Тема, вынесенная в заголовок, уже привлекала внимание исследователей, сошлюсь, например, на работу Нины Рудник «Чёрное и белое: Евге - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Тема, вынесенная в заголовок, уже привлекала внимание исследователей, сошлюсь, например - страница №1/1

Елена Румановская


Евгений Шварц о евреях и еврействе.

Тема, вынесенная в заголовок, уже привлекала внимание исследователей, сошлюсь, например, на работу Нины Рудник «Чёрное и белое: Евгений Шварц».1

Вероятно, разговор следует начать с биографии писателя. Его отец – Лев Борисович Шварц (1874-1940), студент-медик Казанского университета, еврей, крестился, чтобы жениться на Марии Фёдоровне Шелковой (1874-1941), курсистке акушерских курсов. Там же, в Казани, родился Евгений.

Итак, основа для внутренне конфликтной национальной самоидентификации писателя заложена самим фактом рождения в «смешанной» русско-еврейской семье в России. Поддерживался этот факт в детстве отношениями взрослых: «У родителей отца мы в те времена не жили. Мама ссорилась с бабушкой»2, - сказано в записи дневника от 26 июля 1950 г. В этом самом полном и последнем по времени издании воспоминаний Шварца (составители М.О. Крыжановская, внучка писателя, и И.Л. Шершнева) запись приведена не полностью, в других же изданиях она просто пропущена3, кроме парижского 1982 года, под редакцией Л.Лосева, которое я и процитирую:

«Мама всё не могла поладить с бабушкой. Как я узнал впоследствии, однажды даже они поссорились на свидании в тюрьме4, чем довели папу до слёз, а потом отправили ему совместно написанное письмо, чтобы его утешить.<…> Мама была неуступчива, самолюбива, бабушка – неудержимо вспыльчива и нервна. Они были ещё дальше друг от друга, чем обычные свекровь и невестка. Рязань и Екатеринодар, мамина родня и папина родня, они и думали, и чувствовали, и говорили по-разному, и даже сны видели разные, как же могли они договориться?»5

Надо обратить внимание на то, что слова эти написаны в 1950 г. 54-летним Шварцем, обдумавшим, вероятно, за свою жизнь то положение вещей, которое волновало его в детстве. Подчёркнута разница не только дум и чувств, но и речи, и даже снов двух ветвей родни: русской, тяготеющей к Москве, с рязанским говором, дедом-цирульником, бабушкой, ходившей в церковь, сёстрами и братьями матери (двое из них «служили в акцизе», ещё один был мировым судьёй6); и еврейской, южной (живущей в Екатеринодаре, теперешнем Краснодаре), в которой всё «чинно, как и подобало в семье человека по прозвищу «англичанин»,7 так прозвали сурового и сильного деда, владельца мебельного магазина, но с истериками бабушки Бальбины Григорьевны («...бабушка, окружённая сыновьями, которые её уговаривают и утешают, вертится на месте, заткнув уши, ничего не желая слушать, повторяя: «Ни, ни, ни!»8)

Однажды хрупкое равновесие между роднёй (мама не ладила с бабушкой, но дед относился к ней уважительно, и оба любили внука) нарушил 4-5-летний Женя, который «ни с того ни с сего отказался идти обедать к старикам. Почему? Отец страшно вспылил, больно дёрнул меня за руку, но я не сдался. Впоследствии я придумал объяснение: не хочу идти к дедушке и бабушке потому, что там повязывают салфетку, которая меня душит. Но это была чистая ложь».9 Запись опять не полна, вариант в издании Лосева звучит следующим образом: «Жили мы отдельно, но по воскресеньям ходили к бабушке и дедушке обедать. Я вдвоём с папой. Эти обеды я любил, меня принимали у стариков ласково, внимательно. <…> И вот, к величайшему своему удивлению и даже огорчению, я заявил в одно из воскресений, что обедать к деду не пойду. Почему? Подозреваю, что маме почему-нибудь не хотелось, чтобы я уходил, и она намекнула мне на это».10

В противовес екатеринодарскому неприятию матери, в Рязани «исчезал» отец, «будто его и не было»11 (в издании 1999 г. сказано, вероятно, для спрямления углов: «...отец, помнится, не приезжал сюда»12).

В каждой семье – Шварцев и Шелковых – было по 7 детей, все получили образование, и все мечтали о славе. Е.Л. пишет: «Вот в чём сходились и Шелковы и Шварцы – в мечте о славе. Но, правда, мечтали они по-разному, и угрюмое шелковское недоверие к себе, порождённое мечтой о настоящей славе, Шварцам было просто непонятно. Недоступно».13

Здесь указан ещё один важный для Шварца конфликт, также окрашенный национально, – отношение к славе, причём еврейское, «шварцевское», кажется простым, сильным, незамутнённым, а русское, «шелковское» – сложным, запутанным, недоверчивым, но при этом, обращённым к славе настоящей. Насколько это верно вообще, мне трудно сказать, но Евгений Шварц даёт именно такую оппозицию (напомню, взрослым человеком и писателем), заметно это и в отзывах о родителях и их семьях. Например: отец «был человек сильный и простой. <…> Участвовал <…> в любительских спектаклях. Играл на скрипке. Пел. Рослый, стройный, красивый человек, он нравился женщинам и любил бывать на людях. Мать была много талантливее и по-русски сложная и замкнутая. <…> Боюсь, что для простого и блестящего отца моего наш дом, сложный и невесёлый, был тесен и тяжёл».14

Ещё одна запись, через полгода (26 февраля 1951 г.) после цитированной, сообщает о талантах братьев и сестёр отца, снова в сравнении их с материнскими: «Отец происходил из семьи, несомненно, даровитой, со здравой, лишённой всяких усложнений и мучений склонностью к блеску и успеху <…> Исаак (отец Антона Шварца – Е.Р.) с огромным успехом исполнял даже такие роли, как Уриэль Акоста, удивляя профессионалов, Самсон уже имел имя на провинциальной сцене, Маня и Розалия с блеском окончили консерваторию, Феня была блистательной студенткой-юристкой в Париже, и Саша подавал надежды. И Тоня уже шёл по пути старших чуть ли не с трёх лет. <…> Мама же обладала воистину удивительным актёрским талантом, похвалы принимала угрюмо и недоверчиво, и после спектаклей ходила сердитая, как бы не веря ни себе, ни зрителям, которые её вчера вызывали».15 И ещё раз, 4 марта 1951 г.: «Думаю, что отец смотрел на удачи свои, принимал счастье, если оно ему доставалось, встречал успех, как охотник добычу. А мама – как дар некоей непостижимой силы, которая сегодня дарит, а завтра может и отнять».16

Итак, Е. Шварц считает русскую натуру угрюмой, запутанной, недоверчивой, сложной, а еврейскую – ясной, здоровой, понятной, простой. Судя по дневнику, Шварц стремился к простым и ясным, «еврейским», отношениям со славой, но не доверял ей по-матерински, по-русски. Например, 9 сентября 1950 г. в дневнике записано по поводу первых стихотворных опытов 1909 года: «...я унаследовал недоверчивое и мрачное мамино честолюбие...»,17а 5 марта 1952 г.: «В то время (в 1911 г. – Е.Р.) я очень уважал Шварцев, на которых был так мало похож. О них говорили – все Шварцы талантливы. <…> Они были определённы, и мужественны, и просты – и я любовался ими и завидовал. Нет, не завидовал – горевал, что я чужой среди них».18 Простой названа и уверенность в себе уже известного чтеца Антона Шварца: «... уверенность – органическая, внушающая уважение, простая».19

И описывая других людей, Шварц выделял их отношение к славе, пытаясь определить его по шкале: «русско-еврейское», причём русское ценится им больше. Например, 3 июля 1953 г. о Шостаковиче в 1942 году написано: «Он знал себе цену, но вместе с тем я узнавал в нём знакомое с детства русское мрачное недоверчивое отношение к собственной славе»;20 в «Телефонной книжке» (1956), в портрете врача, профессора Ивана Ивановича Грекова, Шварц отметил: «Сразу угадывал ты человека недюжинного, нашедшего себя. И по-русски не раздувающего этого обстоятельства. <…> Он знал себе цену. Но знал и цену славе. Не хотел ей верить».21 Для сравнения, прелесть художника Натана Альтмана для Шварца «в простоте, с которой он живёт, пишет свои картины».22

У Е.Л. отношения со славой были такими же «еврейско-русскими» (в его понимании), как и его национальность. Например, в записи 12 мая 1953 г. об успехе первой пьесы в ТЮЗе в 1929 г.: «Я был ошеломлён, но запомнил послушное оживление зала, наслаждался им, но с унаследованной от мамы недоверчивостью».23

В детстве Евгений Шварц считал себя русским на основании православной веры. Он был крещён, так же, как и его младший брат, услышав антисемитские высказывания, в 7-8-летнем возрасте не относил их к себе: «Так как я себя евреем не считаю, <…> я не придаю сказанному ни малейшего значения. Просто пропускаю мимо ушей. <…> При довольно развитом, нет – свыше меры развитом воображении я нисколько не удивлялся тому, что двоюродный брат мой еврей, а я русский. Видимо, основным я считал религию. Я православный, следовательно, русский. Вот и всё».24

Религия занимала важное место в душе Шварца-ребёнка: примерно в 4 года он стоял в алтаре церкви, а потом играл в церковную службу;25 в 7-летнем возрасте он «с наслаждением крестился» вслед за извозчиком, проезжая через Москву в Жиздру (Калужской губернии) к брату матери, и «чувствовал, что я такой же, как все»;26 принял первое причастие в Жиздре, которое «прошло по всем моим жилам», а бабушка плакала и утверждала, что него «снизошёл святой дух»;27 там же торжественно и празднично, вместе с материнской роднёй, ездил в коляске смотреть на вынос чудотворной иконы («Я прикладываюсь к прохладной ровной руке богородицы...»28).

К Жениным 8 годам его мать стала неверующей, а для него это время «было временем полной, лишённой всяких сомнений веры», 29 и он спорил с горячо любимой матерью о религии в Екатеринодаре (т.е. у отцовской родни), имея на своей стороне дедушкину кухарку. Тогда же состоялся разговор с кузеном Антоном Шварцем о рае и аде: “...Тоня спросил робко: «А если еврей хороший человек, то он может попасть в рай?» Я твёрдо ответил: «Конечно, может!» Я не мог допустить, что хорошего человека за что бы то ни было можно наказывать вечными муками. <…> Тоня, после моего ответа сосредоточенно молчавший, сказал, когда мы перелезали через забор: «Этим ты меня значительно успокоил»”.30

С очаровательной иронией (которой Шварц не даёт воли в дневнике, заставляя себя писать просто) описанная сценка показывает детскую незамутнённую уверенность Жени Шварца, что он русский и, следовательно, имеет право попасть в христианский рай, в отличие от кузена, тоже Шварца, которому путь туда он великодушно открывает сам, не справляясь с авторитетами в данном вопросе.

В приготовительном классе реального училища Женя «любил батюшку потому, что любил закон божий и получал по этому предмету одни пятёрки», и дружба со священником сохранилась до конца учения, хотя «с пятого класса» Евгений «стал получать по закону двойки».31

О дальнейших отношениях с религией в дневнике не рассказано, подробно описаны другие влияния – книги, отношения с людьми, раздоры в семье, болезнь отца, познание женщин, первая мучительная любовь. В дальнейшем Шварц почти не упоминает о религии, но он это сделал, описывая своё детство (в 1950-51 годах!) Судя по некоторым записям, Шварц оставался верующим человеком, например, 4 августа 1950 г. он записал: «Когда я иной раз, чтобы утешиться, мечтаю о том свете, то представляю маму <…> она встречает меня в раю, чуть наклонившись, глядя вниз, как глядела на меня маленького».32 В записи 19 августа 1954 г. есть рассказ о зажигании 24 декабря 1929 г. не то запрещённой, не то уже разрешённой ёлки и о добывании для неё восковых свечей из церкви.33

Формально вопрос о национальности вставал в жизни Шварца дважды, в серьёзные моменты жизни: в 1914 г., в начале войны, при его попытке пойти в военное училище, и в 1920 г. при первой женитьбе. По поводу первого случая 6 декабря 1952 г. записано: «Выяснилось, что я православный, рождённый русской, по документам – русский, в военное училище поступить могу только с высочайшего разрешения, так как отец у меня еврей».34 Комментариев автора дневника нет, записано только, что идти добровольцем он имел право, но т.к. он был ещё несовершеннолетним, родители запретили ему это.

Другая история описана в воспоминаниях первой жены Шварца армянки Гаяне Халайджиевой (по сцене – Холодовой): «Регистрация нашего с Женей брака <…> состоялась 20 апреля (1920 г.) в Никольской армянской церкви. Для матери, и особенно для её братьев, брак дочери-армянки с евреем (отец Жени был еврей, а мать – русская) был чем-то сверхъестественным, и потому они потребовали, чтобы Женя принял нашу веру. Женя к религии был равнодушен и согласился. <…> И потом в паспорте у Шварца ещё долго стояло – армянин».35

Итак, Е. Шварц считал себя русским, но «посторонние» воспринимали его как еврея. Отношения его с религией, видимо, были достаточно сложными и менялись в молодости, пришедшейся на войны и революцию, так что жена считала его к религии равнодушным. (Здесь надо заметить, что приведённый эпизод о записи армянином, так же, как и женитьба, не отражён в дневниках самого Шварца, рассказ в которых прерывается на 1916 годе и продолжается снова с 1920 г., а о пропущенном записано 19 декабря 1952 г.: «Я остывал и портился. <…> Мне не хочется рассказывать о тех годах».36 О первом браке, впрочем, упоминается многократно, всегда как о несчастливом).

В детстве домашний уклад «смешанной» семьи Е.Л. был русским: на пасху и в сочельник подавали поросёнка, отмечали Рождество; дома была икона, правда, только одна, которой благословили мать перед свадьбой, и образок святой Марии Египетской; в 1900 г. в Ахтырях на Азовском море семья жила у священника. (Е.Л. по этому поводу замечает: «Очевидно, в обществе всё тихо, мирно, если у молодого врача встречаются в гостях священник, полицмейстер, учитель».37) Черносотенство в семье и среди друзей – евреев и русских – безусловно осуждалось, это самое отрицательное, что можно было сказать о человеке.38

Судя по мемуарам, Е.Л. всегда оценивал внешность, характеры и поведение людей, подмечая национальные черты, наряду с социальными, он «считывал» мимику, жесты, движения, обращая пристальное внимание на «русское» и «еврейское». При этом еврейские черты, как мне кажется, оцениваются в большей степени как «чужие», «русские» же как более близкие, но само их выделение говорит о национальной «пограничности»автора. Приведу несколько из множества примеров, имеющихся в дневниках и в «Телефонной книжке».

О приятельнице матери, жившей в доме Шварцев: «Высокая стройная девушка <…>, с огромными, часто полузакрытыми еврейскими трагическими чёрными глазами, с вьющимися жёсткими волосами, крупным ртом...».39 О другой девушке, жительнице Майкопа: «Не могу сказать, что эта маленькая четырнадцатилетняя евреечка нравилась мне, но, слыша или читая в арабских сказках о красавицах с глазами газели, я представлял себе именно глаза Розы».40 Об однокласснике: «...Павка Фейгинов, подвижной, быстро говорящий еврейчик. Он родился в Буэнос-Айресе, и в доме его родители говорили по-испански. <…> Было в живости его, в улыбке, в скороговорке что-то автоматическое».41

В портрете писательницы А.Я. Бруштейн отмечен её «и насмешливый и весёлый картавый говор»;42 о писателе Илье Бражнине (настоящая фамилия которого Пейсин) Шварц отзывается так: «Это очень еврейского типа человек, не по-еврейски спортивный...»;43 об актёре и драматурге Леониде Соломоновиче Любашевском: «Человек худенький, по-еврейски, за такой худобой угадываются – и сила, и темперамент. <…> не по-восточному мягок и немногословен»;44 о писателе Владимире Лифшице: «Такие еврейские мальчики, спокойные, естественные, внимательно вглядывающиеся в мир через очки с неестественно толстыми стёклами, рослые и тонкие, были знакомы и казались понятными. <…> Володя, по-еврейски, уважал жену»;45 кинорежиссёр Михаил Григорьевич Шапиро «по-еврейски толстеющий – с нижней части живота. Таким образом, его туловище как бы отстаёт от той части фигуры, что помещается ниже пупка».46

В «Телефонной книжке» есть и общее представление о некоей еврейской внешности: «Есть евреи не семитического, а хамитского типа: курчавые волосы, толстые негритянские губы. Фрэз Илья Абрамович (конорежиссёр – Е.Р.) противоположной породы. Если бы под его портретом стояла подпись: «Наследник Исменского престола», всякий подумал бы: «Да, настоящий араб». Он строен, сухощав, смугл, длиннолиц, по-ближневосточному аристократичен».47 «Хамитскими» Е.Л. считал и черты внешности отцовских родственников: «...все Шварцы, полногубые, негроподобные, - я, к сожалению, не принадлежал к их породе»;48 зато у Антона лицо «с ясно выраженными шварцевскими чертами – не семитическими, а хамитскими: полные губы, густая шапка жёстких волос».49

К описанию евреев в мемуарах Шварца привлекается и эпитет «библейский», который обозначает, скорее, общееврейские чувства или силу их, а не библейские образы и сюжеты. Например, о Натане Штейнварге (директоре Дворца пионеров в Ленинграде) написано, что он «по-библейски обожал семью»;50 у мамы М.Г. Шапиро «библейски могучий характер, что сказывалось в грозном её молчании, осуждающем и уничтожающем»;51 а «старенький скульптор» Гинцбург вопит «отчасти с библейской, отчасти со стасовской яростью».52

Теперь о русских. Инспектор реального училища в Майкопе Харламов: «Негустая, чёрная, очень русская бородка росла у него только на подбородке, оставляя худые щёки свободными»;53 знакомый родителей Лев Коробьин, «с блестящими светлыми глазами. Ресницы вокруг подобных глаз не слишком светлы и недостаточно темны – их не видишь. Глаза глядят открыто и, не найду лучшего выражения, - просто. Это очень русские глаза, и они дают характер всему лицу. Зная такие глаза, я сразу понял, например, Толубеева, ныне народного артиста. У забулдыг такие глаза бывают, а у негодяев нет»;54 дочь врача больницы в городке Бахмут на Донбассе Наталья Сергеевна Иванова: «Лицо у неё было очень русское, большелобое. Большие серые глаза. <…> Красили её две длиннейшие косы».55 У писателя Ф. Сологуба «тяжёлое лицо, и русское и римское»;56 художник Николай Фёдорович Лапшин, «с длинным, спокойным, очень русским лицом».57

При этом, своеобразного эталона, как в случае с еврейской внешностью (семитический тип с «глазами газели» или хамитский с толстыми губами и курчавыми волосами), в русских чертах, в описании Шварца, нет, но он рассчитывает на понимание, когда пишет «очень русские» лицо, глаза, даже борода.

В «Телефонной книжке» при рассказе о русско-еврейских семьях всегда подчёркнуто Шварцем несходство во внешности и поведении супругов и непременно описываются дети от этих смешанных браков58. Приведу один из примеров, семьи критика и журналиста Симона Давыдовича Дрейдена: «Он был самый длинный, патлатый и хохочущий из всех. Тощий. В очках. Необыкновенно и энергичный, и рассеянный в одно и то же время. <…> Он женился, как подобает, на женщине, вполне ему по конституции противоположной: полной блондинке. <…> Родился у них мальчик Серёжа. <…> Мальчик беленький и уж до того русский, что это просто удивительно».59

Кроме внешности (отлично понимая при этом «бесплодное, неразрешимое желание – понять человека по лицу»60), в мемуарах описаны более сложные признаки, например, «русский юмор»: учитель Шебедев «был наблюдателен и необыкновенно смел. Смело объединял, подчиняясь своей, внутренней логике, факты, о которых рассказывал. Это был русский юмор. (Образец: Чехов пишет брату: «Вам дали классическое образование, а вы ведёте себя так, будто получали реальное»)».61 О той же черте «русского» юмора – алогичности – в описании атмосферы и друзей 1920-х годов (Олейникова, Хармса, Заболоцкого, Маршака, Житкова): «Остроумие в его французском представлении презиралось. Считалось доказанным, что русский юмор – не юмор положения, не юмор каламбура. Он в отчаянном нарушении законов логики и рассудка. («А невесте скажите, что она подлец».) И угловатый, анархический Житков, русский из русских, с восторгом принимал это беззаконие».62

В рассказе о любимой семье друзей юности Соколовых подчёркнута также «особая, обожаемая мной русская артистичность».63

Трудный вопрос о национальной природе – русской или еврейской – юмора Шварца я здесь не ставлю, но мне кажется, что и его национальная самоидентификация, и его юмор далеки от «чёрно-белой» гаммы (которую предлагает в названной статье о Шварце Н. Рудник), а более многоцветны, как и его творчество. (Драматург Леонид Малюгин, например, пишет в воспоминаниях о юморе Шварца, приводя примеры Гейне и английского «юмора со спокойным лицом»64).

Кроме «своих» «русских» евреев, описал Е.Л. однажды и «чужих», с которыми он столкнулся в эвакуации в 1943 г. в Сталинабаде (Душанбе). Это были евреи, эвакуированные из Западной Украины, «бородатые, с пейсами», причём для Шварца их «восточная» стихия была «менее понятна», чем таджикская. Он считал, что и говорят они «по-древнееврейски», что объяснил ему «еврейский поэт из Польши», тоже «представитель» «незнакомого еврейства», с которым «знакомство не завязалось», как пишет Шварц потому, что «я не чувствовал себя евреем, а его никто другой не занимал».

Это важное признание, ведь Шварц «не чувствовал себя евреем» во время Второй Мировой войны, когда национальность стала вопросом жизни и смерти. Он был в эвакуации, а «еврейский поэт», у которого немцы «убили жену и дочь», «всё рвался на фронт и уехал воевать, наконец». О нём рассказано холодно, отрывочно: «Говорил он по-русски без акцента. Бросит несколько слов и задумается. <…> Фамилию его – забыл». 65 Хотя на соседней странице «Телефонной книжки» 1955 года написано почти теми же словами о другом еврее, и эти слова совсем не холодны: «Хирург этот, еврей и одессит, был скромен до аристократичности, говорил по-русски без малейшего акцента. <…> И я забыл его фамилию! Непременно узнаю и запишу».66

Евреи, оба говорящие по-русски без акцента, описываются как «чужой» и «свой», фамилии обоих забыты, но для поэта это неважно, а для хирурга подчёркнуто восклицательным знаком и обещанием узнать.

На этом можно закончить «биографическую» часть, хотя следует ещё указать, что фамилия у Шварца оставалась еврейская, и он ответил отказом на предложение отца, «который считал, что русский писатель должен носить русскую фамилию», подписываться фамилией деда по матери – Ларин. Интересно, что предложил это именно отец, крещёный еврей, и, наверное, в те годы, когда Шварц уже стал писателем (вероятно, после 1929 г., когда прошла премьера первой пьесы «Ундервуд»). «... я всё как-то не смел решиться на это»67, – написано в дневнике 27 июля 1950 г., а в варианте «МЕмуаров», изданном Лосевым, добавлено: «... я почему-то не посмел, не решился на это. Смутное чувство неловкости остановило меня. Как будто я скрываю что-то. И я не смел считать себя писателем».68

Мне очень нравится предположение Н. Рудник, что Е.Л. понимал иронию сочетания «Евгений Ларин» в русском литературном контексте, но полагаю, что значение имело и его нежелание скрывать под псевдонимом «неудобную», еврейскую «половину» своей личности, наряду с русским, в понимании Шварца, недоверием к славе – «я не смел считать себя писателем». Опять более, чем двуцветное, отношение к маркеру национальности – фамилии.

Уточню также, что Е.Л. чуждо «чёрно-белое» отношение к еврейским и русским характерным чертам, в его дневниках нельзя выделить хорошее отношение к евреям и плохое к русским или наоборот, каждый персонаж описывается автором многопланово.

* * *
В творчестве Евгения Шварца еврейская тема присутствует, в том числе, и открыто.

Вспомним пьесу «Голый король», написанную в 1934 г., т.е. через год после прихода Гитлера к власти в Германии (напечатана и поставлена впервые только в 1960 г.). Король сказочной страны «объявил, что наша нация есть высшая в мире» (с. 444)69, и камердинер предупреждает переодетых в ткачей героев: «...ни слова о наших национальных, многовековых, освящённых самим создателем традициях. Наше государство – высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст... (Шепчет что-то Христиану на ухо).

Христиан. Не может быть.

Камердинер. Факт. Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике. Вы арийцы?

Генрих. Давно» ( с. 457-458).

Понятно, что имеется в виду Германия, где была использована стерилизация людей. Напряжение снимается репликой Генриха, что они «давно» арийцы, но разговор о «чистоте крови» возникает вновь. Король рассказывает, что видел во сне «благородную нимфу, необычайно хорошей породы и чистой крови» ( с. 464), а в беседе с придворным учёным о родословной Принцессы ужасается, когда речь заходит об Адаме:



Король. Какой ужас! Принцесса еврейка?

Учёный. Что вы, ваше величество!

Король. Но ведь Адам был еврей?

Учёный. Это спорный вопрос, ваше величество. У меня есть сведения, что он был караим.

Король. Ну то-то! Мне главное, чтобы принцесса была чистой крови. Это сейчас модно, а я франт» (с. 469).

В Германии уже начались преследования евреев, а караимов (секту, отделившуюся от иудаизма ещё в I тысячелетии на основе веры только в письменную Тору, но не в устную) нацисты не тронули. Кроме того, если верить, что первый человек – Адам – был евреем, то все расовые теории лишаются смысла.

Король бушует, подозревая «нечистокровность» принцессы, и вопит: «Немедленно гнать принцессу! Может, она семитка? Может она хамитка!» (с. 475) Хамитами, произошедшими от Хама, сына Ноя, считались народы чёрной расы (негров в Германии преследовали тоже), но в слове «хамитка» слышно и более новое значение понятия «хам» – хамка. Правда, увидев красавицу принцессу, король жалует «ей немедленно самое самое благородное происхождение, самое чистокровное!» (с. 482)

И в «Драконе», сочинённом во время войны, в 1943 г., также описано, что вполне сказочный Дракон с тремя головами «избавил» свой город от цыган (которых преследовали нацисты), и архивариус Шарлемань, который «в жизни своей не видал ни одного цыгана», «ещё в школе проходил, что это люди страшные» (с. 417)70. Дальнейшая характеристика цыган, кроме одной черты – «они воруют детей» – чрезвычайно похожа на антисемитские высказывания о евреях: «Это бродяги по природе, по крови. Они – враги любой государственной системы, иначе они обосновались бы где-нибудь, а не бродили бы туда-сюда. Их песни лишены мужественности, а идеи разрушительны. Они воруют детей. Они проникают всюду» (с. 417).

Особенно антисемитским духом веет от высказываний: «Они – враги любой государственной системы» (евреям ставилась в вину и идея мировой революции и революции в России и Европе в 1917-19 гг.) и «их идеи разрушительны», тогда как цыган, насколько мне известно, никто не обвинял во внесении в наш мир новых идей. В «драконовом городе» «ещё сто лет назад», так же, как в нацистской Германии, «любой брюнет обязан был доказать, что в нём нет цыганской крови» (с. 418). А Бургомистр начинал рассказывать анекдот со слов: «Одному цыгану отрубили голову...» (с. 437), как любой еврейский анекдот начинался со слов «один еврей».

* * *

Итак, можно сказать, что проблема «еврейское-русское» существовала в жизни Е. Шварца как пограничное состояние ощущения своей национальности, отношения к религии, к славе. Оценка Шварцем других людей всегда учитывала национальные черты, но если они были еврейскими или русскими, то всегда неоднозначными: нельзя сказать, какие из них «положительны», какие «отрицательны» - и те, и другие многоплановы. На анализе биографического материала, мне кажется, можно отметить восприятие Шварцем «еврейских» черт скорее как «чужих» (в случае с евреями из Западной Украины и как «чуждых»), а «русских» как более близких, при постоянной рефлексии на эту тему.

В творчестве Шварца «еврейское» начало проявилось, вероятно, в особом качестве его юмора или, скорее, в интонации его сказок для театра, хотя в пьесах 1930-40-х гг. – «Голый король» и «Дракон» – еврейская тема прозвучала и открыто как отклик на современные события.



1 В кн. её же: «Будущее в прошедшем», Пиза, 2001, с. 138-167.

2 «... я буду писателем». Дневники и письма. М.: Корона-принт, 1999, с.10.

3 Шварц Е. Живу беспокойно... Из дневников. Л.: Советский писатель, 1990; Житие сказочника. Евгений

Шварц. М.: Книжная палата, 1991.



4 Л.Б. Шварц занимался социал-демократической работой, в 1898 г. был арестован и провёл полгода в

одиночной камере.



5 Шварц Е. МЕмуары. Сост. Л. Лосев. Париж, 1982, с. 49-50.

6 Там же, с. 54.

7 Там же, с. 50.

8 «... я буду писателем», с. 10

9 Там же, с. 11.

10 МЕмуары, с. 51.

11 Там же, с. 52.

12 «... я буду писателем», с. 12.



13 МЕмуары, с. 55.

14 «... я буду писателем», с. 35. Запись от 1 сентября 1950 г. Курсив мой.


15 Там же, с. 132

16 Там же, с. 137.

17 Там же, с. 250.

18 Там же, с. 361.

19 Шварц Е. Телефонная книжка.М.: Искусство, 1997, с. 488.

20 Шварц Е. Предчувствие счастья. М.: Корона-принт, 1999, с. 171.

21 «Телефонная книжка», с. 80.

22 Там же, с. 9.

23 «Предчувствие счастья», с. 140.

24 Телефонная книжка., с. 471. Запись от 17 июля 1956 г. об Антоне Шварце.

25 «... я буду писателем», с. 11-12.

26 Там же, с. 65.

27 Там же, с. 67.

28 «... я буду писателем», с. 68. Запись от 14 октября 1950 г.

29 Там же, с. 94.

30 Там же, 95. История повторена в «Телефонной книжке» (18 июля 1956 г.), с. 472.

31 Там же, с. 141-142.

32 Там же, с. 17.

33 «Предчувствие счастья», с. 178-179.

34 «... я буду писателем», с. 513-514.

35 Холодова Г. Чистая душа. – В кн. «Житие сказочника. Евгений Шварц» М.: Книжная палата, 1991, с. 189.

36 «... я буду писателем», с. 523.

37 Там же, с. 17.

38 Там же, с. 300-302.

39 Там же, с. 37.

40 Там же, с. 190.

41 Там же, с. 334.

42 «Предчувствие счастья», с. 52.

43 «Телефонная книжка», с. 51.

44 Там же, с. 281.

45 Там же, с. 285.

46 Там же, с. 491.

47 Там же, с. 456.

48 Там же, с. 485.

49 Там же, с. 473.

50 «Телефонная книжка», с. 135.

51 Там же, с. 492.

52 «Предчувствие счастья», с. 207.

53 «... я буду писателем», с. 168-169.

54 Там же, с. 189.

55 «Предчувствие счастья», с. 57.

56 Там же, с. 99.

57 Там же, с. 106.

58 «Телефонная книжка», с.71, 96-98, 116-117.

59 Там же, с. 116-117.

60 «Предчувствие счастья», с. 199.

61 «Телефонная книжка», с. 354.

62 «Предчувствие счастья», с. 132

63 «Телефонная книжка», с. 413.

64 Малюгин Л. Евгений Шварц. – В кн.: «Е. Шварц. Проза. Стихотворения. Драматургия». М.: Олимп, 1998, с.

522.


65 «Телефонная книжка», с. 41.

66 Там же, с. 42.

67 «... я буду писателем», с. 13.

68 «МЕмуары», с. 53. То же в изд. «Е. Шварц. Проза. Стихотворения. Драматургия», с. 37.

69 Цит. по изд. : Шварц Е. Предчувствие счастья. Дневники. Произведения 20-30-х годов. М.: Корона-принт, 1999. В дальнейшем номера страниц указаны в тексте.

70 Цит. по изд.: Шварц Е. «Бессмысленная радость бытия». Произведения 30-40-х годов. М.: Корона-принт, 1999,. В дальнейшем номера страниц указаны в тексте.