Война и медиа государственная война - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Война и медиа государственная война - страница №1/1

ВОЙНА И МЕДИА

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВОЙНА

В прошлое или, вернее сказать, в потенциальное состояние уходит та форма войны, которая возникла в результате Великой французской революции. С некоторыми модификациями, определяемыми развитием технологий, эта форма просуществовала вплоть до последней мировой войны и нашла свое продолжение в логике военных доктрин, определявших наращивание военного противостояния во время «холодной войны». Характер этой войны эпохи «модерна» определялся рядом политических, социальных и культурно-технологических факторов, сформировавшихся в разное время и быстро изменявшихся во второй половине XX века.

Политический порядок этой «старой» системы был заложен задолго до Французской революции — речь идет о принципах, положенных в основание заключенного в 1648 году Вестфальского мира. Этот порядок предусматривал четкую дихотомию внешней и внутренней (гражданской) войны. Субъектом войн выступает здесь государство, которое понимается как гарант внутреннего порядка, обладающий также суверенным правом ведения войны (после Французской революции этот суверенитет определяется как «народный»). Внешняя война представляет собой при этом военный конфликт отдельных суверенных государств и их союзов.

С социальной точки зрения, прежняя военная система «модерна» предполагала массовый характер мобилизации и войны (немецкий генерал Э. Людендорф назвал такую войну «тотальной»). Институт армии основывается здесь на всеобщей воинской повинности, которая — наряду с всеобщим образованием — одновременно является важнейшим институтом формирования национальной идентичности граждан государства. Это положение резко противопоставляет массовые войны XIX-XX столетий, ведущиеся силами «народных» армий, предшествующим европейским войнам, где в качестве основной военной силы выступали сравнительно небольшие наемные и профессиональные армии.

Эта социальная трансформация протекает одновременно с технологической революцией, поставившей науку на службу технике и в первую очередь — именно военной технике (милитаризация науки). Армия превращается в огромное национализированное предприятие, на которое работает значительная часть общества (милитаризация промышленности).

Адекватным ответом на наращивание военных и технологических сил потенциального противника является такое же наращивание своей собственной армии и развитие сходных военных технологий или технологий, обеспечивающих итоговый баланс сил (в ответ на совершенствование системы противоракетной обороны разрабатываются ракеты, с которыми эта система не может эффективно справляться). К числу важнейших особенностей симметричных войн относится то, что военный конфликт между враждующими сторонами регулируется определенным типом рациональности, который является общим для воюющих сторон.

Таким образом, классическая симметричная война предполагает наличие общего рационального знаменателя, образуемого рационализмом политиков и представляющего собой общую платформу для взаимодействия воюющих сторон. Всегда остается открытой возможность для прекращения непримиримого взаимоуничтожения и перехода к рациональному торгу, к коммуникации между враждующими сторонами. На фоне этой рационализации европейские мировые войны XX столетия с их практикой

массовых уничтожений произвели шоковое воздействие на всю западную культуру, от которого она не оправилась и по сей день.

После создания в 1945 году Организации Объединенных Наций право на ведение войны перестало быть неотъемлемым атрибутом государственного суверенитета. Его ограничили международные обязательства, контролируемые ООН, которая стала прообразом многих других международных структур, принимающих на себя в нынешнем глобализирующемся мире все большее число прежних функций национальных государств. США в последнее время практически отказались от этого международного ограничения и попытались — к всеобщему неудовольствию — вернуть себе статус суверена в полном объеме. Однако вопрос об эффективности такой стратегии остается открытым.

Государство переживает сегодня не лучшие времена. Оно испытывает ослабляющее его давление сверху (международные политические и экономические организации), сбоку (транснациональные корпорации, разного рода неправительственные организации) и снизу (ослабление национальной солидарности и потеря государством лояльности со стороны своих членов). С этой точки зрения сомнительно, что в настоящее время именно отдельное государство является объектом террористической агрессии. Равно как и то, что действия одного, даже самого мощного государства способны ликвидировать причину этой агрессии. Результаты кампаний, инициированных США в Афганистане и, еще более отчетливо, в Ираке, только подтверждают эти сомнения.

Популярность цивилизационных и геополитических концепций, предлагающих новое (или скорее хорошо забытое старое) описание специфики современных конфликтов, является дополнительным аргументом в пользу того, что прежняя политическая единица конфликта (государство) не вполне соответствует новым реалиям нынешних военно-политических столкновений. Впрочем, изменение конфигурации политических субъектов ведения войны не является совершенно новым явлением. Российская революция практически стерла классическое представление о различии внешней и внутренней войны. Импортируемая из нового коммунистического государства революционная идеология привела, согласно известной интерпретации Эрнста Нольте, к возникновению ситуации всеевропейской гражданской войны, которую также сложно анализировать с использованием этого классического противопоставления.

ЧАСТНАЯ ВОЙНА

Для описания и концептуализации «новых войн» используется несколько подходов, которые разрабатывались такими теоретиками, как Карл Шмитт, Раймон Арон, Мартин ван Кревельд и др. Обобщенный взгляд на эти концепции можно найти, в частности, в работах Герфрида Мюнклера1. Под новыми войнами понимаются главным образом формы вооруженных столкновений, получившие распространение после 1945 года в виде многочисленных локальных конфликтов, а в последнее время прорвавшиеся на территорию развитых стран в форме международного терроризма. При этом новые войны обнаруживают ряд особенностей и тенденций, которые можно найти еще в «старых», массовых войнах XIX-XX столетий. Речь идет, в частности, о концепции партизанской войны, успешно реализованной Мао Цзэдуном на практике, а также о стратегии антиколониальных и национально-освободительных войн этого периода.

Современная, новая война, разновидностью которой является война террористическая, отличается от старой «модерновой» войны по всем основным признакам.

Новые войны ведут не государства, а главари кланов, отряды полевых командиров, члены сетевых террористических организаций. Эту главную политическую трансформацию субъектов называют приватизацией войны (в противоположность (национализации», которая произошла вместе с появлением массовой «модерновой» войны). Эти новые субъекты могут воевать между собой, а также вступать в конфликт с традиционными регулярными военными силами или, как в случае террористических акций, действовать непосредственно на территории противника, обходя существующие системы внутренней безопасности какого-то государства.

В двух последних случаях наиболее отчетливо проявляются специфические черты новой войны, которые определяются общим понятием асимметричность (такую войну можно назвать структурно асимметричной). Воспользуемся для краткости определением стратегической асимметрии, данным в одном из документов Института стратегических исследований США: «В сфере военной политики и национальной безопасности асимметрия понимается как действие, способ организации или тип мышления, отличный от действия, организации или мышления противников. Оно направлено на максимизацию собственных преимуществ и основывается на слабостях противника, направлено на перехват инициативы или получение большей свободы действий. Эта стратегия может иметь политический, военный или операциональный характер, а также представлять собой комбинацию таковых. Она может включать иные по своему характеру методы, технологии, ценности, формы организации, временные перспективы или различные комбинации всего этого. Она может быть краткосрочной или долгосрочной. Она может быть умышленной или вынужденной. Она может быть самостоятельной или же осуществляться в сочетании с симметричными подходами. Она может иметь как психологическое, так и физическое измерение»2.

Будучи весьма общим, это определение тем не менее указывает на важнейшую особенность новой формы войны: она ведется иными способами. То есть теми, которые противник не может ожидать и предвидеть, чтобы симметричным образом готовиться к ним и реагировать на них. Иными словами, новые войны ведутся таким образом, что сложившаяся военная организация, успешно работавшая в период массовых «модерновых» войн, не способна справляться с новыми стратегическими вызовами.

Ряд специфических особенностей новых войн восходит к стратегии партизанской войны. Эта последняя была «изобретена» испанцами (испанская герилья 1808 года) практически одновременно с возникновением современной регулярной массовой армии. Карл Шмитт выделяет четыре основных признака партизанской войны:

- нерегулярность,

- повышенная мобильность,

- высокая степень политической ангажированности,

- теллурический характер.

В отличие от регулярной армии, основанной на иерархическом дисциплинарном контроле и управлении, направленность, координация и согласованность действий партизан основываются не на начальственной иерархии, а на идеальном единстве, формируемом какой-то определенной идеологемой (что в организационном плане может выражаться, в частности, в связи партизанских отрядов с «партийной» организацией, являющейся носителем этой идеологемы). В силу наличия этой общей основы — более гибкой, чем традиционная дисциплинарная иерархия, — партизанская война довольно легко может адаптироваться к действиям регулярных военных сил, используя ресурсы сетевой организации. В силу этого, в частности, с практической точки зрения не имеет большого смысла устранение управляющих центров такой организации, тогда как для иерархической структуры это, напротив, может иметь фатальные последствия. Но это также означает усиление роли «идеального» плана войны, поскольку именно он образует основу для действия сетевой партизанской (или террористической) организации.

Что же касается теллурического (связанного с землей, «почвой») характера партизанской войны, то — в отличие от партизанских войн, которые ведутся с начала XIX века, — он также претерпевает трансформацию в современной террористической войне. Связь с «землей» можно при этом истолковать двояким образом. С одной стороны, речь идет о том, что «классический» партизан опирается на поддержку местного населения. С другой стороны, эта связь выражается в том, что партизан использует для ведения войны инфраструктуру, существующую данной территории. Так, сейчас гражданские самолеты могут быть превращены в ракеты для уничтожения зданий врага.

Инфраструктура должна пониматься широко. Она включает в себя культурные особенности современных западных и вестернизированных обществ, специфику глобализированного рынка труда и т.д. Например, согласно исследованиям американского специалиста по терроризму Марка Сейджмана3, группа, из которой международные террористические организации рекрутируют своих членов, состоит в основном из людей, имеющих мало общего с религиозными фанатиками. Это, как правило, обладающие высоким уровнем образования, хорошо встроенные в глобализированный рынок труда, имеющие приличные доходы и не получившие специального религиозного воспитания выходцы из стран с традиционным культурным укладом. Их вступление в террористические сетевые организации является следствием своего рода фрустрации, испытываемой этими людьми при столкновении с атомизированным западным обществом, характерной особенностью которого является индивидуалистическая культура. Именно в террористических организациях эти люди находят взаимную поддержку и сопричастность, дефицит которой они остро чувствуют в этой новой для себя среде.

Помимо этих особенностей социальной и культурной коммуникативной инфраструктуры (своего рода «software» современного общества), существуют и более осязаемые инфраструктурные элементы («hardware»), такие как банковско-финансовая система, транспортные сети, разнообразные информационные каналы, используемые для организации и осуществления терактов. Средства массовой информации также являются критически важной частью инфраструктуры современных обществ.

МИЛИТАРИЗАЦИЯ СМИ

Непосредственная милитаризация медиа, прямое включение их в механизм разворачивания политических и военных конфликтов начинается только с появлением массовой войны и массовой периодической прессы. Значение последней было точно предугадано Наполеоном, который организовал выпуск военных газет, регулярно сообщавших о его победах в Италии и Египте, что подготовило захват власти. Наполеон и впоследствии уделял самое пристальное внимание прессе, лично определяя детальное содержание отдельных сообщений. И даже снимал редакторов газет за сообщения, которые он считал неприемлемыми.

Возникновение той структуры масс-медийного представления, которая нам сегодня известна и предполагает наличие относительно независимых журналистов, освещающих военные события, относится, однако, к более позднему времени. Первая «война в прессе» возникает лишь во второй половине XIX века и имеет непосредственное отношение к России. Речь идет о Крымской войне. Армию союзников, воевавших с Россией, сопровождали английские и французские корреспонденты, подробно освещавшие, в первую очередь, осаду и взятие Севастополя. Наиболее известным из них был Вильям Говард Рассел, сотрудник лондонской «Times», которого часто называют также первым военным корреспондентом.

Критические репортажи Рассела вызвали яростные протесты военных, обвинивших его, в частности, в нарушении военной тайны при освещении осады Севастополя. Описывая в своих сообщениях численность и местоположение войск осаждающих, он якобы сослужил хорошую службу Николаю I. В связи с этим в Англии разгорелась общественная дискуссия, в которой победили военные. В конце войны, 25 февраля 1856 года, была введена военная цензура. Это создало прецедент, определивший логику отношений СМИ и военных структур на все последующее столетие. Остается добавить, что газета «Times» во время Крымской войны увеличила свой тираж почти на треть, что продемонстрировало вполне очевидный экономический смысл медиатизации военной темы.

Войска союзников сопровождал и ряд фотографов, среди которых наибольшую известность получил англичанин Роджер Фентон, чья фотолаборатория размещалась на повозке, запряженной тройкой лошадей. Правда, его серия из 350 фотографий44 не использовалась прессой (технически такая возможность появилась только после 1880 года). Фотографии предназначались для размещения на специальных выставках. Экспедиция Фентона финансировалась английским правительством, которое не в последнюю очередь стремилось представить посредством нового «объективного» медиума вполне тенденциозный образ войны. Именно по этой причине, а не только из-за технических ограничений, на этих фотографиях нельзя найти, в частности, батальных сцен.

Новый этап взаимоотношений между войной и медиа начинается вместе с Первой мировой войной. Средства массовой информации превращаются в инструмент массовой пропаганды.

Совершенно особое положение применительно к теме пропаганды занимает Советская Россия в XX век« Однако именно в силу того, что СМИ как инструмент пропаганды функционировали здесь в режиме военного времени практически без перерывов с начала Первой мировой войны и до эпохи гласности, вся соответствующая проблема тика заслуживала бы отдельного рассмотрения.

В Германии министерство пропаганды действовало с 1933 года, в Великобритании министерство информации было создано в первые дни войны и в течение месяца увеличило численность их сотрудников до 999 человек. Наибольшим размахом и профессионализмом отличалась организация немецкого министерства, которым заведовал Геббельс. Разумеется, речь в данном случае не могла идти о независимых или гражданских корреспондентах. Но на переднем крае немецких фронтов в 1943 году работало около 2000 репортеров, что давало немецкой информационной машине серьезное преимущество для доминирования в информационном поле. Профессионализм и сравнительная реалистичность немецкой продукции первоначально завоевали ей широкое признание во многих нейтральных странах. Различным СМИ предлагался широкий выбор технически хорошо выполненных репортажей, фотографий и киносообщений о войне (в сентябре 1944 года число последних составляло уже более 5 миллионов). Немцы активно совершенствовали технику, необходимую для этого (в частности, именно в это время появляются компактные кинокамеры, оттачивается форма документального представления событий и т. д.).

Не меньшее внимание СМИ уделяли также США. Генерал Эйзенхауэр даже сформулировал максиму: «Public opinion wins war» («войну выигрывает общественное мнение»). Военные действия американской армии сопровождались широкой PR-кампанией, проводником которой выступали военные корреспонденты. Военные репортеры при этом могли достаточно свободно передвигаться по фронтовой области. Собранная ими информация, правда, передавалась затем по каналам военной связи, что позволяло военной цензуре снять любое нежелательное сообщение.

Подводя некоторый итог, можно сказать, что опыт массовых войн XIX — первой половины XX века продемонстрировал «симбиоз войны и средств массовой информации» (Т. Доминиковский). Невозможно себе представить одно без другого. СМИ выполняли функцию массовой мобилизации населения, задавая для него такую степень переживания сопричастности происходящим на фронте событиям, которую иначе просто невозможно было достичь. А без этой сопричастности, создаваемой СМИ, нельзя себе также представить ту степень массовости и напряжения, с которой велись эти войны. Эта тенденция достигла апогея во время Второй мировой войны, когда основные воюющие стороны превратили СМИ в часть военно-мобилизационного механизма, организовав мощные пропагандистские машины, контролирующие характер медийного освещения военных действий.

Массовые войны, со своей стороны, всякий раз давали новый качественный толчок техническому развитию медиа: без войн мы имели бы сейчас другие СМИ. Те изменения в структуре и формах медийной репрезентации событий, которые являются следствием активного участия СМИ в военных действиях, начиная с XIX столетия, позволяют говорить о том, что информация в современном мире была подвергнута милитаризации, последовав в этом вслед за промышленностью и наукой.

ЦЕНЗУРА И PR

Скорость производства и передачи сообщений о ходе военных действий, а также характер средств массовой информации претерпели значительную модификацию во второй половине XX века. Поворотным моментом, значительно скорректировавшим отношения между СМИ и военно-политическими структурами, стала война США во Вьетнаме. По характеру медийного освещения она занимает промежуточное положение между всеми предыдущими и последующими войнами.

Вьетнамская война стала «первой домашней войной»: новое средство массовой информации — телевизор — начало в это время оккупацию приватного пространства жилища. Это не могло не сказаться на способах подачи и восприятия военных действий (правда, события этой войны еще не освещались на телевидении в режиме реального времени). Вторая отличительная особенность войны во Вьетнаме состояла в том, что это была первая война, освещение которой не подвергалось прямой цензуре5.

Два этих обстоятельства нередко рассматриваются как причины, заставившие США прекратить военные действия во Вьетнаме. Действительно, наступление эпохи телевидения в сочетании с бесцензурным репортажем сыграло в этом свою роль. Однако представление о том, что именно СМИ стали причиной, заставившей США бесславно завершить эту военную кампанию, является весьма удобным мифом для военных. Аналогия с Чечней очевидна.

Непредвзятый анализ репортажей из Вьетнама говорит о том, что их критическая роль является сильно преувеличенной. Тем не менее американские военные сделали выводы

из ситуации, которая сложилась в СМИ в ходе этой войны. Информационная политика последующих войн, которые вели США, свидетельствует о том, что армия создала высокоэффективную систему информационного менеджмента, позволяющую справляться с неконтролируемыми последствиями отсутствия военной цензуры, учитывающую особенности современных медийных форм репрезентации войны и интенсивность их воздействия. Можно сказать, что структурно аналогичную роль для России сыграла первая чеченская война, что самым заметным образом отразилось на подготовке и проведении медийной кампании, которая идет с начала новой «антитеррористической операции» в Чечне. Но если американские военно-политические структуры корректировали освещение последующих вооруженных конфликтов путем совершенствования своей системы общественных связей, то в России эта корректировка состояла в возврате цензуры.



УПРАВЛЯЕМОСТЬ И ИДЕНТИЧНОСТЬ.

В начале девяностых СМИ создали образ новой дистанционной войны, представив войну против Ирака бескровной и даже гуманной. В остроумной интерпретации Бодрийяра6 это означало, что война «виртуализовалась», сама стала частью массмедийного производства. Однако эффект следует считать заслугой системы общественных связей военных, сделавших необходимые выводы из неконтролируемых медийных эффектов войны во Вьетнаме и обративших себе во благо ряд стратегических особенностей военных конфликтов нового типа.

К таким особенностям относится, в частности, то, что в войнах, ведущихся дистанционным высокоточным оружием, практически исчезло понятие фронта. Раньше журналист имел возможность выбирать, где ему находиться: на передовой, в штабе батальона или армии, и в зависимости от этого мог давать различный информационный срез войны и, соответственно, выбирать различные уровни адекватности в освещении военных событий. Но в войне, где точечные удары наносятся по отдельным, рассеянным на большом пространстве объектам, журналист в конечном счете будет вынужден оперировать лишь той информацией, которую контролируемым образом сообщают ему военные.

Управляемость СМИ со стороны военных одним из своих побочных следствий имеет потерю журналистикой идентичности, основанной на стремлении к объективному и беспристрастному освещению событий. Э. Катц, заявивший после войны в Заливе о «конце журналистики», писал: «Но фактом остается то, что мы, собственно, вообще не

видели войны. Мы наблюдали только отдельные аспекты какой-то войны, о которой можно было сказать, что она идет»7.

Однако медиатизация этих войн связана также с тем, что СМИ в них выступали одновременно и как внутренний структурный элемент ведения войны («информационная война»). Условие реализации этой возможности заключается в уничтожении информационной инфраструктуры врага — как закрытой (военной), так и публичной (СМИ).

Во время последних войн, которые можно отнести к числу количественно асимметричных, в число объектов инфраструктуры, уничтожаемых наряду с военными и экономическими, входили также информационные. Во время боевых действий в Югославии были разрушены практически все здания, обеспечивавшие работу СМИ. В современном обществе, где политическая стабильность также является своего рода функцией СМИ, это означает возможность быстрой смены власти, поскольку национальная система СМИ заменяется интернациональной.

ВРАГ ОКАЗАЛСЯ ОБУЧАЕМЫМ

Итак, военный и политический информационный менеджмент учитывает имманентную логику работы самих СМИ, их ориентацию на событийный характер, потребность в актуальной и наглядной информации, желательность развертывания событийного сюжета в таком драматическом ключе, который способен заставить аудиторию следовать дежурной просьбе телеведущих «оставайтесь с нами». Появилась, например, привязка определенных военных или военно-политических акций к времени выпуска новостных программ.

Но эти же самые относительно автономные правила функционирования СМИ дают возможность их инструментализации в структурно асимметричных войнах. Что и проделывают террористы, использующие, как уже говорилось, инфраструктуру противника.

Теракты превратились в структурный элемент современных СМИ. Начав утверждение своего присутствия с новостной ленты событий, терроризм постепенно вошел в тематику телесериалов и документальных фильмов, обратил на себя внимание публицистов и колумнистов. Однако в этом процессе трансформации СМИ играют не только роль усилителя и медиатора.

В отличие от войн, затрагивающих огромные массы населения, терроризм по своим прямым последствиям распространяется на сравнительно узкий круг людей, поэтому вызываемый им резонанс не связан с его масштабностью. Колоссальный рост политической значимости терроризма связан с тем, что теракты имеют характер драматически разворачивающегося события, они зрелищны и, наконец, происходят на территориях, имеющих высокую плотность информационной инфраструктуры.

Эти формальные особенности терактов делают их оптимально подходящими для включения в информационный формат современных массмедиа. Эффект, который в случае количественно асимметричных современных войн удается достичь посредством информационного военно-политического менеджмента, а также в силу тех преимуществ, которые дают военным их собственные информационные каналы, в данном случае удается достичь за счет особой конфигурации самого акта насилия, сразу же превращающего его в оптимальный материал для подачи в СМИ.

Во многих случаях террористы стремятся также наладить свой собственный информационный менеджмент, привлекая журналистов. Однако принципиальным является здесь именно то, что современные СМИ просто не способны обойти или проигнорировать акт террора в силу логики своего функционирования. Эта логика не является произвольной. СМИ существуют в конкурентной среде, что — в сочетании с высокой плотностью информационной инфраструктуры на территории развитых государств — исключает сколько-нибудь эффективную возможность информационной блокады тех событий, которые ставит на повестку дня терроризм, посредством, например, межкорпоративных соглашений и норм, принимаемых частью медийных корпораций.

До какой-то степени современное государство может поставить под контроль освещение антитеррористической операции, замкнув систему информирования о ней на пресс-центры соответствующих силовых структур или штабов. Но что оно точно не в состоянии сделать, так это поставить под контроль предъявления в СМИ террористического события в своей внешней феноменальности. В случае же с событиями масштаба 9/11 само это предъявление практически полностью исчерпывает его смысл, просто не оставляя места для возможности установления внешнего контроля.



Демократическое, высокотехнологичное, информационное, рыночное общество достигло здесь своего парадоксального предела, когда угроза его стабильности приходит не извне, а индуцируется внутри него самого.

1 Шмитт К. Теория партизана [http://www.vif2.ru/users/ryadovoy/geopolitika/teoriya_ partizana%20(Shmitt).htm] (далее цитаты из Шмитта, приводимые в тексе, даны по этому источнику); Арон Р. Мир и война между народами. М.: Nota Bene, 2000; Van Creveld Martin. The Transformation of War. New York: The Free Press, 1991; Münkler Herfried. Die neuen Kriege. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt, 2002. На русском языке см. также Мюнклер Г. Войны XXI века [http://www. icrc.ru/documents/52.pdf].

2 Johnson IID. V., MetzS. Asymmetry and U.S. Military Strategy: Definition, Background, and Strategic Concepts. Strategic Studies Institute, 2001. P. 5-6. [http://www.carlisle.army.mil/ssi/pubs/display.cfm?p ubID=223&CFID= 125530&CFTOKEN=57409701 ].

3 См. Sageman M. Understanding Terror Networks. University of Pennsylvania Press, 2004.

4 Сейчас они доступны в Интернете. См., например, http://sevastopol.ws/history/warl/fenton/ gallery01.htm.

5 Правда, чтобы отправиться во Вьетнам, журналист должен был иметь военное звание. Однако помимо некоторых общих правил соблюдения военной тайны на них не налагалось никаких других ограничений. Журналист получал аккредитацию, имея визу и сопроводительное письмо любого СМИ. В 1967 году в Южном Вьетнаме находилось уже около 700 журналистов, сама численность которых исключала полный контроль со стороны военных.

6 Бодрийяр Ж. Войны в заливе не было // Художественный журнал. № 3. 1994.

7 Katz, Elihu. Das Ende des Journalismus — Reflexionen zum Kriegsschauplatz Fernsehen, in: Berteismann-Briefe 10/1991. S. 7.