Сказка про непослушного карасишку (сказка) - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Сказка про непослушного карасишку (сказка) - страница №1/1

Валентина Викторовна Кужелева

г.Прокопьевск. Член СКП.

тел.8-904-968-7230
сказка про непослушного карасишку

Сказка про непослушного карасишку

(сказка)


Жил в пруду Карасишка. Были у него мама Карасиха и папа Карасище. С родителями поживал он и никакого горя не знал. Карасиха кормила сына сладкими мошками и жирными червяками. Иногда она ухитрялась принести ему вкусных хлебных крошек. Толстобрюхий папа Карасище каждый день ходил с сыном на прогулки. Да только вот беда: Карасишка был очень непослушным сыном. 
— Не ходи один гулять! — наказывает мама. 
Но не успеет оглянуться, а Карасишки уж нет. Отец с матерью говорят ему одно, а он себе — другое. И все у него наоборот получается. Вот из-за этого-то и приключилась с ним одна история.
Однажды папа Карасище позвал Карасишку с собой на охоту. 
— Пора приучать сына добывать себе пищу, — решил отец. 
Карасишка очень обрадовался и обещал быть послушным. На другой день они отправились на охоту. По пути Карасище рассказывал сыну, как надо ловить жучков, паучков и червяков. 
— Самый большой наш враг — рыбак, — сказал Карасище. — Поймает, тогда прощайся с жизнью. Не попадайся на удочку!
Карасишка не слушал отца, рассматривая в воде какую-то мошку.
Карасище разгреб носом ил и отыскал там червячка. Карасишка хотел было схватить добычу, но отец остановил его.
— Ты совсем не слушал меня, — огорчился Карасище, — смотри, как надо брать червяка. 
Он тщательно осмотрел добычу со всех сторон, не угрожает ли опасность. Только потом осторожно потянул его к себе. Жирный червяк оказался во рту, но Карасище не стал его есть, а отдал сыну.

Так начались трудовые дни. Скоро Карасишка усвоил все премудрости охоты. И зачем это отец забивает ему голову своими нравоучениями? Да еще говорит, что нужно учиться целые годы, чтобы опыта набраться. А он, Карасишка, за несколько дней все узнал. Однажды, несмотря на запрещения отца, он один отправился на охоту.

В пруду ярко играло солнце. В воде очень хорошо было видно не только червяка, но и маленькую, едва заметную мошку. Карасишка плыл медленно, внимательно разглядывая кудрявые водоросли. Вдруг прямо перед собой он увидел длинного белого червяка. Не помня себя от радости, Карасишка схватил его ртом. Тот пошевелился и слегка подался вверх.
— Не уйдешь, — злорадно подумал Карасишка и потянул червяка вниз. Острая боль пронзила верхнюю губу. Карасишка рванулся в сторону, но крючок держал его крепко. От боли и страха помутилось в глазах, и он потерял сознание. Пришел в себя Карасишка от громкого крика, какого никогда еще не слышал в своей рыбьей жизни.
— Ага, попался, красавчик!
В эту минуту он увидел огромное лицо человека, который крепко держал его в руке.
— Надо же, как заглотнул, голодный видно,— снимая с крючка Карасишку, говорил рыбак стоящему рядом мальчику.
Тут он дернул крючок и порвал рыбке губу. Бедный Карасишка так весь и задергался от сильной боли.
Ах, если б он умел кричать! Он тогда, наверно, попросил бы о пощаде. Но рыбы не умеют ни кричать, ни плакать.
— Посади его в садок, Ваня, — сказал рыбак, передавая его мальчику. 
Мальчик осторожно взял рыбку в руки и стал рассматривать её. Карасишка задыхался без воды и судорожно работал жабрами. Собрав последние силы, он подпрыгнул и, выскользнув из рук мальчика, упал в воду у самого берега. Мальчик бросился ловить его, но было уже поздно, Карасишка пустился наутек.
— Жив! Неужели жив?! — лихорадочно стучало в мозгу. 
Измученный, с порванной губой, добрался Карасишка до дома. Вот какой урок в жизни получил непослушный Карасишка.
почему у сороки хвост длинный?

Почему у сороки хвост длинный?

(Сказка)



Жила в лесу сорока Трескунья. Прозвали ее так звери за длинный язык. Все новости в лесу она знала и с утра до вечера трещала и трещала. Всего два глаза, а все видит. Ушей нет, а все слышит. Стоит кому-нибудь в лесу поспорить, а по лесу крик: "Драка! Убивают!"
Не было в лесу зверя, про какого она что-нибудь да не сочинила. Даже про медведя и то небылицу придумала.

Сел будто Мишка на муравьиную кучу, и муравьи-то хвост ему и отгрызли. Узнал об этом хозяин леса, хотел было трепку Трескунье задать, да побоялся, что звери над ним смеяться будут. И для порядка лишь пригрозил болтливой сороке. Испугалась Трескунья. День молчала, другой, а на третий не выдержала и опять затрещала. Такой уж у нее был скверный характер!

Как-то вечером поймала лиса тетерку и решила ею позавтракать. 

— Не ешь меня, лиса, — говорит тетерка, — пожалей моих малых тетеревяточек.


Лиса вместо ответа головой мотает; рот не разевает. А тетерка опять:

— Сжалься, лисонька. Отпусти меня к моим деточкам — малым тетеревяточкам.


Лисица только мычит в ответ, зубы разжать боится.

Тут неподалеку наша Трескунья оказалась. Увидала, услыхала и давай лису на все лады передразнивать:

— Му да му! Мэ да мэ!

Мычит, головой крутит, совсем как рыжая плутовка.


Рассердилась лисица на глупую птицу, да ничего сделать с ней не может: жаль добычу изо рта выпускать.

А Трескунья совсем осмелела: то ей на хвост сядет, то на голову заберется. Водит клювом перед самым носом, того и гляди глаз выклюет. Не вытерпела лиса, кинулась на сороку. Чуть-чуть ее не поймала. Тетерка тем временем нырь и улетела. А сорока Трескунья, как только оправилась от испуга, снова затрещала:

— Лиса в корову превратилась! Лиса мычать научилась!

Не верят ей звери, а любопытство берет свое. Хочется всем на рогатую лису посмотреть, может, Трескунья и правду говорит. Подкараулила однажды лиса сороку и схватила за хвост. Перепугалась Трескунья, давай умолять ее:

— Прости меня, лисица-царица, по глупости своей я все на тебя наговорила.

А лиса мычит и знай трясет ее за хвост из стороны в сторону. Болтается Трескунья в воздухе: Туда-сюда, туда-сюда!


Хвост-то у нее вытянулся и стал длинный-предлинный. На счастье, летела мимо та самая тетерка. Увидела, что сорока в беду попала и скорей к медведю:

— Помоги, Миша, Трескунью из беды выручить. Съест ее лиса. 

Пожалел глупую птицу хозяин леса: велел лисе отпустить ее. Полетела Трескунья, а хвост за кусты, деревья цепляется.
С тех пор стала сорока на хвосте свои новости носить, потому что длинный он у нее стал.
живая брошь


Живая брошь

(Рассказ)


Купила мама Ире красный сачок в синий горошек. Блестящая ручка в голубой цвет покрашена, на солнце сверкает. Самый красивый сачок на свете! Поймала она этим сачком бабочку-лимонницу. Крылышки у нее желтые с зеленоватым отливом. Взяла Ира ее за крылышко, а она другим машет, улететь норовит. Думает, что же сделать с ней, чтобы не улетела. Сняла с головы приколку, которой были заколоты волосы на затылке, наколола на нее бабочку и пристегнула на грудь. Получилась брошь... настоящая, живая. Носится Ира по двору, всем показывает свое сокровище.
— Глядите, брошка.., живая... Ни у кого такой нет!

Смотрят ребята, да никто почему-то не завидует. А бедная лимонница между тем едва шевелила обломанными крылышками, намертво приколотая к белому платью девочки. Увидев у ворот маму, Ира бросилась к ней навстречу:


— Мамочка, смотри, красиво? Брошка живая.
— Нет, некрасиво, — с грустью в голосе сказала мама.
— Почему? — огорчилась Ира, — смотри... она крылышками мотает.
— Ей лететь на волю хочется, — проговорила мама, — а ты пришила ее к своему платью.

Ира растерянно смотрела на поблекшую бабочку, и радость постепенно таяла в её глазах. Живой лоскуток выцветшей материи из последних сил перебирал беспомощными лапками. Ира отколола лимонницy и положила на ладонь, внимательно разглядывая ее.


— Что же ты, лети! — закричала девочка. — Лети, куда хочешь.
Она подбросила застывшую бабочку вверх, но она упала на землю и больше не шевелилась.
— Поздно, — сказала мама, глядя в опечаленные глаза дочери, которые всего несколько минут назад светились радостью.
Девочка с какой-то слепой надеждой глянула на платье, где только что трепетала крылатая пленница, но вместо нее увидела бледное желтое пятно.


c:\documents and settings\user\рабочий стол\2012\маяк\кужелева\рисунки в книжку\бабочка.jpg

зеленый шар

Зеленый шар

(рассказ)


Приближался Новый год. В углу стояла огромная, до самого потолка, ёлка. Смолистый дух от неё распространился по всей комнате, приятно щекотал ноздри, и ожидание новогоднего праздника радовало нас. Я достала старую запыленную коробку, и мы с Анютой стали разбирать ёлочные игрушки.
И чего здесь только не было!
Красноголовые грибочки, разноцветные шары, золотистые шишки и рыбки, фонарики, матрёшки, Снегурочка и Дед Мороз.
— Мама, смотри, какой смешной клоун, — расхохоталась дочка, — рот до самых ушей.
— Да, — сказала я невесело.
Анюта посмотрела на меня удивленно.
— Тебе он не нравится, мамочка?
— Нет, почему же? Нравится, — ответила я.
— Сейчас я тебе найду самую красивую игрушку, — сказала малышка, порылась в коробке и достала со дна большой зеленый шар.
— Красивый, правда, мамочка? — сказала она, протягивая его мне, — зелёненький, как травка, и светится.
— Очень красивый! — сказала я и поцеловала дочку.
— А почему ты такая смурная? Смотри, ёлочка внутри шара светится.
— Мне этот шар напомнил одну грустную историю.

* * *


Было это много лет тому назад под самый Новый год. Я шла из школы и любовалась новогодней улицей. Кругом было белым-бело. Холодные белые мушки щекотали мне лицо, садились на брови, ресницы, забирались за шиворот. Я высунула язык и шаловливо ловила их, наблюдая, как они тают от моего тепла. Заснеженные прохожие шли мимо с ёлками, подарками и улыбались мне. От счастья я подпрыгивала и стала напевать какую-то песенку.

На главной площади, брызгая разноцветными огнями, крутилась огромная ёлка, стряхивая с себя снежинки. А они все садились, падали и падали, будто невидимый Дед Мороз сыпал их из своего огромного сита. Где-то играла музыка. Слышался хохот ребятни, катающейся с горки. Сверкали витрины магазинов, украшенные ёлочными лапками, ватным снегом, цветными гирляндами. Я остановилась у витрины магазина и стала разглядывать ёлочные игрушки. Они все светились и будто улыбались мне.

Но тут моё внимание привлек большой зелёный шар с маленькой ёлочкой внутри. Он лежал посредине витрины и горел ярче всех игрушек. Таинственный зелёный свет от шара падал на матрёшек, клоунов, и они тоже светились нежной весенней зеленью.

Я долго стояла у витрины закрытого магазина, заметаемая снегом, а на другой день купила его.


Радости моей не было конца. Маме и папе тоже шар понравился. Только старший брат Борька пренебрежительно скривил губы, будто проглотил лимон.

С шаром я не расставалась до самого вечера, спрятав его в карман фартука. То и дело я вынимала его, подносила к окну, рассматривая внутри малюсенькую ёлочку. И казалось мне тогда, что волшебный зелёный огонёк его светится где-то внутри меня, и какая-то тихая светлая радость заполняла всё моё существо.


Вечером мы с мамой стали наряжать ёлку.

Прежде чем повесить на ветку зелёный шар, я бережно обтёрла его ватой, погляделась в него, как в зеркало, и, увидев в нём свою рожицу, расхохоталась. Мама, глядя на моё счастливое лицо, тоже рассмеялась:


— Ох, и глупышка ты у меня!
Повесила я шар на нижнюю ветку, чтобы лучше его было видно на ёлке. 
Тут с улицы пришёл Борька.
— Смотри, какая в этом году у нас красивая ёлка, — сказала мама. 
— Это потому, что на ней зелёный шар висит, — говорю я.
— Удивили! Ёлка как ёлка, — сказал равнодушно Борька, засовывая в рот пирожок, который успел стянуть на кухне со стола.
Однако, когда мама вышла из дома, уселся на стул возле ёлки и стал играть с зелёным шаром, пощёлкивая по нему ногтем.
— Перестань, Боря, ты разобьёшь, — попросила я его. Но он продолжал забавляться с шаром, делая вид, что не слышит меня.
— Боречка, миленький, пожалуйста, не надо. — умоляла я. — Стеклянный, разобьётся ведь.

Но он щёлкал по зелёному шару всё сильнее, словно ему доставляло удовольствие дразнить меня.


Зелёный шар уже сильно раскачивался на ветке, и, задевая игрушки, мелодично позванивал.
Зашаталась потревоженная ёлка. 3адрожали на ней, как от испуга, иголки.
— Что ты делаешь? Перестань сейчас же! — закричала я и вцепилась ему в руку. Но он с силой отшвырнул меня, и я упала на пол.
А шар раскачивался всё сильнее, и вместе с ним плясали и звенели другие игрушки.
— Придёт мама — всё расскажу! — захлёбывалась я слезами от обиды и боли. Но мама, как назло, не шла.
— Ябеда, беда, беда, — насмешливо пропел Борька и так ударил по шару, что тот ударился о смеющегося клоуна и зелёным дождём посыпался с ёлки. Отчаянию моему не было конца. Собирая зелёные стекляшки, я омывала их слезами.

Пришла мама, постыдила Борьку, пожалела меня. На этом, кажется, всё бы и кончилось, да только я никак не могла успокоиться.


Ночью к нам пришли нарядные гости встречать Новый год. Нас с Борькой на этот раз не уложили спать, как всегда. Мы сидели за столом со взрослыми и в двенадцать часов встречали Новый год. Но это меня не радовало. Я смотрела на нижнюю ветку, где висел мой любимый шар, и тихо вздыхала.

А ночью во сне я видела свой зелёный шар, только он не давался мне в руки, а всё летел-летел куда-то. Я бежала за ним и никак не могла догнать, ловила и не могла поймать. А безногий клоун смеялся надо мной, сверкая стеклянными зубами. Проснулась я вся в слезах и увидела над собой встревоженное лицо мамы.


— Ты кричала во сне, — сказала она, поглаживая меня по голове, — посмотри, что я тебе купила. Она протянула мне светло-зелёный шар, чем-то похожий на прежний.
— Красивый... правда?
— Да, красивый, спасибо, мамочка, — сказала я. — Только тот был лучше.

* * *


— Мама, — вскричала Анюта. — Так это тот шар, что подарила бабушка? 
— Он самый! Жаль только, что бабушки твоей уже нет с нами.
Анюта бережно обтёрла его тряпкой и повесила на ёлку: 
— Не беспокойся, мамочка, его никто теперь не разобьёт.
воровка

Воровка

(рассказ)


Шел второй год после войны. Училась я тогда в первом классе женской школы. В то время все жили бедно, но ученицы ходили в школу в форме: темные платья, сшитые из дешевых тканей или переделанные из маминых нарядов, с белыми воротниками и манжетами. Поверх форменного платья надевались сатиновые черные фартуки. Без формы, в сереньком выцветшем платье, ходила только Соня. Учительница наша Екатерина Ивановна будто не замечала этого. Портфели, с которыми мы ходили в школу, были с карманчиками, куда родители клали нам нехитрый завтрак: кусочек хлеба, сухари или что-нибудь из овощей. На перемене после второго урока мы доставали свои запасы и торопились их съесть. Самые вкусные завтраки были у Милы. Нередко она приносила в класс яблоки, обтирала их чистеньким платочком и, не торопясь, съедала всем на зависть. С каким-то злорадством смотрела она на бедную Соню, которая ничего не приносила из дома и смотрела на неё голодными глазами. Однажды Мила принесла большой кусок белого хлеба с маслом и не смогла одолеть его за перемену. И когда прозвенел звонок, сунула недоеденный кусок в парту. На одной из перемен она вдруг обнаружила, что хлеб исчез. Красная от возмущения, Мила тут же набросилась на Соню, стоявшую у окна.
— Это ты своровала мой хлеб? Говори! Ты украла? Воровка! — кричала она на весь класс. Мы тут же обступили их и тоже вместе с Милой стали стыдить Соню, которая вся съёжилась, как от холода, и дрожала.
— Бессовестная … воровка. Мы всё расскажем учительнице. Будет тебе от Екатерины Ивановны.

Не знаю почему, но мне и всем девочкам хотелось, чтобы Соне попало. Какое-то злое любопытство раздирало нас, как поступит наша учительница.


— Это она съела. Кроме неё некому … голодная, — продолжала наступать Мила, тыкая плачущую Соню пальцем в грудь. 
Мы так возмущались, что не слышали, как в класс вошла Екатерина Ивановна. Она усадила нас и строго спросила: «В чём дело? Почему вы так все кричите?»
Нетерпеливо потрясая рукой, из-за парты выскочила Мила: «Соня у меня хлеб своровала».
— Ты видела? — спросила учительница.
— Нет, — замялась Мила, — она завтраки не носит…
— Если не видела, не имеешь права обвинять человека в воровстве, — оборвала её Екатерина Ивановна.
— Соня, подойди, пожалуйста, ко мне, — позвала она ученицу.
Сжавшись, как от боли, понурив голову, девочка приблизилась к учительнице.
— Скажи нам, Соня, ты съела чужой хлеб? — спросила Екатерина Ивановна, слегка прижав её к себе.
— Она, она, — закричали мы с места.
— А вот вас-то я и не спрашиваю, — резко одёрнула она нас.
— Ты, наверно, кушать хотела?
Воровка кивнула головой и заплакала, всхлипывая и содрогаясь всем телом.
— Успокойся, Соня, — сказала Екатерина Ивановна, — Я понимаю, что тебе очень хотелось есть, но чужое брать без спросу нельзя. Не будешь больше так делать?
Девочка отрицательно покачала головой, утирая рукавом мокрый нос.
— Надо было попросить, — продолжала учительница, — очень жаль, что в классе не нашлось ни одного человека, который бы тебя угостил.
Она укоризненно посмотрела на Милу, на всех нас. Но мне казалось, что она смотрит только на меня. Было очень стыдно за себя и за девочек. Покрасневшая от смущения, Мила виновато промямлила: «Попросила, я бы дала ей».
Екатерина Ивановна достала из сумки сухарик и протянула его Соне. И та, поблагодарив, сунула его в карман.
— Почему ты не ешь? — удивилась она.
— Я для сестренки … маленькая дома у нас.
— Ешь, для неё я дам ещё.
И тут всем стало жалко Соню и её маленькую сестрёнку. Девочки стали доставать из кармашков остатки своих запасов и совать в руки Соне.
— Бери, бери, мне не жалко.
И каждой хотелось, чтобы её заметила учительница. Мне было очень жаль, что в моём кармашке ничего не осталось. Но когда мы уходили из школы, я подошла к Соне и сказала:
— Я буду приносить тебе хлеб каждый день.

c:\documents and settings\user\мои документы\мои рисунки\без имени-1.tif
Лохматушка

(рассказ)



Вечерело. На землю медленно, словно украдкой, спускался седой туман. Накрапывал дождь. Опустела базарная площадь. Только одна пожилая женщина в белоснежном платке всё ещё стояла за прилавком в ожидании случайных покупателей. Мимо прошёл военный в чёрном кожаном плаще.

- Мужчина, купи морковку… витаминная, помолодеешь!

Он вздрогнул. Голос, шутливо-ласковый, до боли знакомый, остановил его. Сердце вдруг встрепенулось, и он подбежал к прилавку. На него смотрели прищуренные с хитринкой глаза, насмешливо улыбались слегка подкрашенные губы.

- Не узнаёшь что ли меня, Петенька, - проговорила женщина, горестно вздыхая. - Столько лет прошло!

- Лохматушка, - еле слышно произнёс военный. Ты ли это? И, секунду промолчав, добавил: Вот так встреча!

Как он мог не узнать её - школьную подругу - первую любовь свою? Весёлая девчонка с прищуренными озорными глазами и забавными кудряшками когда-то сводила его с ума. Мастерица на выдумки, она что-то всегда рассказывала в классе, шутила и всех заражала своим звонким смехом. При разговоре для убедительности девушка весело потряхивала головой, и разлеталась, словно пух, во все стороны её пышная чёлка. За это и прозвали её мальчишки Лохматушкой.

Смешно, некрасиво! Другая бы девчонка обиделась на её месте. А ей - трын-трава. Смеётся - хоть горшком назовите, только в печь не сажайте! Может, и обижалась она, но виду не показывала.

В глазах, в движениях - во всём облике Лохматушки была какая-то светлая, добрая живинка, за что её все любили в классе, хотя девчонки, немного завидовали ей.

Красавица была! На минуту ему захотелось зажмуриться, закрыть глаза, повернуть безжалостное время вспять и увидеть перед собой ёе, шаловливую любовь свою.

Но перед ним стояла пожилая женщина, аккуратненькая, симпатичная и чужая.

Седоватые, словно припорошенные инеем волосы, выбились из-под платка. Глубокие морщинки в уголках улыбчивых губ, на лбу и на щёках. Погасла, исчезла в глазах задорная девичья искорка. Но появилась новая грустная лукавинка.

Невидимый художник - время постепенно стёр с её лица яркие краски, заменив их старческими, спокойными и бледными.

Другая... совсем другая.

Разве такой он представлял её себе увидеть бессчетно раз в своей жизни?

Пётр стоял в недоумении молча, тщетно отыскивая в новом облике любимого лица черты, которые будили в нём когда-то пылкие чувства.

- Смотрит как на испорченную картину, - с раздражением подумала Лохматушка, разглядывая на нём кожаный плащ.

- Важный ты какой-то стал, Петенька, - в генералах поди ходишь? - вдруг выпалила она, и в глазах её засверкал озорной огонёк.

Мужчина будто очнулся, широко улыбнулся и крепко сжал в своих ладонях её холодные руки. Лохматушка оживилась, встряхнула головой, как когда-то в юности и пропела звонко и игриво:

- И проходишь мимо, не глядишь, видно не подходит внешний вид!

Пётр прыснул от смеха.

- Ба! Да ты всё такая же, Лохматушечка, нисколько не изменилась!

Женщина вдруг смутилась и стала торопливо прятать под платок серебристые пряди волос.

- Видишь ли, - попытался он настроиться на серьёзный лад, - в генералах не хожу, а в пенсионерах – пятый год.

- Пенсионер! Кто тебе поверит? - игриво хмыкнула Лохматушка, разглядывая полноватую фигуру Петра. Животик небольшой, лысинка на затылке - это сейчас даже модно, - отметила она про себя. А вслух проговорила:

- Ты ещё ничего, справный, нравишься поди бабёнкам-то?

Сказала и словно затронула больную струну в его душе. Если б только знала она, эта Лохматушка, сколько он пережил, передумал, перестрадал когда-то. Как жизни хотел себя лишить, когда узнал, что она выходит замуж за непутёвого одноклассника Ваську. Спасибо отцу, который вовремя отправил его учиться в военное училище. А то неизвестно чем бы всё это кончилось. Пётр, помрачнев, с минуту молчал, а потом ласково, по-отечески провёл тёплой ладошкой по её лицу.

- Чёлку-то свою забавную остригла что ли?

- Надо же, что вспомнил, тихоня? - засмеялась Лохматушка.

- Жаль, жаль, что её теперь нет, - продолжал он в шутливом тоне. - За что я теперь тебя любить буду?

Да! Никто её так не любил, как Петя. По пятам ходил, проходу не давал... подарки... цветы... Самый лучший парень в классе. Все девчонки ей завидовали. А она играла с ним, кокетничала. Как же? Много других мальчишек бегает за ней. Вот и выбрала красавца Ваську-балагура кудрявого.

Прошлое грустной волной вдруг встрепенулось в душе Лохматушки, и лицо её помрачнело.

Как живёшь, Лохматушечка? - тихо спросил Пётр, ласково поглаживая её по плечику.

- Днём торгую, ночью школу караулю, чтоб не убежала, - сказала она с усмешкой.

- Да я не об этом, - промямлил он смущённо.

- Как Василий-то твой?

- Не слыхал ты что ли? Сгорел он, - и поймав его вопросительный взгляд, добавила, - от водки проклятой... в аккурат пять годков будет.

- Жаль, жаль, прости, Лохматушка, не знал, - протянул Пётр и застыл в скорбном молчании, как подобает вести себя в данном случае.

Женщине хотелось услышать от него тёплые, утешительные слова, но он не знал, что сказать. Конечно, к Ваське он не питал особой симпатии, дрались когда-то из-за Лохматушки, и вот его уже нет на свете. Пётр не мог вызвать в своей душе к нему жалость. Ведь его она тогда выбрала. Ей он почему-то тоже сейчас не мог посочувствовать.

Первой прервала молчание Лохматушка:

- Ты-то как, Петенька? Слышала, хорошо живёшь.

Да, он действительно неплохо устроился в жизни. Всё у него нормально... хорошая жена. Сын, как и он сам, получил высшее военное образование, жениться собирается. Но где-то в глубине глубин его души что-то протестовало против всего того, что говорил Пётр. Чувство неудовлетворённости, как червь, шевелилось где-то внутри его существа, которое он пытался заглушить в себе и не мог.

Словно камень брошенный в воду, всколыхнул, разбудил в нём дремавшие чувства. Перед ним стоит женщина, уже постаревшая, но желанная и неповторимая. Так близко стоит, совсем рядом и так далеко от него. Пётр не сводил с неё грустного взгляда, будто хотел на всю оставшуюся жизнь запомнить каждую чёрточку её живого лица. А она, зардевшись, как девушка, от пристального взгляда мужчины, смущённо теребила на себе светлую вязаную кофточку.

- Всё вяжет, - стоял в раздумьи Пётр, - она и раньше обвязывала подруг, а по воскресеньям помогала матери торговать, тяжело им жилось без отца.

- У тебя, кажется, дочка есть, - прервал он молчание. - Как она?

- В Германии живёт, прошлый год к ней в гости ездила, - оживилась Лохматушка.

- Как там жизнь? - опять спросил Пётр.

- Получше нашего живут. Деньги хорошие получают, по разным странам разъезжают, - вздохнула женщина и добавила, - не запиваются, как наши мужики.

- А что к дочери уехать не хочешь, - допытывался Пётр.

- А его куда я дену? - чуть не плача вскричала Лохматушка.

- У тебя муж есть? - удивился Пётр.

- Какой муж, прости Господи, - воскликнула она всердцах, - сыночек мой великовозрастный.

И, видя, что он ничего не может понять, добавила. - Пьёт он у меня, Петя, сидит на моей шеюшке.

- У тебя ещё и сын? – протянул ошарашенный Пётр. - Дела!

Что он мог ей сказать в утешение, когда у самого алкоголики летом очистили огород и сожгли дачу. Что тут поделаешь, когда нет на них никакой управы, ушло время, когда принудительно пьяниц лечили да заставляли тунеядцев работать.

- Демократия, - тяжело вздохнул Пётр.

- Да, - печально согласилась она. - Здоровый лоб, а работать не заставишь.

Первые капли дождя уже лениво ползли по лицу женщины, а он осторожно пальцем убирал их с пылающих её щёк.

- Всё понимаю, милая ты моя, - проговорил Пётр охрипшим от волнения голосом, - и всё же тебе надо к дочери.

- Ничего ты не понимаешь! - закричала она. - Сын ведь! Пропадёт он без меня!

- Он и так пропадёт, если не образумится,- подумал он, но ничего не сказал.

Налетел ветер и обрызгал их холодными брызгами.

- Беги скорее, Лохматушка, дождь, - проговорил Пётр и посмотрел на часы, - мне на вокзал.

Это прозвучало, как приговор, сухо и неожиданно.

- Нет! - перебивая шум ветра, закричала женщина. - Нет больше Лохматушки, слышишь, нет! Света я! Понял?

- Боже мой... Светочка! - воскликнул Пётр, - школьная привычка... Прости, дорогая ты моя, милая!

Обхватив сильными руками её голову, он стал неистово осыпать поцелуями мокрое, солёное от слёз, лицо женщины. Потом, будто очнувшись, посмотрел на часы.

- Пора! Прощай, солнышко ты моё.

- Морковку-то возьми, угостись... помолодеешь, - проговорила она, улыбаясь сквозь слёзы.

Мужчина как-то странно посмотрел на неё и стал доставать из кармана смятые бумажки.

- Вот что ещё придумал! Зачем мне твои деньги? - рассердилась Светлана и стала засовывать их обратно ему в карман.

Мгновенье он смотрел на неё непонимающим взглядом, а, потом махнув как-то отрешённо рукой, не оборачиваясь, пошёл прочь. Чувства переполняли, душили его. Мучительная жалость к любимой женщине, досада на себя, на свою неловкость искали выхода. Хотелось стучать ногами от злости на себя, от собственного бессилия.

- Зачем вздумал совать ей деньги? - корил он себя. - Знал ведь, что не возьмёт и, тяжело вздохнув, добавил: - Гордая. Такая не пропадёт.

На минуту Пётр представил себе лицо любимой женщины, и тёплая волна захлестнула его, подкатилась к самому горлу.

- Имя-то у тебя какое светлое? Светлана! Светочка! - прошептал он улыбаясь и прибавил шагу.



Дождь уже разошёлся и бил по лицу яростно и сердито. А два человека, подгоняемые хлёстким ветром, неслись, бежали друг от друга в разные стороны.