Учебное пособие для студентов Новосибирск 2003 - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Учебное пособие для студентов вузов, обуч по спец. "Математика"/ А. 1 10.36kb.
Учебное пособие по коллоидной химии для самоподготовки студентов. 3 545.03kb.
Учебное пособие для вузов / Под ред. Я. С. Ядгарова. М.: Инфра-м... 1 66.08kb.
Егорова Н. Ю. С. Д., Бобров В. А. Менеджмент в домашнем хозяйстве... 15 6550.89kb.
Учебное пособие для студентов введение информационный менеджмент... 6 1963.26kb.
Учебное пособие для студентов высших учебных заведений 4 1747.19kb.
С. А. Гапонова, д-р психол наук, профессор, зав кафедрой социальной... 27 2833.57kb.
А. Н. Кислов атомная физика учебное электронное текстовое издание... 5 1467.3kb.
Учебное пособие для студентов всех специальностей и форм обучения... 3 956.28kb.
Учебное пособие предисловие 5 2452.11kb.
Учебное пособие для студентов педагогических институтов по специальности... 1 39.34kb.
Клод Леви-Строс Структурная антропология 12 5665.94kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Учебное пособие для студентов Новосибирск 2003 - страница №9/10

Таков конец той долгой дороги, которой развивались отношения родителей и детей. Отсюда вывод — если раньше семья бы­ла единственной или главной воспитательницей, школой и опекуном, то теперь эта роль семьи должна исчезнуть. И действительно, на наших глазах мы видим, как государство мало-помалу отнимает у семьи, ее воспитательные, учительские и опекунские функции и берет их в свои руки. Раньше все это принадлежало семье; теперь государство берет это на себя. Раньше последнее не вмешивалось в хозяйничанье родителей, теперь все боль­ше и больше врывается в эту сферу, требует у родителей отчета, на­кладывает на них ряд обязанностей и говорит: «это ты не можешь делать, это не имеешь права, то-то должен делать» и т.д.
Прав проф. П.И. Люблинский, когда говорит: «Семья, которую издавна привыкли называть ячейкой общественной жизни, уже во многих случаях перестала быть необходимой формой для рождения и воспитания детей: в других случаях узы семейной жизни являются крайне слабыми, и с каждым годом влияние семьи в области воспита­ния все более и более суживается»3.
Иными словами – происходящий в наше время перелом отно­шений родителей и детей означает падение родительской опеки и замену ее опекой общества и государства, постепенную утрату семьей ее учительско-воспитательной роли и приобретение этой роли обществом и государством.
А это в свою очередь означает не что иное, как дальнейшее распадение семьи как союза родителей и детей и лишение ее тех функций, которые она до сих пор выполняла.
Образно говоря, семья как бы тает и рассасывается, распадаясь на части, теряя одну за другой свои связи и свои функции, перехо­дящие от нее к обществу и государству.
После этих замечаний я позволю себе привести факты послед­них годов, подтверждающие сказанное, т.е. утрату семьей ее роли опекуна, учителя и воспитателя и замену ее роли обществом и государством. Всего резче этот процесс проявился в передовых стра­нах демократии, отличающихся своими смелыми опытами в об­щественных вопросах, т.е. в Англии и Америке. Отсылая за под­робностями к указанной статье П.И. Люблинского и к сборнику М.Н. Гернета «Дети-преступники», я здесь остановлюсь кратко толь­ко на английском законе о детях 1908 года.
Смысл этого акта прекрасно передан словами его составителя Г. Самуэля: «Мы хотим сказать ребенку, что, если раньше люди или право не были его друзьями в прошлом, они станут ими теперь. Мы утверждаем, что обязанностью парламента является сделать воз­можным спасение и воспитание ребенка, закрыв перед ним двери тюрьмы и открыв дверь надежды». Закон этот касается различных сторон содержания и воспитания ребенка, и им, по справедливому выражению П.И. Люблинского, «серьезно затрагиваются права ро­дительской власти». Он подробно регулирует необходимые условия содержания, воспитания и обучения детей. Если этим условиям не удовлетворяют родительское воспитание, обучение и содержание, государство берет ребенка под свою опеку и защиту помимо воли родителей, лишает последних родительской власти и, мало того, подвергает родителей и вообще лиц, обязанных заботиться о детях, уголовным наказаниям.
Вот главная сущность закона, как видим, вполне подтвержда­ющая выставленное выше положение.
Вcå îñòàëüíîå — äåòàëè, íàïðàâëåííûå íà òî, ÷òîáû ëó÷øå äîñòèãíóòü ýòîé öåëè<...>.
Другими законами подробно определяются условия, когда го­сударство принудительно отбирает детей из-под опеки родите­лей, например в случае плохой заботы о детях, в случае пьянст­ва родителя или опекуна, при склонении родителем дочери к по­року, в случаях, если родитель общается с ворами или прос­титутками, если он живет в доме, населяемом проститутками, и т.д. и т.д.
Не приводя других подробностей, и из сказанного ясно, что закон 1908 г., как и ряд других законов в Англии, а также близкий к первому закон 20 декабря 1907 г. в Западной Австралии и ряд сходных законов, принятых в большинстве штатов Северной Амери­ки, – все они знаменуют собой указанный выше факт утраты семьей ее роли опекуна, воспитателя и учителя и переход этих функций в руки общества и государства.
Если же добавить к этому законы о детских судах, об устройст­ве школ и приютов государством для беспризорных и бесприют­ных детей, для бродяг и малолетних преступников и т.д. и т.д. — то картина перелома будет еще полнее.
Нельзя также забывать и о самой постановке современного вос­питания и обучения. Самый характер современной школы, всевоз­можных детских площадок, детских игр, все растущих учреждений для воспитания детей и т.д. – все это вполне определенно ведет к одному и тому же: и юридически и фактически дитя вес более и более отнимается uç-noä âëèÿíèÿ ñåìüè è ïåðåõîäèò â ðóêè îáùåñòâà.
Даже время, проводимое им в семье, все более и более уко­рачивается. Раньше он все образование и воспитание получал в ней (домашнее образование). Затем с появлением общественных школ ребенок с 7–8 лет переходил от семьи к школьному воспитанию и обучению. Первые годы до последнего времени он все же проводил в семье. Но теперь, с быстрым ростом и распространением детских садов, площадок, детских игр и т.п., — и в эти годы уже ребенок переходит в руки общества, выходит из-под крова семьи в широкий мир своих сотоварищей, в мир детского общества и в среду де­тского государства.
Наконец, семья распадается и как хозяйское целое. До сих пор наряду с другими задачами она выполняли и хозяйственные функ­ции. Семья была одновременно и очагом в смысле кухни и сто­ла, приготовления запасов, одежды, необходимых для хозяйства предметов и т.п. В прошлом она была целой хозяйственной едини­цей, или, говоря языком экономистов, замкнутым натуральным хозяйством. С развитием капитализма ее хозяйственные функции сокращались. Машина, торговля и магазины отняли у нее множество хозяйственных дел. Не раз воспетый семейный обед, или чай, или кофе, с прекрасной хозяйкой за столом, с радушным хозяином и милыми детьми — этот образ отходит в прошлое. На место их приходят прозаические рестораны, кафе и столовые, чем плотнее население, чем крупнее центр и город, тем быстрее выживают эти публичные учреждения старый, милый образ застольных семей­ных картин.
И чем оживленнее и крупнее город, тем резче отмечается этот процесс и, нет сомнения, будет расти все больше и больше. Выходит, что и с этой стороны семья потеряла один из тех стержней, который раньше собирал около себя членов семьи и тем самым давал возмож­ность видеться, обмениваться друг с другом, говоря коротко, прямо или косвенно сближал их.
Теперь и этот стержень исчезает. Можно было бы при жела­нии привести не мало и других признаков из области гражданс­кого права — имущественного права, наследования, условия заклю­чения брака и его расторжения и т.д., указывающих на тот же факт постепенного распада семьи, но я ограничусь сказанным.
Думаю, что и из изложенного довольно отчетливо вырисовыва­ется факт семейного распыления. В обоих своих видах семейная свиязь — и как половой союз мужа и жены, и как союз родителей и детей — всё более и более слабнет и разлетается. Семья теряет одну за другой из своих функций и превращается их цельного слит­ка во асе более и более худеющую, уменьшающуюся и разваливаю­щуюся семейную храмину.
Излюбленное до сих пор сведение причин к какому-нибудь од­ному фактору напоминает мне Лесажевского доктора, лечившего все болезни водой. Как видно уже из самого описания «симпто­матических» признаков разложения семьи, здесь действуют мно­гие факторы или силы, и это разложение зависит от многих при­чин: и от плотности населения, и от экономики, и от уклада жизни (деревня и город), и от роста свободы личности и разви­тия индивидуализма, и от падения старых религиозных верований и т.д. и т.д. Все они в своей совокупности ведут семью к новым формам; но точно разделить их, формулировать их взаимоотноше­ние — задача весьма сложная и невыполнимая в пределах данной статьи.
Не та или иная агитация, а весь уклад современной жизни ведет к распаду семьи, и остановить последний — значит изменить в корне всю организацию современного общества и вернуть ее на несколько веков назад — задача очевидно невозможная.
Наряду с этим причинным объяснением вполне законно может встать другой вопрос: А что же дальше? Какая форма семьи идет на смену отживающей? Следует ли бороться с этим распадом или нужно приветствовать его?
Трудно ответить на эти вопросы. Ответ должен быть серьезный, глубокий, обоснованный. А для него нет еще ни данных, ни материа­ла, ни достаточного опыта.
Около 30 лет тому назад Г.Спенсер отметил уже начинаю­щийся факт разложения семьи и ставил вопрос: «Представляют ли эти попытки дезинтеграции (разложения) семьи необходимые сту­пени нормального прогресса? Можно ли ожидать и желательно ли, чтобы семья совершенно разложилась?» На эти вопросы он отве­чал отрицательно и с точки зрения возможности и желательности. Он думал, что процесс разложения семьи остановится. «Я не только не ожидаю, чтобы дезинтеграция (разложение) семьи могла пойти еще дальше, но, напротив того, имею данные подозревать, – писал он, – что она уже зашла слишком далеко... и мы должны ожидать теперь движения по обратному направлению и, вероятно, семья, состоящая из родителей и детей, восстановится снова и даже под­вергнется дальнейшей интеграции (сплочению)»3.
Кик видно из сказанного, действительность пока не оправдыва­ет предположений Г.Спенсера. Разложение не остановилось, а чем дальше, тем идет быстрее и, по-видимому, в таком же направлении пойдет и в будущем. Конечно, оно не ведет к гибели семьи вообще. Семья, как союз супругов и как союз родителей и детей, вероятно, останется, но формы их будут иными.
Указанный процесс рассасывания семьи, с оборотной стороны дела, означает процесс освобождения личности из пеленок семейно­го крова и перехода се в широкое море общечеловечности. Опять-та­ки отдавая и здесь должное заслугам семьи, воспитывавшей и укреп­лявшей в течение веков альтруистические чувства, нельзя в то же время не указать, что в настоящее время к человеку предъявляются уже более высокие требования в отношении альтруизма и мотивов его поведения. До сих пор основным побуждением социально полез­ного повеления человека была семья и ее интересы. Человек доста­точно прилично работал, прилично вел себя, побуждаемый добрым именем семьи и в целях ее обеспечения.
Когда-то, в отдаленной древности, таким мотивом социально полезного поведения были кнут и беспощадные наказания (эпоха рабства). Чтобы получить и добыть от человека необходимое обще­ственно полезное поведение (работу, сохранение добрых нравов добросовестное исполнение своих обязанностей и т.д.), применялись беспощадные наказания. Чтобы раб работал — сзади его стоял над­смотрщик и при малейшей лености бил его кнутом, побуждая его работать и говорить: «Есть некто позади тебя», подобно тому как бьем мы теперь лошадь, понукая ее бежать быстрее. Недаром же египетские папирусы говорят: «Послушание молодого человека на его спи­не» (по которой били) или «Человек имеет спину и слушает того, кто его бьет».
То же мы видим и всюду. Чтобы доктора и архитекторы добросовестно исполняли свою задачу, закон гласил: «Если док­тор лечил раненого и человек этот умер — пусть ему отрежут руку», «Если открыл бельмо и испортил глаз — пусть ему от­режут руку», «если архитектор строил дом и построенный раз­валился и убил хозяина – архитектор присуждается к смерти» (законы Гамураби). То же видим мы и во всех сторонах об­щественной жизни в древности и читаем подобные статьи во всех древних законах. Наказания и награды – вот что было двига­телем в древности, побуждавшим человека вести себя социально полезно.
Но прошла эта пора и сменилась при улучшении человека иным двигателем, более высоким. Теперь уже не кнут и кары побужда­ют человека вести себя общественно полезно, а заинтересован­ность человека своими собственными интересами и интересами своей семьи. На этом мотиве построена вся система современного, капиталистического хозяйства и современного поведения. Недаром же основным положением современной политической экономии слу­жит хозяйственно-эгоистический человек, хозяин семейства. За­бота об обеспечении себя, и детей — вот что заставляет нас рабо­тать, а не лениться, поступать на ту или иную службу, а не лодыр­ничать, добросовестно исполнять свои обязанности, а не пренебрегать ими (иначе лишишься места, разоришься и т.д.). Та же забота о добром имени себя и своей семьи побуждает нас вести себя «при­лично», а не марать чести, репутации и т.д. Таков тот основной «пар», который побуждает большинство людей вести себя добропорядочно.
Но время идет и здесь предъявляет более высокие требования. Интересы и благосостояние семьи побуждают нас, с одной стороны, к социально полезному поведению, но с другой — они ставят ему весьма узкие границы. Заинтересованность в судьбах своей семьи вызывает своего рода семейный эгоизм, равнодушие к дру­гим людям — не членам семьи, замыкание личности в узкую скор­лупу семейного благосостояния и подчас принесения в жертву ему иных» более широких, общественных интересов. Кому же не известна знаменитая формула: «Помилуйте! жена и дети!» Сколько раз во имя этой формулы «жены и детей» люди творили мерзости! Сколько раз она подавляла благородные порывы! Сколько униже­ний, подлостей и всяких компромиссов было совершено и совершается ежегодно во имя той же семьи, во имя того же: «Помилуйте! жена и дети!»
Говоря коротко, интересы современной семьи и ее процветания в наше время нередко сталкиваются с интересами общества и являются тормозом для проявления более высоких альтруистиче­ских порывов и поступков. И чем далее, тем это столкновение интересов семьи и общества растет.
Наступает третий период, когда двигателем социально полез­ного поведения становится уже не семейное благосостояние; а бо­лее высокий и менее эгоистический принцип общего блага, бескорыстного труда на общую, а не только семейную пользу. В этом одно из главных различий грядущей, социалистической культу­ры от современной — капиталистической, заставляющей ка­питалиста и предпринимателя трудиться во имя своих интере­сов и интересов семьи и в то же время во имя тех же интересов грабить общество и трудящиеся массы, И нет сомнения, что в этом начавшемся единоборстве семьи и общества, интересов пер­вого и второго (вспомним «борьбу за индивидуальность» Н.К. Ми­хайловского!) организация современной семьи будет разбита: обще­ственные интересы с одной стороны, а интересы личности (обрат­ная сторона общечеловечности) — с другой, победят и фактически уже побеждают. Расширившийся и вглубь и вширь альтруизм (любовь к ближнему) и теперь уже требует — количественно и качественно — большего простора, чем узкие границы семейного альтруизма.
Проявлением этого сдвига и роста альтруизма и служат факт рассасывания семьи обществом, ее таяния и растворения в обще­ственных интересах и постепенная утрата ею своих опекунских и воспитательных обязанностей.
Новая культура требует и новых людей, иных, чем мы, более общественных и альтруистичных, чем «семейная общественность и семейный альтруизм». В прошлом, когда требовалось только послед­нее, семья и ведала воспитанием, направляя его бессознательно в сторону «семейного благосостояния». Теперь ставятся более высокие требования — соответственно изменяется и воспитание. Оно теряет семейный характер и вес более и более проникается общественными мотивами и интересами. Из ведения матери и отца ребенок перехо­дит в общество себе подобных, «сочеловеков», в детское царство, в виде игр, площадок, садов, руководимых общественными педагога­ми, устроенных обществом и все более и более растущих. Вместо пропитывания моралью семейных интересов ребёнок с первых лет уже начинает социализироваться, проникаться чувством товари­щества, связи с миром, а не только с семьей.
Вслед за площадками он переходит в школу, из низшей шко­лы—в высшую, из школы — к общественной работе — одним словом, все более и более отрывается от семьи и социализируется, обобществляется и альтруизируется.
В качестве признака социалистического общества обычно указывают и подчеркивают обобществление средств и орудий производства, оставляя в тени другую сторону, без которой невозможно это обобществление средств и орудий производства, а именно обобществление самого человека, состоящее в замене семейной мотивации поведения поведением общественным, диктуемым бескорыстным желанием служить обществу и его благу. Без первого, ^очевидно, невозможно второе. Можно сегодня же ввести это обобществление, но при современном состоянии человечества, без параллельного изменения самой психики человека все изменение сведется к перемене имени. Тюрьмы переименуют в «дома правосу­дия», но от этого едва ли легче будет тем, кто будет сидеть в них; банкир заменится «директором общественных финансов», но разни­ца между ним и чернорабочим останется прежняя. На Своде зако­нов напишут: «Свобода, равенство и братство", но эта свобода то­же будет недалека от свободы безработного от труда, равенства в бесправии и братства, гласящего: «Умри за общественное благо, брат мой!»
Одним словом, без обобществления самого человека немысли­мо подлинное обобществление средств и орудий производства. В реальной жизни то и другое должно совершаться одновременно и параллельно.
К этому социально-альтруистическому состоянию ведет исто­рия, на это же указывает и замена семейной опеки и воспитания общественно-государственным воспитанием и заботой,
Этот переход – первый шаг по пути дальнейшего обобществле­ния человека, подготовки его для будущего, более совершенного общества. В этом его значение и его важность, в этом же и та положительная сторона, которая побуждает меня отрицательно от­нестись ко всем тем «охам и вздохам», видящим в замене се­мейного воспитания общественным падение нравов, признак «мо­рального вырождения», — «вздохам», которых немало приходится слышать на каждом шагу.
Другой вопрос уже, что переход этот длинен, требует много сил и времени и в эпоху перехода вызывает ряд диких наростов, бо­лезненных опухолей и множество жертв. Все это несомненно и верно.
Но отсюда следует не тот практический вывод, что нужно ис­кажать само идеальное задание, а тот, что нужно всеми силами способствовать облегчению «муки родов», по возможности безболез­ненному переходу к новым грядущим формам. Говоря словами ос­нователя социологии О. Конта, нужно не отрицание прогресса во имя порядка или порядка во имя прогресса, а соединение того и другого: и порядка, и прогресса.

Вестн. Моск. университета.


Сер. Социология и политология.
1997. № 3. С. 65 – 79.

В.Р. Дольник


О БРАЧНЫХ ОТНОШЕНИЯХ (Заметки этолога с вопросом и эпилогом)


Вопрос предельно прост и очевиден. В исторический период человечество имело иногда одновременно, но в разных местах, четыре системы брачных отношений: групповой брак, полигинию (один мужчина и несколько женщин), полиандрию (одна женщина и несколько мужчин – большая редкость, существовавшая у одного из народов Индокитая) и моногамию (один мужчина и одна женщина); последняя в двух формах – пожизненной и допускающей развод. Одиночная семья (мать с детьми без отца) встречалась лишь как вкрапление в общества с иными системами, если не верить мифам об амазонках. И во всех этих системах люди жили по-своему счастливо и не считали, что это противоестественно!
К нашему времени полиандрия исчезла, групповой брак сохранился лишь у немногих племен, полигиния сильно сократилась, но осталась у миллионов мусульман, а моногамия расширилась, однако не пожизненная, а с разводом. Одиночная семья тоже стала встречаться чаще. В XIX веке утописты предсказывали отмирание семьи и возникновение непожизненных браков по любви с коллективным воспитанием детей, но этого не случилось, да и не случится, так как придет в противоречие с инстинктивной потребностью детей иметь родителей и с материнским (родительским) инстинктом взрослых.
Существование у человека нескольких брачных систем для биолога удивительнее, чем для остальных людей, ибо он знает, что брачная система – видовой признак, один вид животных имеет одну какую-то систему (или несколько ее вариантов) и никакую другую систему принять не может, она будет противоречить его естеству, его инстинктам.
Так почему же у человечества – единого биологического вида – совершенно естественным образом оказалось несколько брачных программ? К размышлению над этим вопросом я и приглашаю читателей.
Но чтобы мы с вами, читатель, могли сотрудничать, вам нужно усвоить главные методы сравнительной этологии. Например, если вы узнаете, что самцы кузнечиков поют, чтобы привлечь самок, а те идут на их песню и (при возможности выбора) предпочитают поющего громче, чаще и точнее воспроизводящего видовую песню и что точно так же привлекают пением самок соловьи, а самки тоже предпочитают громче, чаще и точнее поющего, то вы должны сказать, что у этих двух видов сходные инстинктивные программы возникли на разной генетической основе, независимо (то есть конвергентно), они не унаследованы от общего предка, ибо общие предки у них были на уровне червей, а черви не издают звуков. Это такая же конвергенция, как и наличие у них крыльев или органов слуха, или органов издавания звуков, тоже сходных по решаемой задаче, но независимых по происхождению.
Если вы узнаете, что своеобразным пением призывают самок самцы гиббонов, близкий к человекообразным вид приматов, и самцы человекообразных орангутангов, то это – параллелизм, ибо их инстинктивные программы – это, скорее всего, лишь варианты программ их общих обезьяньих предков. Брачные песни есть и у земноводных (вспомним лягушек), и у пресмыкающихся (вспомним степных черепах или крокодилов), и у птиц, и у млекопитающих, то есть у классов, связанных родством происхождения. Значит, их программы содержат как конвергенции, так и параллелизмы. На таком фоне как вы оцените поведение испанского идальго, поющего серенаду под балконом возлюбленной? Как вариант реализации генетической программы, параллельной программе орангутанга, имеющей общие корни с программами лягушки и соловья и конвергентной программе кузнечика, или как нечто чисто человеческое, ничего общего с предками и родичами не имеющее? Если вы скажете, что возможно и то и другое и, чтобы сделать выбор, нужны дополнительные сведения, – например, у всех ли рас и народов, на всех ли континентах и на изолированных островах в океане только теперь или и в древности мужчины привлекали женщин голосом, а тем это было небезразлично, или, например, что будет делать Тарзан, выросший вне людских традиций, и т. п., то вы встали именно на тот путь, которым идут этологи, разбираясь в скрытых, часто рудиментарных инстинктивных основах поведения человека.

Цель и средство


А теперь зададим еще один – нелепый на первый взгляд – вопрос: зачем люди ведут половую жизнь? Если вы ответите, что для продолжения рода (то есть что половое поведение человека – это репродуктивное поведение, унаследованное от животных предков, имеющее своей единственной целью размножение), то вы будете, конечно, правы. Но тогда вы никак не объясните, почему ведут половую жизнь и те люди, которые уже не собираются размножаться или, более того, совсем не хотят, чтобы их половое общение завершилось рождением ребенка. Значит, не только для этого. А для чего еще?


Вы скажете, что для удовлетворения половой потребности, которая заложена в каждом человеке – и мужчине, и женщине. И будете опять правы. Но тогда естествен вопрос: откуда возникла такая избыточная по сравнению с необходимой для репродукции потребность, чему служит? Ведь в природе все имеет или имело какую-то цель. Если вы, подумав, ответите, что потребность вести регулярную половую жизнь досталась нам в наследство от животных предков, то, конечно, не ошибетесь. Но вы окажетесь в тупике, когда узнаете, что такого нет ни у одного вида животных, а способность женщины вести половую жизнь непрерывно с момента полового созревания — такая же уникальная особенность человека, как пользование огнем и речью. Но если это — особенность человека, то и возникла она в процессе возникновения человека, тесно с ним связана. Это не рудимент, как волоски на руках или способность шевелить ушами, а новоприобретение, как постоянное прямохождение или изготовление орудий. Поразительно, не правда ли? И непонятно. И это было непонятно всегда.
У животных репродуктивное поведение образует цикл последовательных инстинктивных реакций, обусловленных внутренней мотивацией и внешними стимулами. Под влиянием внешнего фактора (например, определенной длины светового дня) или внутреннего «календаря» половая система животного переходит из неактивного состояния в активное. Об этом сообщается другим особям изменением внешнего вида (вспомните о брачных нарядах самцов лосося или тритона), выделением особого запаха или особыми звуками (пение самцов лягушек и птиц, рев оленей, вопли кошек).
Животное приступает к демонстрации своего состояния. Демонстрации оставляют равнодушными особей с неактивированной половой системой, но у особей активированных они, как ключ замок, отпирают ответные инстинктивные программы. Особи того же пола стимулируются к демонстрации того же поведения. В результате начинается соревнование в исполнении программ, причем каждый стремится превзойти остальных. Отношение соревнующихся друг к другу бывает разным – от мягкого соревнования или жесткой турнирной борьбы по правилам до яростного антагонизма.
Соответственно, одни виды, например шалашниковые птицы или комары-звонцы, демонстрируют в группах, образуя нечто, напоминающее танцы; другие, подобно территориальным певчим птицам, демонстрируют каждый на своей территории; третьи, как тетерева, устраивают турнирные бои на токах; а четвертые, как коты, например, яростно и беспощадно атакуют соперников.
Соперничество, как известно, есть и у мужчин, и оно может принимать все формы – от мягкого соревнования до яростного столкновения. Соревнование обеспечивает наблюдающим его особям другого пола возможность выбора брачного партнера. Оно не только взаимостимулирует особей одного пола, но и расслаивает их. Токующих успешно оно подстегивает, а проигрывающих подавляет, не позволяя генам слабых особей перейти в следующее поколение.
Но так или иначе у огромного большинства видов репродуктивная система и самцов и самок активизируется раз в год, на короткий брачный период. В остальное время она неактивна. Пары на это время обычно распадаются, хотя у некоторых видов они сохраняются благодаря общим инстинктам заботы о потомстве или индивидуальной привязанности.
В большинстве случаев к началу следующего брачного периода потомство достигает самостоятельности и покидает родителей. Если потомство не самостоятельно более года, самки либо пропускают следующий сезон размножения (крупные хищные птицы, например), либо вступают в новое размножение, имея при себе несамостоятельных детенышей (медведи, волки, львы, обезьяны).
Есть и иная стратегия: цикличны только самки, а самцы сохраняют способность спариваться постоянно. Таковы кошки, собаки, обезьяны, в том числе и человекообразные. В том, что мужчина всегда готов и способен к половым контактам, нет ничего особенного, это просто унаследовано от предков-приматов.
Во время демонстраций выбирается репродуктивный партнер. Инициатива выбора всегда односторонняя. Один пол выбирает, а другой только соглашается или не соглашается. Токующий на своем гнездовом участке самец певчей птицы не ищет самку – они сами посещают его участок, и одна из них остается. Самки тетеревов наблюдают за турниром самцов на току и спариваются с победителями. У этих видов инициатива выбора – за самками. У других видов, в том числе приматов, самец выбирает самку. Обычно более ярко украшены и больше демонстрируют себя те, кого выбирают. Если этот принцип приложить к человеку, то мы бы сказали, что инициатива выбора не принадлежала женщине, раз она больше нуждается в украшении себя, чем мужчина. У животных особь противоположного пола отвечает на выбор либо согласием образовывать пару, либо отказом, то есть она выбирает среди выбравших ее претендентов. Так обстоит дело и у человека, но не у его ближайших родственников — человекообразных обезьян. У них самка совершенно подавлена и лишена всякого выбора.
Биологическая цель соревнования и выбора состоит в том, чтобы обеспечить воспроизведение наиболее полноценных особей и чтобы воспрепятствовать размножению неполноценных. В инстинктивных программах самки заложено стремление заполучить для своих потомков гены от выдающегося самца. Реализации этой программы ничто не препятствует у тех видов, которым не свойственна забота самцов о самке и потомстве, - самцы таких видов спариваются со всеми выбравшими их самками.
Но у тех видов, у которых самец заботится о самке и потомстве, программа заполучения элитных генов сталкивается с другой программой – обеспечить самца себе и потомству на весь период размножения. Тут уж при разбивке на устойчивые пары элитных самцов всем не хватит и приходится довольствоваться тем, что достанется. Еще недавно считали, что самки тех видов, которые образуют устойчивые пары, – строгие моногамы.
Однако в последние годы методом биохимического установления отцовства у нескольких видов певчих было обнаружено, что довольно часто владелец гнезда и супруг – не генетический отец части или всех птенцов в гнезде. Самка выбрала самца, супруга, по программе обеспечения благополучия для себя и потомства, но под влиянием программы заполучения для потомства лучших генов вывела птенцов от другого самца. А пару с ним
образовать не удалось, он был уже занят.
Известен и такой вариант: некоторые самки выбирают занятого самца, хотя рядом есть и холостые, и устраиваются на краю его участка, самец их оплодотворяет, но о потомстве не заботится, все делает одна самка. Кольцевание зябликов на Куршской косе показало, что самцы с двумя самками – элитные как по своим качествам, так и по качествам своих участников.
Следовательно, и у моногамных видов самки могут вести отбор генов самцов по элитным признакам. У моногамных видов самка выбирает самца-супруга не только по его внешним признакам, но, главным образом, по возможностям обеспечить ей и потомству хорошие условия. Самка территориального вида проверяет качество гнездового участка, занятого самцом. Он показывает свои владения каждой посещающей его самке, а она их оценивает – по размеру, кормным возможностям, наличию места для гнезда. У этих видов, если самке нравится участок, то нравится и самец, самец без участка – вообще не самец. У людей эти маленькие тайны женщин были во все века; теперь мы видим, что, поступая так, они не нарушают никаких заповедей природы, а скорее, наоборот, подчиняются этим заповедям.
Если самец должен будет кормить самку и птенцов, проверяется, насколько он к этому способен. Токуя, самка вдруг начинает изображать птенца, издавать птенцовые звуки. Самец должен на это ответить: у одних видов принести или отрыгнуть пищу, у других – схватить какой-нибудь предмет и поднести его как подарок, у третьих – хотя бы прикоснуться ртом к рту. Ритуальное кормление этологи обнаружили и у пауков, и у птиц, и у волков, и у обезьян (нечеловекообразных). Есть оно и у людей – вспомните поцелуи, подарки, приглашение в ресторан. Чем расточительнее ухаживающий мужчина, тем он привлекательнее. С этим ничего не поделаешь, даже если разум понимает, как наивна в наше время эта программа, – ведь никто же не хочет завести себе мужа-мота. Впрочем, кончится токование – кончится и мотовство.
Самки многих видов проверяют, сколь активно самец готов их защищать. Для этого они провоцируют стычки своего претендента с другими самцами. Женщинам тоже очень нравится это качество в мужчине. Девочки-подростки проверяют его бессознательно, провоцируя мальчишек к конфликтам.
Самец выбирает самку по меньшему набору признаков. Если это такой вид, в котором инициатива выбора принадлежит самке, он, разумеется, лишен возможности проверить ее качества как будущей матери потомства. Если же выбирает самец, он выбирает согласно врожденным представлениям об идеальной самке своего вида или согласно запечатленному образу матери. Ясно, что идеальный образ самки в мозгу самца содержит ее черты, во-первых, в состоянии половой готовности, а во-вторых, в расцвете жизни. И действительно, у животных, включая обезьян, юным самкам самцы предпочитают зрелых.
Почему же у человека выигрывают конкуренцию молодые женщины, более того, взрослые с помощью всех возможных ухищрений стремятся замаскировать себя под юных? Как вам понравится такой ответ: юные девы несут на себе признаки полового созревания. Это тонко натянутая кожа, припухшие от прилива крови губы, налитая грудь и прочее. Когда-то у обезьяньих предков эти признаки возникали многократно за жизнь особи, в каждый репродуктивный сезон. И инстинктивная программа мужчины на них настроена. Но у женщин они в подлинном виде возникают один раз – в юности, а всю жизнь сохраняется их подобие. Но не точное. Получается, что в предпочтении юных нет никакого биологического смысла, это эффект сохранения в неизменности древней программы у мужчин в сочетании с изменившимся в более поздние времена обликом женщины.
Выбор потенциального партнера закрепляется в мозгу образованием доминанты, обращенной только на эту особь. Доминанта преувеличивает в субъективном восприятии привлекательные качества избранника и умаляет его недостатки. Она необходима, чтобы превратить выбранную особь из одной, из нескольких возможных в единственно возможную. Без «ослепляющего» действия доминанты животное колебалось бы в выборе, ибо оно далеко не всегда может встретить партнера, отвечающего идеалу. Человек называет эту доминанту влюбленностью, и ее ослепляющее действие хорошо известно, особенно когда мы наблюдаем его не на себе.
В мире животных идиллического равенства полов почти никогда не бывает, такая система постоянно порождала бы противоборство полов, как это описано недавно у маленьких птичек ремезов. У них насиживать яйца в равной степени способны оба пола, и нет четкого доминирования одного над другим. Поэтому самки пытаются заставить насиживать самцов, а самцы – самок. В результате их противоборства в тридцати процентах гнезд кладки погибают, так как ни самка, ни самец не приступают к насиживанию.
Неудивительно, что обычно доминирование одного из полов предопределено и не вызывает яростного сопротивления со стороны другого пола. У хищных птиц самки доминируют над самцами весь период размножения, а у приматов – самцы над самками, причем у человекообразных доминирование абсолютное. Патриархальная (с властью отца) структура семьи у человека неудивительна – это свойство приматов. Матриархат первобытных людей был придуман кабинетной наукой XIX века, в действительности его никогда не могло быть. Если социальные процессы в цивилизованных обществах – от Древнего Рима до наших дней – приводили к эмансипации женщин, то это всегда сопровождалось снижением стабильности семьи. Столь простую логику брака при полном равенстве полов, гуманную и разумную, нам, оказывается, неожиданно трудно принять именно потому, что ради нее приходится постоянно подавлять древние инстинкты.
Очень часто в период брачных отношений у животных происходит инверсия доминирования. На какой-то период, обычно незадолго до спаривания, самец переходит в подчиненное положение и всячески демонстрирует самке, что он не страшен и послушен. Биологическая цель этого широко распространенного приема – не испугать самку, избежать ее агрессии. Если это вид, в котором самец не участвует в заботе о потомстве, то после спаривания происходит обратная инверсия доминирования. Но если ему положено заботиться, то инверсия сохраняется на весь период заботы о потомстве. У некоторых видов приматов инверсия доминирования наблюдается, но только на период спаривания. У других видов приматов, в том числе у человекообразных обезьян, инверсии нет вообще.
А у человека? В этом отношении он не похож на человекообразных, у него в неяркой форме проявляется инверсия, она входит в «токование». Всем известно, как нравятся женщинам все эти мольбы, изъявления покорности, стояние на коленях, ношение на руках, обещание достать звезды с неба и как они клянут «подлых обманщиков», когда инверсия кончается…

Зигзаги эволюции


У огромного большинства видов «вся любовь» кончается оплодотворением. Самец утрачивает интерес к самке, оплодотворенная самка не только утрачивает интерес к самцу, но и под влиянием гормонов, изменяющих мотивацию поведения, реагирует на ухаживание очень агрессивно. Самки пауков или богомолов даже пытаются ставшего ненужным самца убить и съесть. Все предельно рационально и просто. Но, как выясняется, у других видов спаривание служит и иным целям, иногда довольно загадочным.


Самец и самка палевого воробья образуют устойчивую пару. К моменту «бракосочетания» они летят в группу других воробьев и спариваются среди них. И сразу после этого с самкой спариваются другие самцы. И лишь затем супружеская пара дружно летит домой. Это открытое в последние годы «быстрое спаривание» пока не получило никакого объяснения. Оно совершенно лишает и самца, и самку возможности знать, кто отец их потомства. Самец полевого воробья не препятствует быстрому спариванию, самец чайки пытается вмешаться, но не успевает.
При этом самцы обоих видов прекрасно продолжают заботиться о своей «неверной». Быстрое спаривание есть и у приматов, в том числе и у тех видов, у которых самец убивает детеныша, если подозревает, что он родился не от него. (Люди то ли унаследовали от приматов, то ли выработали сами подобное небезразличие мужчины к происхождению ребенка. В цивилизованном Риме ритуал признания отцовства был еще так силен, что если отец не возьмет ребенка публично на руки в знак признания, его могли отнести на Тарпейскую скалу.) Этнографы давно знают, что быстрое спаривание есть и у людей. У многих народов описаны древние языческие праздники, на время которых супружеские связи как бы отменяются, мужчины гоняются по лесу за женщинами, и какая кому попалась, та и досталась. Этнографы, возможно, не без оснований – считают эти праздники данью групповому браку предков. Но, так или иначе, цель быстрого спаривания не ясна ни у животных, ни у человека.
И уж совсем остается биологической загадкой, как уже упоминалось, непрерывная способность женщины к половым контактам. Чтобы у предков человека произошли столь глубокие изменения физиологии и поведения одного пола, должны были быть причины. Ч. Дарвин в «Происхождении человека» придавал очень большое значение действию полового отбора. Позднее специалисты по человеку стали игнорировать значение этого отбора. Но идеи Дарвина, как известно, имеют особенность подтверждаться. В свете современных данных мы должны признать, что «старик был опять прав». Человек в ходе своей эволюции прошел через период усиленного полового отбора. Ради чего?
Мы догадывались, ради чего, но не был известен вид, позволяющий на его примере «смоделировать» путь, приводящий к постоянству сексуальной активности женщин. Лишь несколько лет назад такой вид был изучен. Это обезьяны верветки, живущие в групповом браке. У верветок период спаривания наступает синхронно, для всех самок один раз в год (в этом отношении они типичные нечеловекообразные обезьяны), но он растянут вплоть до второй половины беременности (тут они отчасти напоминают женщин). В течение всего удлиненного периода самка успевает спариться с большинством самцов в группе, и все они делятся с нею пищей, так как находятся в подчиненном состоянии, которое длится, пока самка может спариваться. Выходит, чем самка сексуально активнее, тем больше пищи она имеет для себя и своих зародышей и тем больше самцов считают ее детенышей своими. Так что если один из самцов погиб или «ушел» в другую группу, детеныш без отца не остается. Итак, верветкам удалось преодолеть столь типичный для приматов принцип полного «господства» самцов, растянуть время инверсии доминирования и обеспечить в результате заботу о самке и ее детях.
Но верветки – не предки человека. А как же наши ближайшие родичи? В семейном отношении они мало похожи на человека. Орангутанги живут на деревьях, самцы не дерутся из-за самок и не заботятся ни о них, ни о детенышах, которые к четырем годам уходят в отдельные группы полувзрослых. Гориллы живут в лесу на земле и деревьях группами с полным доминированием одного самца, который, однако, позволяет подчиненным спариваться со своими самками. Самки совершенно подавлены самцами, которые перед ними не токуют, ни их, ни детенышей не кормят. Маленьких детенышей самцы от себя отгоняют, лишь трехлетних и старше, оставивших матерью, подпускают к себе. Шимпанзе живут в более открытом ландшафте и проводят на земле больше времени. Группы у них более обширные, а отношения теплее и разнообразнее. Самцы образуют не столь строгую иерархию, но самок не ревнуют, не токуют перед ними и не кормят.
Человекообразные в области брачных отношений явно ушли от общих с человеком предков своими особыми путями. Но у гиббонов, отделившихся от общего ствола предков несколько раньше, чем человекообразные, отношения семейные. Семья состоит из самца, одной-двух самок и детей. Подросшие дети обоего пола изгоняются. В местах кормежки семьи объединяются в группы. Многие специалисты считают, что изначальная структура сообщества предков человека во времена древесного образа жизни напоминала структуру гиббонов. Главный аргумент в пользу исходной моногамности – сохранение у человека инстинкта ревности. Этот инстинкт, как мы видели, ослаблен или даже отсутствует у обезьян с групповыми формами брачных отношений. В пользу парного брака говорит и наличие у мужчин пусть слабой, но все же несомненной потребности заботиться о своей женщине и ее детях, чего начисто лишены человекообразные. Но если бы предки человека всегда так и оставались моногамами, то им не нужны были бы инверсия доминирования перед спариванием, поощрительное спаривание и перманентная готовность к нему. Все это нужно при групповом браке по типу верветок.
Поэтому этологи согласны с этнографами: на каком-то этапе эволюции предки человека свернули к групповому браку с заботой прамужчин о праженщинах, и на этом этапе праженщины претерпели серьезные эволюционные изменения.
Пока предки человека жили на деревьях, враги были им не очень страшны и сочетание парных семей с групповым владением территорией соответствовало особенностям их среды обитания. Когда же они спустились на землю и начали осваивать открытые ландшафты, где много хищников, от которых некуда скрыться, их группы должны были сплотиться в оборонительную систему, как это по тем же причинам произошло у павианов (и в меньшей степени у остающихся под прикрытием деревьев шимпанзе и горилл). К тому же из-за перехода к питанию корневищами и семенами растений они утратили главное оборонительное оружие приматов – острые, выступающие клыки (такие клыки не позволяют челюстям делать боковые движения, нужные при перетирании твердых корневищ и семян). Сохранение в сплоченной социальной группе, построенной на иерархии, парных отношений полов затруднено. Поэтому неудивительно, что и гориллы, и шимпанзе, и павианы перешли к «обобществлению» самок либо всеми самцами в группе, либо ее иерархами. Самцы при этом полностью подавили самок и не кормят ни их, ни их потомство, самки вполне справляются с этим сами, благо основная пища человекообразных — побеги и листья – имеется в достатке. Но предки человека пошли несколько другим путем – к групповому браку с усилением участия самцов в заботе о самках и детях. Тому были веские причины.

Эпилог: беда в том, что люди рано стали людьми


В конце сороковых годов замечательный советский исследователь, генетик человека С. Давиденков выдвинул гипотезу: биологическая эволюция от обезьяны к человеку была исключительно быстрой на последнем этапе и далеко не прямой. Естественный отбор решал уйму совершенно новых задач, многое решалось как бы вчерне. Если бы человек и дальше эволюционировал как обычный биологический вид, все решения были бы в конце концов найдены, отшлифованы, все лишнее убрано.


Но в самый разгар биологической эволюции случилось невиданное – человек в значительной мере вышел из-под влияния естественного отбора незавершенным, недоделанным. И таким остался навсегда. (Чтобы быть совсем точным: человек ушел не от всех воздействий отбора. Например, отбор на устойчивость к заразным болезням, от которых нет вакцин и лекарств, продолжает действовать. Может изменяться и поведение. Если долго не будет найдено средство от СПИДа, то в охваченных пандемией популяциях в Африке будет происходить отбор, увеличивающий в популяции число людей, генетически склонных к строгой моногамии, поскольку от СПИДа умирают и сексуальные партнеры, и их дети.)
А вышел человек из-под действия отбора потому, что главным условием успеха стала не генетически передаваемая информация, а внегенетически передаваемые знания. Выживать стали не те, кто лучше устроен, а те, кто лучше пользуется приобретенным и с каждым поколением возрастающим знанием о том, как строить, как добывать пищу, как защищаться от болезней – как жить. Так и осталось, например, нерешенным противоречие между громадной головой ребенка и недостаточно расширившимся – из-за необходимости быстро ходить — тазом женщины, и поэтому роды тяжелы, мучительны и опасны.
Специализация «по интеллекту» сопровождалась неизбежным удлинением периода обучения: мало иметь большой мозг, его нужно еще заполнить знаниями, а делается это успешно только в период, когда в нем образуются новые структуры и связи, то есть в детстве, до наступления половой зрелости. Поэтому детство у человека, по сравнению с млекопитающими сходных размеров, чрезвычайно растянулось. Щенок дога за год вырастает до размеров взрослого человека, успевает научиться всему, что нужно в самостоятельной жизни, и уже способен размножаться. Более интеллектуальные человекообразные достигают самостоятельности не столь быстро – к 3–4 годам, а половозрелости – лишь к 6–10 годам.
Человек созревает в половом отношении еще медленнее, к 12–14 годам, а самостоятельным становится не раньше этого срока, а чаще и позже. И все эти годы ребенок человека менее самостоятелен, чем детеныш человекообразных, нуждается в заботе, опеке и обучении. Чтобы человеческий род продолжался, «среднестатистическая» мать должна вырастить до самостоятельного возраста больше двух детей как минимум. Предполагают, что у первобытной женщины, как и у человекообразных, ребенок рождался раз в 3–4 года. Чтобы второй и третий ребенок стали взрослыми, мать должна прожить после полового созревания шестнадцать – двадцать лет. А средняя продолжительность жизни первобытного человека была двадцать пять лет, такая же, как у человекообразных. За эти годы и у матери, и у отца очень велик шанс погибнуть. Ясно, что парная семья в таких условиях становилась непригодной.
Частично проблема ранней смертности компенсируется тем, что у человека, как и у шимпанзе, матери помогают в заботе о детях ее сестры и старшие дочери. У девочек есть сильная инстинктивная потребность нянчить младших братьев и сестер. Если их нет, то нянчат кукол, если кукол нет, они способны создать их сами. Но эта взаимопомощь на уровне одного пола не решает проблемы. Отягощенные детьми матери могут добывать пищу только собирательством растительной в основном пищи. Однако мозг человека во время своего развития нуждается в снабжении белками животного происхождения, в том числе и белками позвоночных животных. Иначе наступает так называемый алиментарный маразм — ребенок становится тупым, не способным учиться. Животную же пищу могут догонять, ловить и убивать только не связанные детьми мужчины.
Поэтому у предков человека выживание зависело от того, удастся ли заставить самцов заботиться о самках. Эту простую для других видов задачу в данном случае отбору решить было трудно, так как самому простому решению противоречило зашедшее у высших приматов очень далеко доминирование самцов над самками. Видимо, отбор решил задачу несколько экстравагантным путем, сходным с решением ее у верветок.
Используя врожденную инверсию доминирования перед спариванием как исходный плацдарм, он начал усиливаться и продлевать ее, делая самку перманентно привлекательной для самца, способной к поощрительному спариванию. Если самке удавалось удержать около себя самца, ее дети выживали, если нет – погибали.
Возросшая привлекательность самки могла бы укреплять моногамные отношения, но это не решало главной проблемы – недостаточной продолжительности жизни родителей. Ее решал переход к групповому браку. В этой системе детеныш не остается без отца, ибо многие, если не все, самцы в группе относятся к нему как к собственному. (Кстати, теория матриархата выросла из одного факта – называния у некоторых народов в древности детей не по отцу, а по матери, но отражает это неизбежную в групповом браке неопределенность отцовства, а совсем невозможную при первобытной жизни «власть женщин».) Поскольку групповому браку предшествовал моногамный, постольку программы последнего сохранялись и тоже влияли на поведение. Так что до идиллического бесконфликтного группового брака верветок человек, видимо, не доходил. Более вероятно, что в рамках группового брака праженщина стремилась к компромиссному варианту — иметь одну более прочную связь и сколько-то вспомогательных; возможно также, что ввиду ревнивости прамужчин ей было удобнее скрывать некоторые связи.
<< предыдущая страница   следующая страница >>