цельное, связное, речевое произведение, обладающего стабильностью формы и динамич-ностью содержания, выражающее концептуальные, эмотивные, коммуникативные особенности автора. Следовательно, текст – следствие речевой деятельности автора, содержащее актуализированные посредством субъективных смыслов когнитивные структуры его сознания. При понимании худо-жественного текста как «коммуникативно направленного вербального произведения, обладающего эстетической ценностью, выявленной в процессе его восприятия» [8. С.3], исключение из трактовки преобладания эстетической мотивации дает интерпретацию любого типа текста. Триада «результат, продукт и процесс речевой деятельности, направленной на создание речевого произведения» основана на признании текста речемыслительным коммуникативным феноменом, находящимся во взаимо-направленных процессах порождения / восприятия. Исследование текста со стороны говорящего и слушающего (автора и читателя) имеет целью раскрытие определенной части психологических механизмов текстообразования.

В психолингвистике разработаны процедуры описания текста в аспекте рецепции, в том числе с учетом воздействующего эффекта [9; 10; 11; 12; 13]. Экспертизу воздействующей силы текста или характера воздействия отдельных его фрагментов и / или структур допустимо производить с опорой на указанные достижения и по методологии, разработанной на их основе [13; 14. С.138–145].

Любые тексты обнаруживают специфику смысловой системы автора или характерные черты процесса речепорождения. Тексты теле-радио-передач, газетные и журнальные тексты могут рассматриваться с позиций выявления смысловых и эмотивных доминант, мест выражения повышенной экспрессии и т. п. Именно так приходится поступать, когда необходимо анализировать тексты, фигурирующие в делах о защите чести и достоинства человека.

В ходе экспертизы нужно обычно отвечать на вопросы: 1. Содержится ли в статье негативная информация об истце, его трудовой деятельности, личных, деловых и моральных качествах, в каких конкретных высказываниях или в каком контексте содержится негативная информация, и в какой форме она выражена – утверждения, предположения, вопроса или иной; 2. Если статья содержит негативную информацию, то воспринимается ли она как порочащая доброе имя истца, его честь и достоинство?

Чтобы ответить на такие вопросы при написании экспертного заключения по статье «Милосердие по расчету», опубликованной 15 декабря 2005 г. в газете «Тарское Прииртышье», пришлось анализировать все стороны текстовой организации, включая гарнитуру шрифта, соотношение абзацев, заголовка, подзаголов-ков, позиционное распределение мест акцентного выражения доминантного смысла, доминантной эмоции и пр.

Было установлено, что до того, как начинается передача информации о жизни женщины, находящейся под социальной опекой, автором с помощью средств смыслового, эмоционального, коммуникативно-прагматического уровней текста акцентирована негативная характеристика социального работника как нечестного, корыстного человека. Именно поэтому при восприятии текста информация, содержащаяся в четвертом абзаце, переданная в форме утверждения, относится к конкретной личности – социальному работнику Ф. Именно она в этом абзаце названа мошенницей и аферисткой. 

Таким образом, необходимость ответить на две небольшие группы вопросов повлекла за собой многосторонний лингвистический анализ большого газетного текста.

Цель лингвистической экспертизы бывает разной. Это определяет ограничение применяемых методов и методик анализа. При решении частных задач о способах, качестве выражаемых оценок, эмоций, экспрессии, необходимости оценить намерения говорящего исследоваться практически всегда должен фрагмент текста (не только слово или контекст). Часто заголовок статьи (или подзаголовок раздела) задает эмотивно-оценочную и смысловую доминанту всего текста, а эксплицитных форм выражения дальше не следует. Если вычленить конкретные слова или фразы (части высказываний), то анализ даст неполные или неверные результаты.

Это выводит проблемы экспертизы в поле необходимости / достаточности методологических и методических усилий, обращаться к достижениям функциональной грамматики, семан-тики, коммуникативного синтаксиса, прагматике (интент-анализу, контент-анализу). Все перечисленное – разновидности анализа смыслов, а не традиционных значений. Он требует выявления всего комплекса знаков текста / фрагмента, передающих тот или иной смысл (например, порядка слов, тема-рематического устройства, специфике грамматических структур и пр.). Эксперт работает с высказыванием, текстом, речью, а не словом, предложением, языком.

В связи с этим требованием выдвигается вперед известная дихотомия «значение – смысл». При динамично-функциональном подходе к языку/ речи, слову острота противопоставления снимается, т. к. «речевая ситуация уже исключает актуализацию всего значения, она актуализирует лишь то, что ситуативно важно для индивида, – смысл» [15. С.19].

В рамках такого понимания значение интерпретируется не как жестко заданная и неизменная для индивида семно-семемная структура, а как устойчивая, но внутренне (принципиально) динамичная структура, реализующая определенный способ познания действительности, дискретированный определенным звуковым образом, который поэтому и входит в значение, и символизирует его [15. С.28]. Эта принципиальная динамичность изначально предполагает наличие множества смыслов для говорящего. В процессах речепорождения какая-то часть из них актуализируется, а потому – опознается воспринимающим.

Анализируя смысл высказывания, смысловую доминанту или смысловой набор текста, лингвист-эксперт намеренно на базе значений языковых знаков интерпретирует смысловое содержание, подтверждая мнение о том, что знак «не вещь (экспонент, тело знака и под.), а значение, выведенное из вещи на основе имеющихся когнитивных структур сознания. Слово как материальный репрезентант знака (звуковая / графическая оболоч-ка) возбуждает значение и порождает смысл» [15. С.39]. 

Указанная постановка проблемы тянет за собой еще одну: современное описание лексического значения слова. Традиционное системно-структурное изложение семантики лексем содержится в толковых словарях. Это означает, что, во-первых, традиционные толковые словари никогда не отражают всей полноты картины, поскольку не опираются на исследование языкового сознания, а содержат обобщение сем и семем, выведенное лексикографами на основе разновременной и разножанровой картотеки. Во-вторых, объективно словари отстают от живых языковых процессов. В-третьих, словарь есть следствие лексикографического взгляда коллектива авторов и их понимания языка, речи, значения, языкового знака. В-четвертых, многие смысловые компоненты не зафиксированы в словарях литературного языка в силу ограничительного действия нормы.

Специфика словарной ситуации диктует необходимость в экспертизах обращаться не только к «норме», но и к «узусу» или, если есть такая возможность, уточнять семантику по электронным словарям, функциональным или традиционным грамматикам, синтаксическим словарям, словарям разговорной речи, городского просторечья, жаргона. Лингвист-эксперт должен учитывать все указанные факты, иметь представление о разнообразии словарей, не исключать из своей работы в случае необходимости и словари ассоциативного типа.

В идеале возможно проведение эксперимента. В ряде случаев проверка на наличие скрытых оценочных и иных смыслов реальна в форме экспресс-эксперимента с участием работников правоохранительных органов или коллег-лингвистов.

Функционально-семантическую и прагматическую направ-ленность имеют экспертные заключения, целью которых является установление национальной нетерпимости, наличие призывов к осуществлению экстремистской деятельности или возбуждению ненависти по признаку расы, национальности, языка. Ранее мы проводили анализ лингвистических и психолингвистических методик определения этноязыковой агрессивности, а затем – толерантности [16; 17]. Этот анализ был направлен на установление пригодности или непригодности того или иного типа процедур для прикладных исследований. Эксперт при работе с речью или текстом в состоянии выявить средства языковой агрессии – вербальные компоненты соответствующих когнитивных структур, инструменты мышления, направленные, на провоцирование конфликтной ситуации, на негативное эмоциональное воздействие речевых произведений любого типа, в том числе листовок. 

Поликодовый текст является системой неоднородных знаков. Для лингвоюридической экспертизы эффективны при описании такого текста методики исследования поликодовых объектов, в которых смысловые доминанты актуализируются разными способами. Листовка, комикс, плакат – совокупность вербальных и авербальных компонентов, в силу разницы происхождения по-разному воздействующих на перцептивные системы воспринимающего, но всегда акцентно задающих смыслы [18]. Важны цвет рисунка, размер, положение в пространстве всего произведения, шрифт, величина надписей, их соотнесение с рисунком и пр. Как правило, вербальная часть таких речевых произведений минимальна, зато рисунок передает негативную эмоцию, оценку, угрозу, содержит этнические или политические маркеры (например, по рисунку одежды и обуви можно определить принадлежность изображенных к политическим и / или социальным группам, по изображению поз – агрессивность / неагрессивность намерений и пр.). 

В лингвоюридических экспертизах важен «субъектный фактор». Спорные тексты, по поводу которых проводятся судебные разбирательства, требуют внимания лингвиста. Это значит, что входе ведения некоторых дел с использованием лингвистической экспертизы и показаний эксперта в суде требует подготовки самого юриста, т. к. последний не всегда может точно расставить акценты и правильно поставить вопросы по спорному речевому произведению и по тексту экспертизы.

Лингвисты, работающие как эксперты, не всегда могут однозначно ответить на все вопросы, поставленные юристами в силу специфики текста или характера вопроса (особенно это касается экспертиз на выявление признаков экстремизма и разжигания национальной розни). Это должны понимать юристы. Лингвист работает только с текстом и не имеет право вмешиваться в правовые вопросы. Это должны помнить лингвисты. 

Качественная лингвоюридическая экспертиза требует от лингвиста высокой филологической квалификации, владения разными методиками анализа текста, обширных знаний в области психолингвистики, теории значения, теории текста и опыта применения этих знаний на практике, а главное – современные подходы к языку, речи, тексту, слову. 


ССЫЛКИ НА ЛИТЕРАТУРУ

  1. Баранов А. Н. Лингвистическая экспертиза текста: теоретические основания и практика: учебное пособие. – М.: Флинта, Наука, 2007. – 592 с.

  2. Как провести лингвистическую экспертизу спорного текста? Памятка для судей, юристов СМИ, адвокатов, прокуроров, следователей, дознавателей и экспертов /Под ред. М. В. Горбаневского. – М.: Юридический Мир, 2006. – 112 с.

  3. Галяшина Е. И. Лингвистика vs экстремизма: В помощь судьям, следователям, экспертам / Под ред. М. В. Горбаневского. – М.: Юридический мир, 2006. – 96 с.

  4. Юрислингвистика–6: Инвективное и манипулятивное функционирование языка. Межвуз. сб. научн. ст. / Под ред. Н. Д. Голева. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. – 419 с.

  5. Юрислингвистика–8: Русский язык и современное российское право. Межвуз. сб. научн. ст. / Под ред. Н. Д. Голева. – Кемерово; Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. – 531 с. 

  6. Словарь русского языка. В 4-х т. – М.: Рус. яз., 1989. – Т. 1. 

  7. Русская грамматика. В 2-х т. – М.: Наука, 1980. Т. 1. – 793 с.

  8. Пищальникова В. А. Психопоэтика. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1999. – 176 с.

  9. Рубакин Н. А. Психология читателя и книги. Краткое введение в библиологическую психологию. – М.: Книга, 1977. – 263 с.

  10. Черепанова И. Ю. Дом колдуньи. Язык творческого бессознательного. – М.: «КСП», 1996. – 384 с.

  11. Дилтс Р. Фокусы языка. Изменение убеждений с помощью НЛП (практикум по психотерапии). – СПб.: Питер, 2004. – 559 с.

  12. Белянин В. П. Основы психолингвистической диагностики: модели мира в литературе. – М.: Тривола, 2000. – 246 с.

  13. Авдеенко О. Ю. Заговорные формулы в системоцентрическом и антропоцентрическом аспектах: Дис. … канд. филол. наук. – Комсомольск-на-Амуре, 2005. – 250 с.

  14. Бутакова Л. О. Художественный текст в аспекте его суггестивных параметров: поиск оптимальной методики лингвистического анализа // Текст и языковая личность. – Томск: Изд-во ЦНТИ, 2007.

  15. Пищальникова В. А. Общее языкознание: Учебное пособие. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2001. – 240 с.

  16. Петренко В. Ф. Исследование этнических стереотипов психосемантическим методом «множественных идентификаций» // Петренко В. Ф. Основы психосемантики. – СПб.: Питер, 2005. – 480 с.

  17. Пищальникова В. А., Рогозина И. В. Концепт как инструмент диагностики этнической напряженности // Языковое сознание: теоретические и прикладные аспекты. – М.; Барнаул, 2004. – С. 120–128. 

  18. Сонин А. Г. Моделирование механизмов понимания поликодовых текстов. Дис. … докт. филол. наук. – М., 2005. – 311 с.



ТА. Винникова