Современные российские дискуссии о князе Александре Невском - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
План-конспект урока-дискуссии:"In Search of Love and Happiness" Организация... 1 22.29kb.
Контроль целостности спутниковых радионавигационных систем: состояние... 1 58.39kb.
Российские общеобразовательные порталы и сайты 1 23.89kb.
Тренинг «Российская империя при Александре I» Работа с хронологией 1 163.74kb.
История цензуры в россии XVIII-XX веков 1 41.82kb.
Ответы Данные, составленные на основе анализа читательских формуляров... 1 34.03kb.
Сопоставление народной сказки с литературной сказкой 1 27.07kb.
Суперфинал всероссийской олимпиады по опк в Москве 1 52.12kb.
История индо-европейских цивилизаций или кто основал Киев 1 68.26kb.
Занятие своим делом : российские предприниматели в пространстве культурного... 1 258.09kb.
Рассказ о великом русском учёном и композиторе Александре Порфирьевиче... 1 33.57kb.
Тест Задание №1 1 30.44kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Современные российские дискуссии о князе Александре Невском - страница №1/1

Современные российские дискуссии о князе Александре Невском1
И.Н. Данилевский

(Государственный университет –



Высшая школа экономики)

В последнее время в российской исторической науке вновь разгорелись дискуссии между апологетами древнерусского князя Александра Ярославича (который чаще именуется в них Александром Невским) и его «дискредитаторами». Особую остроту им придал телепроект «Имя Россия» (sic!), реализованный государственным телеканалом «Россия» в 2009 году. «Победителем» в нем и стал Александр Невский — его представлял митрополит Смоленский и Калининградский (ныне — Патриарх Московский и всея Руси) Кирилл, за него проголосовало большинство телезрителей (независимо от того, как проводился подсчет голосов). После такого триумфа любое сомнение в том, что все содеянное князем Александром было во благо Отечества, рассматривается как «пренебрежение национальными ценностями, насаждаемое ныне в нашем обществе извне»2. «Выбрав своим именем Александра Невского, Россия показала, что Запад со своими сомнительными ценностями больше не имеет над ней власти», «Слава Богу, Русский Народ избавился, наконец, от дьявольского наваждения навеянного дурманящим пением сладкоголосых сирен либерализма. Одним из ярких свидетельств этого как раз и являются итоги телевизионного конкурса “Имя России” [sic! косноязычное название проекта даже его почитатели не состоянии воспроизвести правильно], победителем которого закономерно стали такие исторические деятели, как Александр Невский…», — пишет на сайте «Евразия» С. Панкин3. Тем не менее, сомневающиеся в том, что Александр Невский, за которого голосовали участники проекта, был именно таким, каким представляют его адепты, существуют и продолжают сомневаться…

Суть споров сводится к следующему.

Поборники «солнца земли Русской»4 полагают, что именно Александр совершил судьбоносный для России выбор между Западом и Востоком — в пользу последнего, именно он в 1240 г. предотвратил «потерю Русью берегов Финского залива и полную экономическую блокаду Руси»5, именно его героическим сопротивлением крестоносной агрессии в Прибалтике было остановлено продвижение Ордена на восток, именно под его командованием «все объединенные силы, которыми тогда располагала Русь», в 1242 г. в «решительной битве» на льду Чудского озера, о которой «с тревогой и надеждой думал народ и в Новгороде, и во Пскове, и в Ладоге, и в Москве, и в Твери, и во Владимире»6, определили дальнейшую судьбу Русской земли, именно он своим «подвигом самодисциплины и смирения» «сохранил православие как нравственно-политическую силу русского народа», и именно наследием его подвигов «явилось великое Государство Российское» (Г.П. Вернадский). При этом основное внимание еще несколько десятилетий тому назад уделялось победе над Орденом: «Победа на Чудском озере — Ледовое побоище — имела огромное зна­чение для всей Руси, для всего русского и связанных с ним народов, так как эта победа спасала их от немецкого рабства. Значение этой победы, однако, еще шире: она имеет международный характер»; «этой крупнейшей битвой раннего сред­невековья впервые в международной истории был положен предел немецкому грабительскому продвижению на восток, которое немецкие правители непрерывно осуществляли в течение нескольких сто­летий»; «Ледовое побоище сыграло ре­шающую роль в борьбе литовского на­рода за независимость, оно отразилось и на положении других народов При­балтики»; «решающий удар, нанесенный крестоносцам русскими войсками, ото­звался по всей Прибалтике, потрясая до основания и Ливонский и Прусский ордена»7. В последнее время все настойчивее подчеркиваются политические таланты князя, поскольку, оказывается, «свой главный подвиг Александр Невский совершил не на поле брани в качестве военачальника, а на политическом поприще в качестве государственного деятеля». При этом «наш великий предок… самоотверженно защищал Русь от внешних врагов и понимал решающую роль народа в этой защите»8.

Их оппоненты не склонны преувеличивать заслуги Александра перед Отечеством. Они обвиняют князя в коллаборационизме, в том, что именно от «сдал» монгольским ордам Великий Новгород и Псков, до которых не добрались полчища Батыя в 1237–1238 гг., именно он, топя в крови первые попытки сопротивления Орде городских «низов», обеспечил почти на четверть столетия власть ордынских ханов и тем самым закрепил деспотическую систему государственного управления на Руси, навязав ее своей родине и тем самым затормозив ее развитие на несколько столетий вперед. «Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал. ...Александр Невский, вне всякого сомнения, был национальным изменником»9.

Разобраться в этом споре можно только при условии полного отказа от априорных политических оценок, обратившись к историческим источникам и тщательно разбираясь с той ретроспективной информацией, которую они донесли до нас из того непростого времени. Современные же диспутанты — и с одной, и с другой стороны — ведут свои споры в мифологической, а не в исторической сфере. Любая попытка дать критическую оценку априорным взглядам, устоявшимся историографическим построениям и реконструировать облик исторического — а не мифологического — князя Александра Ярославича воспринимается как покушение на святыню. Такую реакцию дают даже профессиональные историки. Скажем, талантливый ижевский исследователь В.В. Долгов видит лишь «суровый ригоризм» в стремлении пересмотреть историографические стереотипы, полагая: «если в древнерусской книжности, а затем и в трудах историков было сформировано отношение к деяниям князя [имеются в виду Невская битва и Ледовое побоище. — И.Д.] как к примеру личной храбрости и героизма — именно значение этих сражений не может быть подвергнуто сомнению»10.

Между тем, историк-профессионал — в отличие от историка-дилетанта — обязан различать взгляды автора источника (который, собственно, и предоставляет нам информацию об интересующем событии или деятеле), воззрения, сложившиеся в историографии на разных этапах ее развития, и, наконец, собственную точку зрения отделяет лишь одно. Иначе никакой собственно научный анализ исторических событий не возможен. Любитель же склонен неосознанно отождествлять все эти взгляды, оценки и суждения. Ему кажется, что реальное историческое лицо, сведения о нем, сохранившиеся в исторических источниках, и различные исторические реконструкции — в сущности одно и то же. А потому их можно сравнивать и подменять одно другим. При этом по умолчанию предполагается, что если источники не согласуются с «общепринятым» (т.е., принимаемым данным любителем истории) образом — тем хуже для источников: нельзя же позволять им дискредитировать светлый облик князя-героя. И неважно, что звание героя он получил посмертно, когда забылись (или простились) его неблаговидные, с точки зрения того же историка-дилетанта, поступки и решения.

Говоря об Александре Невском, историк-профессионал обязан различать по крайней мере пятерых персонажей нашей истории и культуры. Каждый из них — порождение своего времени. Прежде всего, это — великий князь Александр Ярославич, живший в середине XIII в. Во-вторых, святой благоверный князь Александр Ярославич, защитник православия, причисленный к лику святых уже лет через сорок после кончины его прообраза. В-третьих, несколько модернизированный в XVIII в. образ святого Александра Невского — борца за выход в Балтийское море (он ведь победил шведов практически на том самом месте, которое Петр I избрал для строительства столицы Российской империи). И наконец, в-четвертых, образ великого защитника всей Русской земли от немецкой агрессии Александра Невского, созданный в конце 1930-х годов благодаря совместным усилиям Сергея Эйзенштейна, Николая Черкасова и Сергея Прокофьева11. В последние годы к ним добавился пятый Александр, за которого, видимо, и голосовало большинство телезрителей телеканала «Россия»: справедливого сильного правителя, защитника «низов» от бояр-«олигархов». Он готов и рыбу с этими самыми «низами» ловить, и рыболовную сеть руками порвать, и укрепить границы государства, и, непристойный анекдот выслушать — а потом, основываясь на этом анекдоте, гениально организовать построение своих войск, и в момент своего триумфа мальчонку (все из тех же самых «низов») на руки взять… При этом, кажется, никто не заметил, сколь тревожны результаты этого голосования. Рыбная ловля, непристойности и мальчонки — не главное. Со всем этим у нас полный порядок. Но, вот, главные качества, которыми обладает12 победитель телевизионного проекта, — справедливость, сила, способность противостоять толстосумам, талант, политическая прозорливость — всего этого пока нет, а потребность общества в этом есть — и самая острая. Именно за эти качества правителя голосовали те, кто избрал мифического Александра Невского «Именем Россия».

Поэтому, прежде чем давать оценку деятельности Александра, необходимо выяснить, какому из пяти персонажей она дается: реальному историческому деятелю, святому благоверному князю, борцу за выход в Балтику, защитнику от немецкой агрессии или справедливому и сильному правителю?

Деяния святых — вообще вне «юрисдикции» исторической науки. Кто скажет, что растление малолетних — благое дело, поскольку этим, если верить летописи, до принятия христианства «баловался» киевский князь Владимир Святославич? Но, с другой стороны, — кто может осудить за это равноапостольного князя Владимира Святого, принесшего свет православия на Русскую землю? Приняв Святое Крещение и крестив Русь, Владимир одним эти деянием искупил все свои прежние грехи. Искупил, но не оправдал. Закон, как известно, обратной силы не имеет, и историк, пытающийся описать жизнь киевского князя, вправе — несмотря на то, что тот был канонизирован, — давать (или не давать — это уже дело его совести) моральные оценки развратным действиям и братоубийству, совершенными его персонажем до 988 года. Являются ли такие характеристики «приговором Истории», — вопрос отдельный!

То же касается и образов — церковного и светских — Александра Невского. Святой благоверный князь стал в свое время единственным светским защитником идеалов православия, не пожелав поступиться ими ни при каких условиях (в отличие, скажем, от Даниила Романовича Галицкого). Тем самым он искупил (но опять-таки не оправдал!) свои прегрешения, о которых прямо и косвенно говорят его современники. И чтобы уважать его за это, совсем не обязательно умиляться всеми деяниями князя Александра Ярославича, которые нам известны по светским источникам и многие из которых у нормального человека не могут вызывать положительных эмоций. Оправдывать их не менее аморально, нежели принижать роль и место святого князя в нашей истории. Между тем именно этим, как правило, занимаются те, кто не понимает, за что же, собственно, на рубеже XIII—XIV веков был канонизирован Александр.

Другое дело — образы исторических деятелей, которые формируются профессиональными историографами. Моральные оценки (но не приговоры!) возможны и здесь. Однако они в большей мере касаются не описываемых, а описывающих. Странно было бы укорять литературных персонажей в том, что они, на наш взгляд, совершают аморальные поступки. Зато, помимо собственно научного анализа того, на каком основании, как и что написал тот или иной историк, сам он, как и его исследование, вполне могут получать нравственные оценки. И не последнюю роль при этом будет играть то, для чего он написал свой труд: чтобы дать нравоучительный пример своим современникам? или чтобы легитимировать существующий строй? или чтобы попытаться понять, почему события развивались так, а не иначе и «когда мы раздавили бабочку»? или чтобы, говоря словами Ницше, «создать себе a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить, в противоположность тому прошлому, от которого мы действительно происходим»? либо он руководствовался какими-то иными мотивами? К тому же чаще всего даже сам исследователь не задумывается над тем, какую цель в действительности он преследует. Искренне полагая, что сохраняет традицию и восстанавливает «историческую справедливость», на самом деле он создает чаще всего совершенно новую — «желательную» (им самим или «правильными» читателями, на которых он рассчитывает) — историю. Между тем, в каждом случае результат работы исследователя будет разным, как и его нравственная оценка: частная субъективная точка зрения. Кстати, из-за различий в точках зрения и целях, которые преследуют историки, попытки свести оценки, которые они дают одной и той же личности, к «общему знаменателю» (по принципу: если уж академик А., профессор Б. и даже скептик В. положительно характеризовали личность Г., то никакой исследователь Д. не имеет права дурно отзываться о нем) лишены смысла.

Но тогда какую же из этих характеристик считать «судом Истории»? На такой титул, думаю, не может претендовать ни одна из них. Не являются им представления о том, что послужило основанием для канонизации православного святого. Тем более нет никаких оснований именовать «судом Истории» результаты историографического анализа. Историка (даже самого маститого) никто не уполномочивал быть «учителем жизни», который имеет право на раздачу таких оценок от имени науки, которую он изучает. Правда, в XX веке история часто рассматривалась в качестве своеобразного судебного разбирательства, на котором выносится «приговор» предкам — за их «недомыслие», «незнание», «политическую близорукость». «Судьи», как правило, не несли за подобные «приговоры» никакой ответственности (если только он не приходил в противоречие с постоянно колеблющейся «генеральной линией партии»). К тому же задним числом, как известно, легко быть умным и храбрым. При всей внешней привлекательности этот подход нес в себе опасность поверхностных суждений, прививал склонность к анахроническому мышлению, когда представления и поступки людей, живших за десятилетия, а то и за столетия до нас, объясняют с позиций сегодняшнего дня. Рецидивы такого подхода заметны и сегодня. Однако постепенно все большую популярность приобретает иная точка зрения, сформулированная в свое время А. Я. Гуревичем: «История не должна воспитывать чувства собственного превосходства, — она должна учить взаимопониманию. Не судить, но понимать — таков девиз историка вообще и в особенности историка конца XX века»13. В начале III тысячелетия он продолжает оставаться вполне актуальным.

Как ни парадоксально, если с образами памяти об Александре Невском все более или менее понятно14, то работа по научной реконструкции биографии реального князя Александра Ярославича и событий, с ним связанных, еще далека от завершения. Казалось бы, это странно, тем более что исторических источников, несущих информацию об этой личности, чрезвычайно мало. Как писал один из апологетов Александра Невского, «к великому сожалению, в рассказе о св. Александре Невском нам приходится довольствоваться скудными историческими известиями»15. Компенсировать недостаток сведений об Александре в какой-то степени можно, совершенствуя источниковедческие подходы и приемы. Однако такой путь представляет интерес лишь в том случае, если нас интересует научная историческая реконструкция прошлого. Большинство же дискутирующих о том, является ли Александр героем и злодеем использует иной подход, суть которого была откровенно сформулирована М. Хитровым: «единственное средство сколько-нибудь помочь горю — это самому автору проникнуться благоговением и любовью [или, видимо, противоположными чувствами, если речь идет о «дискредитаторах» Александра. — И.Д.] к предмету изображения и чутьем сердца угадать то, на что не дают ответа соображения рассудка»16.

Первый путь предполагает, во-первых, привлечение всей совокупности исторических источников, в которых так или иначе нашли отображения свидетельства очевидцев и современников князя. При этом историк-профессионал должен руководствоваться рядом правил, соблюдение которых позволит накопить достоверную информацию об интересующей нас личности и создать научную реконструкцию его, так сказать, исторического облика. Прежде всего, речь должна идти об общей характеристике каждого из этих источников.

Так, скажем, житийная повесть о святом благоверном князе, очевидно, была призвана выполнять совершенно иные социальные функции, нежели летописные рассказы о нем. Поэтому странно читать, что «содержанием жития является краткое изложение основных, с точки зрения автора, эпизодов из его жизни, которые позволяют воссоздать героический образ князя, сохранившийся в памяти современников, — князя-воина, доблестного полководца и умного политика»17. Или, скажем, такую характеристику: «В житии Александра Невского… главным образом представлены эпизоды, которые говорят о нем, как о непобедимом князе-полководце, известном всюду своими военными подвигами, и как о замечательном политике»18. Агиографические произведения никогда не составлялись с целью прославления героических полководцев или талантливых политиков. Известно, что жития писались по определенным канонам, для доказательства и прославления святости своих персонажей. Достаточно открыть любую богословскую энциклопедию, чтобы понять: житие святого — это не столько его биография, сколько описание его пути к спасению, типа его святости. Поэтому набор стандартных мотивов отражает тот путь спасения, который проложен данным святым. Житие абстрагирует эту схему спасения, и поэтому само описание жизни делается обобщенно-типическим.

Другими словами, уже общая характеристика источника дает возможность определить тот фильтр, сквозь который автор этого источника отбирал и освещал информацию о своем персонаже и связанных с ним событий. Не учитывать этого фильтра нельзя. В противном случае историк рискует принять тот или иной штамп, топос или художественный образ, метафору за описание того, «как это было на самом деле». Что, собственно, и происходит при так называемом потребительском отношении к источнику.

Однако общей характеристики источника недостаточно для квалифицированной работы с заключенной в нем ретроспективной информацией. Дело в том, что сама эта информация сложна по своей структуре. В самом общем виде она включает верифицированные сведения (которые могут быть проверены показаниями других независимых источников), уникальные данные (которые проверить можно, только исходя из общих соображений) и, наконец, повторяющиеся известия (прямые или косвенные цитаты из других произведений). Каждый вид информации имеет свою специфику и играет (точнее, должен играть) разную роль в исторических реконструкциях и характеристиках.

Так, верифицируемая информация составляет (или, лучше сказать, должна составлять) основу исторических построений. Это костяк научных исторических реконструкций. Уникальная информация должна в них использоваться очень осторожно, с непременной оговоркой, что эти сведения не могут быть проверены, а потому не доказаны. Наконец, то, что мы называем цитатами, безусловно должно быть исключено из рассмотрения как информация о реальном ходе событий. В то же время цитаты не должны полностью исключаться из исторического построения, как это обычно делается19. Такая повторяющаяся информация может (и должна) играть чрезвычайно важную роль в качестве непосредственного свидетельства о том, как оценивалось, характеризовалось то или иное лицо, то или иное событие автором источника (и, соответственно, его «актуальными» читателями)20.

При обращении к немногочисленным источникам, повествующим о князе Александре Ярославиче, оказывается, что значительная часть информации об Александре, его деятельности и победах — не что иное, как уникальная или повторяющаяся информация. Еще в середине прошлого века было установлено, что, скажем, в житии Александра Невского имеются многочисленные литературные реминисценции из «Александрии», Троянской притчи, Девгениева деяния и Истории Иудейской войны Иосифа Флавия21. Это открытие вызвало довольно жесткую реакцию Н.В. Водовозова. «Неподдельная искренность чувств, которыми пронизана вся “Повесть”, свидетельствует о том, что автор его не заимствовал готовых выражений ни из Александрии, ни из Девгениева деяния, ни из Иосифа Флавия, но как истинный патриот и сын своего народа кровью своего сердца описывал и горестные и славные события русской жизни тех лет. Если Александр Ярославич поразил копьем в лицо Биргера в Невской битве, то об этом знали все современники, и Девгениево деяние тут не при чем. Если шесть русских героев прославили свои имена воинскими подвигами в той же битве, то при чем здесь библейская история или повесть Иосифа Флавия? Ведь имена “храбрых” в “Повести” не вымышлены», — писал он22. В ответ на это Д.С. Лихачев возразил: «Не надо быть литературоведом, чтобы знать, что нельзя “просто описывать события” да еще в художественном произведении, не придерживаясь определенного художественного метода, и что литературная традиция в той или иной мере свойственна всем литературным произведениям, а отчасти и нелитературным… Действительность чрезвычайно многообразна, фактов много, а художественное обобщение отбирает эти факты в духе своего художественного метода и в духе своей литературной традиции. Литературная традиция и исторические факты не находятся в контрадиции»23.

Во всяком случае, нельзя оставлять без внимания, к примеру, то, что не только Александр, согласно житийной повести, во время Невской битвы «са­мому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемь»24, но и псковский князь Довмонт во время Раковорской битвы 1268 г. при столкновении с «местером земля Ризскиа» «самого… местера раниша по лицю»25, что не только Александр, но и Довмонт выступили против врага «не дождавъ полковъ новъгородцких, с малою дружиною», а сражение под Раковором завершается — как и битва на Чудском озере — преследованием врага «на семи верстъ»26. Видимо, все эти детали не могут рассматриваться как достоверные описания того, как именно происходили упомянутые столкновения (если только описание одного из них не стало протографом другого). Зато они, несомненно, несут какую-то существенную для древнерусского книжника и читателя информацию (скорее всего, аксиологическую) о столкновениях с немецкими и шведскими рыцарями. Пока, правда, неясно, какую.

Если же спорящие стороны не учитывают все такие «нюансы», — споры выходят за рамки собственно науки и перемещаются в сферу политики и идеологии. В научных спорах, как известно, все решают аргументы, коими в исторической науке являются сведения источников. В политике же и в идеологии противостоят позиции, основывающиеся, зачастую, на соображениях целесообразности и «здравого смысла». Беда, правда, в том, что у каждой из сторон при этом свои цели, а отсюда и свои представления о том, что является целесообразным. Да и «здравый смысл» у них сплошь и рядом разный. А потому такие — вненаучные — дискуссии не могут иметь завершения. Их цель иная, пропагандистская. А пропаганда, как известно, манипулирует общественным сознанием при помощи образов и символов. Вот таким-то символом — с позитивной или негативной окраской — и становится в них Александр Невский.


* * *

Остается лишь сказать, что Александр Невский — не злодей и не герой. Он — сын своего непростого времени, которое вовсе не ориентировалось на «общечеловеческие ценности» XX–XXI вв. Не совершал он никакого судьбоносного выбора — его самого выбирали ордынские ханы, а он лишь исполнял их волю и использовал их силу для решения своих сиюминутных проблем. Не боролся он с крестоносной агрессией, а боролся с Дорпатским епископом за сферы влияния в Восточной Прибалтике и вел переговоры с Папой Римским (разрешив, судя по имеющимся источникам — уже после Ледового побоища — строительство кафедрального католического храма во Пскове). И сражения, которые он выиграл, вовсе не были «крупнейшими битвами раннего средневековья». Но не был он и предателем национальных интересов, хотя бы потому этих самых интересов, как и нации, еще не было и быть не могло. Коллаборационизм — понятие, которого не существовало в XIII в. Все эти оценки, все «выборы», все понятия — из века XX. И в XIII столетии им не место — если, конечно, речь идет о собственно научной дискуссии.

Тем не менее «суд Истории», как мне представляется, все-таки существует. Но заключается он вовсе не в том, какую оценку получил или получит тот или иной исторический персонаж в работах историков. Полагаю, на самом деле этот суд уже давно свершился. Вердикт Истории был вынесен в тот момент, когда общество приняло и поддержало (или, напротив, не приняло и отторгло) деяния той или иной исторической личности. Мы же, со всеми нашими оценками, — не прокуроры, адвокаты или судьи, но осужденные этим судом. Мы отбываем наказание за то, что (сами или наши предки — не важно) оправдали эти деяния и тем самым сделали их нормой поведения для последующих поколений. Стóит ли, скажем, удивляться терактам, которые в последнее время регулярно совершаются в городах нашей страны, если на протяжении десятилетий центральные улицы в этих же городах носили имена террористов Желябова, Перовской, Каляева, Халтурина?..

И так будет продолжаться до тех пор, пока мы не найдем в себе силы и мужество признать, что в истории нашей страны есть события и личности, которыми мы привыкли гордиться только потому, что это — события и личности нашей истории, истории, «правопреемниками» которой мы себя считаем. Между тем, многими из них впору стыдиться. Надо, однако, понять, почему предшествующие поколения принимали их, и решить, является ли это достаточным основанием, чтобы такой же выбор совершать и сегодня. И если для современного человека критерии, которыми руководствовались наши предки при оценке той или иной личности и ее поступков, уже не актуальны, — отказываться от бесконечного повторения устаревшей модели поведения. Насколько я понимаю, именно это имеют в виду, когда говорят о покаянии как необходимом условии освобождения от власти прошлого над настоящим.



1 Индивидуальный исследовательский проект № 10-01-0150 «Историческая реконструкция: между реальностью и текстом» выполнен при поддержке Программы «Научный фонд ГУ-ВШЭ».

2 Соколов Р.А. Александр Невский в современной историографии // Александр Невский: Государь. Дипломат. Воин. М.:, 2010. С. 428.

3 http://evrazia.org/article/811.

4 Именно так он титулуется во многих современных изданиях. В житийной повести, его статус определялся скромнее: «солнце земли Суздальской» (Повести о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра // Памятники литературы Древней Руси: XIII век. М., 1981. С. 438).

5 Очерки истории СССР: Период феодализма. IX–XV в.в. В двух частях. М., 1953. Ч. 1. С. 845.

6 Очерки истории СССР… IX–XV в.в. Ч. 1. С. 848.

7 Очерки истории СССР… IX–XV в.в. Ч. 1. С. 851, 852.

8 http://evrazia.org/article/811.

9 Сокольский М.М. Заговор сре­дневековья (1978) // Сокольский М.М. Неверная память: Герои и антигерои России. Историко-полемические эссе. М., 1990. С. 193.

10 Долгов В. Сквозь темное стекло // Родина. 2003. №. 12. С. 86.

11 Хотя, если вспомнить фильм, персонаж Николая Черкасова полагает, что «если на чужой земле сражаться не можешь, то и на своей делать нечего» (с такими словами он обращается к Василию Буслаю).

12 С легкой руки создателей культового советского фильма — но не с точки зрения создателей исторических источников, сохранивших информацию о реальном князе Александре Ярославиче.

13 Гуревич А.Я. Историк конца XX века в поисках метода // Одиссей 1996: Историк в поисках метода. М., 1996. С. 7.

14 Немалая заслуга в этом принадлежит фундаментальному труду Ф.Б. Шенка (Шенк Ф.Б. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007).

15 Хитров М. Предисловие // Великий князь Александр Невский. СПб., 1992. С. 10.

16 Там же. С. 10–11.

17 Охотникова В.И. Житие Александра Невского[: Комментарий] // Памятники литературы Древней Руси: XIII век. М., 1981. С. 602.

18 Строков А., Богусевич В. Новгород Великий: Пособие для экскурсантов и туристов. Л., 1939. С. 23

19 Так, обнаружив безусловные текстуальные параллели в летописном рассказе об ордынском нашествии с Поучением о казнях Божиих, читаемых в Повести временных лет, один из самых авторитетных современных российских историков В.А. Кучкин утверждает, что эти параллели «представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х годов XIV в. или его протографов, но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец… Детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII–XIV вв., а идеи XI столетия» (Кучкин В.А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников: XIII – первая треть XIV в. // Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн: X – начало XX в.: Сб. научн. трудов. М., 1990. Вып. 1. С. 24, 61 (прим. 49).

20 В примере, приведенном в предыдущей сноске, В.А. Кучкин был бы, несомненно, прав — в случае, если бы речь шла о попытке восстановить конкретные детали описываемого летописцем события («как оно происходило на самом деле»). Однако речь идет не об этом, а об оценке события, о раскрытии его смысла для читателей летописи. Между тем, автор летописного рассказа об ордынском нашествии явно не случайно вспомнил цитату из Поучения. То, что он использует «идеи XI столетия» для описания, а, главное, для характеристики произошедшего в XIII в., несомненно, свидетельствует о схожести — для автора и читателей анализируемого текста — самих событий и их оценок.

21 Комарович В.Л. Повесть об Александре Невском // История русской литературы: В 10 т. / АН СССР. М.; Л., 1945. Т. 2. Ч. 1: Литература 1220-х — 1580-х гг. С. 50–58.

22 Водовозов Н.В. Повесть XIII века об Александре Невском // Уч. зап. Московского городского педагогического института им. В.П. Потемкина. М., 1957. Т. 67. Кафедра русской литературы. Вып. 6. С. 38.

23 Лихачев Д.С. Реплики // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР. М.; Л., 1958. Т. 15. С. 500–501. При этом, правда, Д.С. Лихачев не уточнил, в каком именно соотношении находятся «литературная традиция» (в данном случае — прямые и косвенные цитаты) и «исторические факты».

24 Повести о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра // Памятники литературы Древней Руси: XIII век. М., 1981. С. 430.

25 Сказание о благоверном князе Довмонте и о храбрости его // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV века. М., 1981. С. 54.

26 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // Полное собрание русских летописей. [2-е изд.] М., 2000. Т. 3. С. 87.