Рекомендуем просматривать в режиме разметки страницы zaleca się przegląDAĆ w widoku układ strony pragmatyzm funkcjonalny - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Рекомендуем просматривать в режиме разметки страницы 1 114.16kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 50.29kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 396.58kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 117.26kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 408.16kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 427.29kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 429.17kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 21.13kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 85.23kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 47.02kb.
Данный файл был создан в Oracle Reports Developer/2000. Просмотрите... 1 55.22kb.
«Вопросы философии». 2012.№4. С. 14-24. Историческое в природе человека 1 270.48kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Рекомендуем просматривать в режиме разметки страницы zaleca się przegląDAĆ w widoku - страница №1/13



РЕКОМЕНДУЕМ ПРОСМАТРИВАТЬ В РЕЖИМЕ РАЗМЕТКИ СТРАНИЦЫ

ZALECA SIĘ PRZEGLĄDAĆ W WIDOKU UKŁAD STRONY

PRAGMATYZM FUNKCJONALNY

W ZARYSIE:

metodologia– ontologia – epistemologia

Підручники & посібники

Studia Methodologica

Тarnopol – Kielce

2002

ОЧЕРКИ
ПО ФУНКЦИОНАЛЬНОМУ ПРАГМАТИЗМУ:

методология – онтология – эпистемология

Підручники & посібники

Studia Methodologica

Тернополь - Кельце

2002

Научные рецензенты:
Владимир Заика (Новгородский университет, Россия),

Михаил Лабащук (Лодзский университет, Польша),

Александр Рудяков (Таврический национальный университет, Украина)


Лещак О.В.

Очерки по функциональному прагматизму: Методология – онтология – эпистемология. – Тернополь-Кельце: Підручники & посібники, 2002.– 255.

Данная книга представляет собой компендиум функционально-прагматической методологии гуманитарных наук, и в частности лингвосемиотики и философии языка. В монографии затрагивается широкий круг проблем онтологического, гносеологического и собственно методологического плана, связанных с определением объекта языкознания и смежных дисциплин, характера и способа лингвосемиотического и лингвофилософского познания, а также методики функционального и прагматического исследования языковой деятельности. Автор представляет собственную версию объединения функционализма и прагматизма в единое методологическое направление.

Работа состоит из ряда очерков, часть которых ранее печаталась в периодических научных изданиях и сборниках в Польше, на Украине и в России.

Книга предназначена для широкого круга гуманитариев, методологов науки, философов языка, докторантов, аспирантов и студентов, работающих над научными проектами в области теории языка.


Научное издание

Редактор: Игорь Папуша
© О. В. Лещак, 2002

ISBN 966-562-780-5

моим друзьям,

которые далеко

Умение ставить разумные вопросы

есть уже важный и необходимый

признак ума или проницательности.

Если вопрос сам по себе бессмыслен

и требует бесполезных ответов,

то кроме стыда для вопрошающего

он имеет иногда еще тот недостаток,

что побуждает неосмотрительного слушателя

к нелепым ответам и создает смешное зрелище:

один (по выражению древних) доит козла,

а другой держит под ним решето.

Иммануил Кант



Чем старше дни, тем больше этих тайн.

Борис Пастернак




Да, я не знаю слов – пока.

А толком от моих поступков

ты будешь интересоваться тогда,

когда они окажутся бесполезными.
Гэндальф Серый
Оглавление

Познание - теория познания - методология: быть или не быть? (вместо вступительного слова)............................................................................... 8

ГЛАВА ПЕРВАЯ: МЕТОДОЛОГИЯ
Метод, методология и методологические основания: функциональный прагматизм в философии языка и языкознании ........................................ 12

Типологизация методологических направлений в лингвистике ................45

Понятие функции в функционально-прагматической методологии .......... 60
ГЛАВА ВТОРАЯ: ОНТОЛОГИЯ И ГНОСЕОЛОГИЯ
Проблема смысла в функциональном прагматизме: субъект и объект лингвофилософского познания...................................................................71

Дуализм смысла и относительность знания ..............................................104

Понятие инварианта в функционально-прагматической лингвистике .... 133
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ИСТОРИЯ МЕТОДОЛОГИИ
Поиски четвертой парадигмы: постмодернизм и функциональный прагматизм в исторической перспективе ................................................. 176

Прагматизм и функционализм: соотношение положений, преемственность и расхождения .......................................................................................... 227

Литература ............................................................................................... 245


Познание - теория познания - методология: быть или не быть?

(вместо вступительного слова)
Между слухов, сказок, мифов,

просто лжи, легенд и мнений

мы враждуем, жарче скифов

за несходство заблуждений.

Игорь Губерман


XX век у многих вполне справедливо ассоциируется с развитием науки и техники. Оценки же этих форм человеческой деятельности зачастую совершенно различны: от сциентистских дифирамбов со стороны прогрессистов и глобалистов до проклятий и обвинений во всех грехах и преступлениях этого века со стороны постмодернистов и экзистенциалистов. Обе стороны в этой дискуссии говорят о науке так, как если бы она была чем-то совершенно отдельным, отвлеченным от единства культурной, общественной и психической жизни, чем-то совершенно автономным, оторванным от всех остальных форм познания или форм человеческой деятельности вообще, чем-то искусственным, что в каждую секунду можно принять или отбросить, произвольно изменить или, наоборот, оградить от изменений. Отсюда предложения, наподобие: «Философия была бы куда более ясной, если бы мы уступили понятие «познания» наукам, стремящимся к предвидению и перестали бы заботиться об «альтернативных методах познания» (Rorty, 1994: 316)1 или «. . . мир, который мы хотим исследовать, является вещью в значительной степени непознаваемой. Следовательно, мы должны оставить себе возмож-

ность выбора и не должны навязывать себе каких-либо ограничений» (Feyerabend, 1996: 20). Проблема, по-моему, состоит в том, что как критики науки, методологии и теории познания, так и их апологеты переоценивают науку и свои способности. Одни думают о ней слишком плохо, другие – слишком хорошо. Сама по себе наука – Ничто. Ее попросту нет. Есть ученые, философы, люди, занимающиеся таким видом деятельности, есть результаты их труда, можно подозревать, что существуют (или существовали) и сами процессы, акты, поступки, из которых состоит научное исследование или философская рефлексия. И они (эти процессы и их результаты) таковы, какими являются сами эти люди, а также таковы, каковы отношения между субъектами познавательной сферы опыта. Игнорирование существующей в культурно-социальной жизни ситуации, по меньшей мере неполезно. Поэтому пожелания Рорти и Фейерабенда не говорить о познании и его формах или не навязывать себе никаких ограничений – это не более чем благие намерения, которыми, как известно, вымощена дорога в ад.

Первое желание (Ричарда Рорти) не может быть исполнено, поскольку на сегодняшний день нет такого типа познания и такого знания, которые не могли бы быть подвергнуты сомнению или которым нельзя было бы выдвинуть альтернативы. Именно различие в точках зрения в свое время стало причиной возникновения теории познания и методологии наук. Интерес ученых и философов к гносеологии и методологии не праздный. Нельзя назвать его и массовым заблуждением. Это вполне прагматичное стремление выяснения очень важной проблемы межличностной коммуникации: почему у людей возникают различные точки зрения по поводу, казалось бы, одних и тех же предметов, почему глядя на, казалось бы, один и тот же предмет, люди видят совершенно различные вещи, почему слушая, казалось бы, те же звуки, слова и предложения, они слышат и понимают совершенно иное, почему даже ученые, стремящиеся, казалось бы, к единообразию деятельности, исследуя, казалось бы, тот же объект, на первый взгляд, теми же средствами и методами, получают столь различные результаты. Познание как объект гносеологического исследования ничем не хуже и не лучше любого иного объекта: предложения, произведения искусства, исторического события, психического состояния или общественного поведения. А то, что похожие проблемы и недоразумения возникают в каждой отдельной отрасли знания, является достаточным поводом, чтобы искать их причины на метатеоретическом и интердисциплинарном уровне, а также на уровне гносеологическом и методологическом.

Второе пожелание (Пола Фейерабенда) также, к сожалению, невыполнимо, поскольку все, что мы ежедневно делаем в быту (не говоря уже о специализированной искусственной деятельности, к которой относится и познавательная, в частности научная деятельность) является:



  • прагматическим (целенаправленным) и

  • функциональным (обусловленным огромным количеством пресуппо-

зиций психических, общественно-исторических, физико-физиологических и др.).

Мы живем в мире ограничений: нас ограничивает пол, возраст, раса, внешность, состояние здоровья, интеллектуальный и социальный уровень, финансово-экономическая обеспеченность, воспитание и образование, язык, тип культуры и религиозные верования, морально-этические установки, характер и темперамент, традиции предков, мифы общества, в котором мы выросли и живем, наконец, собственный опыт. Сколького я еще не упомянул? Все это влияет не только на наше поведение в быту, но и на нашу общественно-культурную деятельность, включая процессы познания, политическое поведение, художественное творчество, производственные действия и т. д. Следуя за Полом Фейерабендом, Ричард Рорти легко цепляет ярлыки: «. . . тот, кто нуждается в теории познания, стремится к насилию – ищет «фундамент», которому можно бы было полностью доверять, оснований, от которых нельзя отступить, предметов, которые сами себя проявляют, представлений, которым невозможно противостоять» (Rorty, 1994: 281) (выделения мои – O. Л.). Я думаю, Рорти допускает здесь сразу несколько широко распространенных логических ошибок. Прежде всего, это т. н. fallacia incerti medii – ошибка, состоящая на принятии в качестве основания утверждения («теория познания – строгая регулятивная дисциплина, состоящая из однозначных аподиктических предписаний»), логическая ценность которого еще не проверена. Кроме того, Рорти подменяет доказуемый тезис («нет однозначных, раз и навсегда определенных априорно верных правил познания») иным («теория познания не нужна»). Столь же ошибочен в данном вопросе и способ рассуждения П. Фейерабенда, пытавшегося из того, что «мир, который мы хотим исследовать, является вещью в значительной степени непознаваемой», вывести тезис, что поэтому мы должны быть совершенно свободны от каких бы то ни было ограничений и принципов (ограничивающий тезис уже содержится в самой посылке Фейерабенда – «который мы хотим исследовать», а не, например, «в котором живем», что, кстати, также было бы ограничением).

Поэтому я полагаю, что критики методологии науки и гносеологии (или эпистемологии) делают просто хорошую мину при дурной игре, и, пожалуй, склонюсь к мнению Ю. Петшака, что «каждый исследователь обладает своим «a priori» еще перед началом исследования – иначе бы, скорее всего, вообще его не предпринимал. Приступая к эксперименту, он знает о достижениях предшествовавших поколений и своих современников, имеет определенное мнение по поводу исследуемой вещи и обладает относительно нее собственной философией, отдает себе отчет в собственных и чужих представлениях о познавательных возможностях человека, о месте науки и исследователя в обществе, есть у него также собственный взгляд на методику научного познания вообще и прикладного в частности» (Pietrzak, 1982: 69).

В этом смысле вопрос быть или не быть методологии для меня не является особенно проблематичным. Проблема возникает на более низком уровне постановки вопроса о методологии: каковы границы этой дисциплины и что такое методологические основания научной теории или философского учения.

В этой книге много полемики. И это, в основном, полемика с теми, с кем, по словам Владимира Высоцкого, «сегодня встречаться я почел бы за честь». Но такова уж участь полемиста. Полемика с людьми, чьи взгляды отстоят от моих на световые годы, мне попросту неинтересна. Интересны те, кто где-то тут, рядышком, совсем недалеко, но все-таки не здесь, не со мной. Интересны нюансы, тонкости, оттенки. Отсюда споры с неопрагматистом Ричардом Рорти и анархистом Полом Фейерабендом. Спорить со сторонниками Гегеля или Маркса, Лейбница или Гуссерля, Хайдеггера или Ясперса почему-то не хочется. Что ж, как говорится в русской пословице, «бей своих, чтобы чужие боялись».

Много здесь также «отсебятины» (или «отменятины»?). Но тут уж ничего не поделаешь «такое, милые, у нас тысячелетье на дворе»! Субъективизм сегодня не ругательство, а чистосердечное признание. А повинную голову и меч не сечет. Функциональный прагматизм, проповедуемый в этой книге, – не моя выдумка, но способ его представления, равно как и интерпретация взглядов «отцов-основателей» – Иммануила Канта и Вильяма Джемса, Яна Бодуэна де Куртенэ и Фердинанда де Соссюра, Льва Выготского и Эриха Фромма – вполне могут быть названы «субъективной точкой зрения» и вовсе не должны бездумно приниматься. Однако такую же степень свободы я хотел бы сохранить и за собой.

Людей, ожидающих легкого чтива «по диагонали», я обязан учтиво упредить словами эльфа Гилдора: «Не лезь в дела Мудрых. Понять – не поймешь, а хлопот не оберешься».

ГЛАВА ПЕРВАЯ: МЕТОДОЛОГИЯ
МЕТОД, МЕТОДОЛОГИЯ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ: ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ ПРАГМАТИЗМ

В ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА И ЯЗЫКОЗНАНИИ2
«Знать как», [. . .] в общем говоря, гораздо более основательный вопрос, чем «знать что».

Tомас Инглиш Хилл


Возникает вопрос [. . .], являются ли руковoдящие познанием интересы определяющими лишь при выборе проблем, или же влияют в равной степени и на выбор ключевых системных категорий?

Юрген Хабермас



«Методология»: спор о словах или различное видение мира?

Проблема описания и обоснования какого-то типа методологических принципов неизменно влечет за собой выяснение самих понятий методологии и метода. Как изве-

стно, в восточно- и западноевропейских культурных традициях сложились различные представления о характере и границах методологии. Прежде всего это касается самой сути понятия: понимать ли под методологией некую науку, или же это философское учение, следует ли называть методологией совокупность оснований какого-то рода действий, или, может быть, все это одновременно? Философский энциклопедический словарь определяет методологию как «систему принципов и способов организации и построения теоретической и практической деятельности, а также учение об этой системе» (с. 365). Понятно, что стиль и формат словаря вынуждает к сжатости и смешение в одном понятии системы принципов и учения о ней может быть отнесено именно на счет формы изложения. Философский словарь под редакцией М. М. Розенталя и П. Ф. Юдина, правда, разводит эти понятия и определяет методологию, с одной стороны, как «совокупность приемов исследования, применяемых в какой-либо науке», а с другой – как «учение о методе научного познания и преобразования мира» (c. 214). Как видим, здесь первое понятие гораздо уже и охватывает только свод приемов научного исследования, зато вторая часть несоразмерна первой и является учением о методологии в первом значении плюс еще учением о научном преобразовании мира, вполне в духе марксизма. Краткая философская энциклопедия 1984 г. в статье «Учение о методе» подает понятие методологии как синоним заглавия статьи и определяет ее как «исследование метода, особенно в области философии и в частных науках и выработку принципов создания новых, целесообразных методов» (c. 471). Как видим, здесь акцент полностью смещен на эпистемологическую сущность методологии, но зато понятие существенно расширено введением креативных возможностей. Трактовка методологии исключительно как учения в данном издании объясняется их широким пониманием метода, т. е. как «совокупности приемов или операций практического или теоретического освоения действительности» и как «способа достижения какой-то цели» (с. 266). Советский энциклопедический словарь 1983 г. на с. 795 определяет методологию науки как «учение о принципах построения, формах и способах научного познания». Таким образом, в русской традиции принято считать методологию не только учением о методах как технических способах достижения цели (например, научного познания), но гораздо шире, учением о принципах и формах организации такого рода деятельности, более того, – креативной дисциплиной, вырабатывающей такие принципы и формы, и даже, хотя уже скорее чисто метонимически, – собственно самой совокупностью таких принципов, форм, приемов и

способов. Кстати, Лингвистический энциклопедический словарь (ЛЭС) дает определение методологии в языкознании тоже как «учения о принципах исследования в науке о языке», которое «определяет подход к объекту языкознания, взаимоотношение между субъектом и объектом исследования, способ построения научного знания, общую ориентацию и характер лингвистического исследования» (с. 299). Несложно заметить, что в данной традиции принято включать в методологию: а) комплекс онтологических и эссенциональных вопросов об объекте и субъекте исследования; б) комплекс эпистемологических проблем, касающихся отношения познающего субъекта, познания и познаваемого объекта, и в) комплекс собственно методических, технических проблем, связанных с организацией исследовательского процесса.

Совсем иначе обстоит дело в западной традиции, где методология трактуется несколько суженно, а именно рационалистически, как наука о методах научных исследований и о действенных способах изучения их познавательной ценности (Słownik, 1980) или в духе Поппера как «теория правил научного метода», иногда как «широко понятая логика» (см. Filozofia a nauka, 1987), а иногда и просто как «совокупность методов определенной науки» (см. Čermák, 1997: 11), и четко отделяется как от онтологических, так и от эпистемологических аспектов деятельности. Обычно в польских энциклопедических источниках методологию относят либо к металогике, либо к семиотике, при этом семиотика трактуется почему-то как «логика языка» (см. Mała encyklopedia, 1970: 117). Отнесение методологии к таким образом понятой семиотике объясняется логико-позитивистской традицией понимать науку как совокупность предложений, истинность которых и должна оценивать методология (см. Filozofia a nauka, 1987: 352, а также Mała encyklopedia, 1970: 117). Методология в данной традиции занимается лишь методами и результатами научных исследований, из чего можно сделать вывод, что иные способы познания или методы проведения иных типов деятельности, а также предпосылки и условия научного познания методологию интересовать не должны. Подход такой является данью позитивистской специализации и сциентистского ограничения сферы познавательной деятельности исключительно границами науки.

Попытаюсь, не выходя за пределы именно такого, узкого, понимания методологии, определиться в вопросе: что такое методологические основания функционального прагматизма в лингвистике.

Начну с того, что задамся вопросом, что такое методологические основания. Очевидно, речь идет о том, что предполагается наличие некоего направления или течения в лингвистике, которое имеет свою специфику методологического характера. Чего именно касается эта специфика. Судя по определению методологии в западной традиции, к

методологическим основаниям следует отнести: а) особенности понимания метода (или методов) научного (лингвистического) исследования и б) понимание особенностей познавательной ценности исследований, проводимых по этому методу. А значит, основной упор следует сделать на особенностях метода, применяемого в т. н. «функциональном прагматизме». Но что такое метод? Нельзя ведь говорить о конкретном методе, не выяснив, что под этим понимается.

Итак, метод, судя по большинству словарей, – это синоним понятия способа, иногда – приема. Однако ни одно из этих понятий не является абсолютным. Это релятивные понятия, они требуют расширения за счет понятия того действия, методом, способом или приемом которого они являются. Все это т. н. обстоятельственные понятия. В лингвистике они обычно охватываются понятием образа действия. Когда мы говорим «метод», «способ» или «прием», мы сразу же задаемся вопросом «чего?». Аналогично, как в случаях «отец и мать» (чьи?), «конец и начало» (чего?), «красное или зеленое» (что?), «быстро и легко» (что делать?).

Следует также разобраться в разнице между понятиями «способ», «прием» и «метод». Всякое понятие, рассматриваемое с позиций функционального прагматизма, должно быть проверено на прагматику функционирования, т. е. на его применимость в различных контекстах и классах понятий, иначе говоря, пройти проверку на релевантность. Если говорить о границах применимости понятия «метод», то анализ различных контекстов поволяет предположить, что данное понятие означает не просто способ выполнения какого-то действия, но регулярный и упорядоченный способ, образ определенного ряда действий. Можно ли назвать методом некий одноразовый и совершенно случайный образ или способ единичного действия? Для того, чтобы образ действия стал способом действия, должно произойти упорядочение поступательных актов, которые должны совершаться именно в такой, а не иной последовательности, так, а не иначе. Способ действия можно рассматривать как синтагматическое структурирование некоего сложного действия. Но, если способ действия становится регулярным и превращается в алгоритм, модель поведения для будущих актов, можно говорить, что он превратился в метод. По Чермаку, метод «понимается как объективный и повторяемый, проверяемый способ анализа» (Čermák, 1997: 12). Переход способа действия в метод – это акт парадигматического структурирования деятельности. Конечно, речь ни в коем случае не идет о неких метафизических сущностях, которые сами по себе переходят друг в друга. Речь исключительно о психологических познавательных действиях, осуществляющихся иногда даже совершенно непроизвольно в сознании или подсознании исследователя.


Последний момент, на котором следует заострить внимание, касается понятия того действия, образом или способом которого является метод. Может ли быть метод у единичного, бессистемного, случайного действия. Регулярность и упорядоченность, которые придает метод действиям, порождает явление деятельности. Еще одна черта деятельности – наличие цели. Если я для решения какой-то задачи избираю тот или иной метод, более того, если я в ходе познавательной деятельности вообще обращаюсь к какому-то заранее установленному, упорядоченному и регулярному способу – методу, значит я осуществляю целенаправленную деятельность. Как видно из предложенной здесь гипотезы формирования метода, уже само по себе понятие метода как повторяемого упорядоченного целенаправленного образа познавательной деятельности должно, по идее, исключать такие, например, типы философствования, как постмодернистское. Но я думаю, что аметодизм и антиметодологизм постмодернистского образа мышления мнимый. Иное дело, что он не вписывается в узкие рамки методологии по-позитивистски. Зато в рамки русского определения методологии постмодернизм вписывается прекрасно. Вообще, на фоне русской методологической вольницы постмодернизм по-французски или по-американски выглядит как довольно строгая и точная наука3.
Методика и методологические основания лингвистического исследования

Однако вернемся к теме определения сущности методологических оснований функционального прагматизма в лингвистике. Предложенная узкая трактовка методологии на вопрос «метод чего?» заставляет однозначно ответить: «метод научного исследования», а если речь идет о функциональном прагматизме в лингвистике, то, понятно, «метод лингвистического исследования». Значит ли это, что, тем самым, я соглашаюсь с неприменимостью определенных функционально-прагматических методологических оснований к иным сферам познания (к этике обыденной жизни, к искусству, к политике, к обучению, к организации труда или досуга). Конечно, нет. Я оставляю за собой право рассматривать функциональный прагматизм как более широкий философско-семиотический подход, который здесь рассматривается исключительно применительно к лингвистическому исследованию. Т. е. здесь речь идет о функционально-прагматических основаниях проведения лингвистического исследования, что совершенно не значит, что применительно к психологии или литературоведению я бы вел речь о каких-

о других основаниях. Таким образом, сразу оговорюсь, что понятие «функционально-прагматические методологические основания» значительно шире понятия «методологические основания функционального прагматизма в лингвистике» и включает это последнее, как общее включает частное.

Однако такая постановка проблемы ставит под вопрос самодостаточность методологии как учения о методе. Если метод проведения исследований в лингвистике подчинен неким основаниям, выходящим за пределы сферы лингвистики и могущим быть распространенными, например, на другие гуманитарные науки, то оказывается, что определение и изучение подобного метода должно начинаться на метатеоретическом и интердисциплинарном уровне. Но это порождает конфликт между понятием метода и понятием методологических оснований, поскольку метод познания немыслим без конкретного типа познавательного действия, а познавательные действия как интенциальные действия немыслимы без объекта, на который они направлены. Если так, то получается, что не может быть назван одним и тем же методом способ проведения различных типов познавательных действий, проделанных с различными по типу и характеру объектами. Приведу пример из лингвистики. Описание звуков речи, механизмов их артикулирования и описание фонем – это три разных описания, три разных типа познавательных действий. В одном случае мы сопоставляем актуальные акустические сигналы с некоторой системой норм произношения и фиксируем сходства и отличия, во втором – пытаемся связать акустический сигнал с работой артикуляционного аппарата, опираясь в определенной степени на интроспекцию, а в значительной степени на теоретические знания, поскольку чаще всего мы не имеем непосредственного зрительного доступа к «описываемому» явлению, в третьем же случае мы полностью опираемся на собственное языковое мышление и на теоретические посылки исследования. Поэтому расхождения в описании первого типа (при наличии равных психо-физиологических характеристик исследователей) будут гораздо меньшими, чем в последнем случае. Метод структурного анализа, примененный к тексту как графическому феномену и тексту как смысловому феномену, даст совершенно отличные результаты. То же касается исследования функционирования данного текста как художественного произведения. Если исследователь полагает, что текст обладает собственным имманентным смыслом и содержанием, а его задача обнаружить этот смысл и это содержание, то даже если он применит метод компонентного или системного, структурного или функционального анализа, результаты, к которым он придет, будут иными, чем те, к которым придет использовавший аналогичную методику исследователь, считающий, что текст –

это всего лишь графическая форма, требующая индивидуального осмысления.

Возникает вопрос, может ли один и тот же метод в абсолютно равной степени быть применим в различных дисциплинах или к совершенно различным по своей природе объектам. Можно ли применять метод наблюдения, если объект исследования абстрактное понятие? Станет ли исследователь применять структурный метод к объекту, являющемуся, по его убеждению, изначально неделимой целостностью? Можно ли методом логического анализа исследовать чувственное переживание или интуитивное предчувствие? Будет ли идентичным логический анализ математической формулы и фразы Жванецкого «Пойти за большими по пять вчера»? Вряд ли можно одним и тем же методом изучать конкретную собаку, собак как зоологический вид, понятие о собаке как элемент человеческой картины мира, русское слово {СОБАКА}, словоформу именительного падежа единственного числа «собака», фонетическое слово [сΛбакъ] в норме русского литературного произношения и в речи конкретного носителя языка. Различаться здесь будут не только объекты, но и сами виды и цели познавательной деятельности. Первый аспект будет интересовать ветеринара, второй – зоолога, третий – антрополога или психолога, четвертый лексиколога или семасиолога, пятый – морфолога, шестой – фонетиста или фонолога, а седьмой – педагога, логопеда или дефектолога.

Получается, что понятие метода как вторичное обстоятельственное понятие всецело подчинено типу познавательной деятельности, методом которой он является, понятие же познавательной деятельности, в свою очередь, также вторично, ибо зависит от того, что познается. Как писал когда-то выдающийся польско-русский языковед Николай Крушевский, науку называют не по ее методу, но по ее предмету (см. Крушевский, 1894). Таким образом, оказывается, что метод подчинен, с одной стороны, типу познавательной деятельности, а с другой – предмету этой деятельности. Сам же по себе метод – лишь техническое орудие в руках исследователя и не может управлять ни выбором предмета, ни выбором типа познавательной деятельности.

Возьмем пример из истории гуманитарных наук. Можно ли считать одним и тем же методом структурный метод логического изучения языка как чистой объективной формы (как его применял Луи Ельмслев), структурно-дистрибутивный метод описательного изучения языка как физиологического феномена (как его применяли дескриптивисты) и структурно-функциональный метод прагматического изучения языка как социально-психологической деятельности человека (в применении пражцев)? Тем не менее, в истории языкознания все эти подходы называются структурализмом на том основании, что все они при-

меняли «один и тот же» метод структурного анализа. И какое отношение хотя бы к одному из этих типов «структурализма» имеет т. н. структурализм в послевоенном литературоведении и культурологии, где литературные жанры, тексты, образы или явления культуры рассматривались как самодостаточные конструктивные сущности, бытующие в той или иной культуре? А если во всех этих случаях следует вести речь о совершенно различных методах, то тогда что такое методологические основания того или иного направления в науке или философии? Определяются ли эти основания методом или же, наоборот, это основания детерминируют применение того или иного метода?

Однако, если метод – это абсолютно пассивное орудие, зависящее от некоторых предварительных установок, касающихся сущности и границ объекта, а также характера познавательной деятельности, то не окажется ли, что вообще бессмысленно говорить о каких-то методологических основаниях, метатеоретически возвышающихся над методом и оговаривающих его применение в той или иной сфере, относительно того или иного объекта? Отнюдь. История науки подтверждает возможность применения одних и тех же методологических оснований в разных сферах и к разным объектам.

Если сравнить результаты применения пражцами своих методов в области языкознания (Матезиус, Трубецкой, Трнка, Карцевский, Горалек, Данеш, Докулил) то в области литературоведения (Мукаржовский, Якобсон) можно без труда обнаружить определенное единство подхода и признаки того, что обычно называют школой. Если сравнить психологические и литературоведческие работы Выготского, остается такое же впечатление единства методологических оснований даже в тех случаях, когда он применяет совершенно разные методы. При всем различии бихевиоризма и рефлексологии в методике исследовании механизмов психики, на поверку оказывается, что методологические основания этих направлений идентичны.

Поэтому я смею предположить, что не методологические основания теории или концепции зависят от методов, применяемых в ходе исследований, а методы, используемые в исследовании представителями той или иной теории, зависят от определенных методологических оснований4. Именно методологические основания, т. е.: а) онтологические и

эссенциальные основания определения объекта, б) эпистемологические ограничения и условия познавательной деятельности и в) собственно технические ограничения, налагаемые на методику проведения исследовательских процедур, определяют принципы и характер познавательной деятельности. Таким образом, я вернулся к тому, с чего начал, т. е. к более широкому пониманию методологии. Узкая, сциентистская, позитивистская трактовка методологии не удовлетворяет требованиям функционального прагматизма, поскольку не объясняет ни применимости понятия «метод» в философии или конкретных науках, ни разнобоя в применении, казалось бы, одних и тех же методов в различных сферах науки или представителями научных школ, ни, наоборот, методологического единства таких школ при проведении своих исследований в различных научных школах.
Понятие функции (предварительные замечания)5

Что касается методологических оснований функционального прагматизма, то их я уже попытался продемонстрировать в ходе данного анализа понятия «метод». Суть же этого подхода состоит в следующем.

Понятие функциональный прагматизм содержит в себе две генеральные посылки, а именно – онтологическую (понятие функции) и эпистемологическую (понятие прагматики).

Первое предполагает, что своим объектом данное направление видит функциональное отношение. Это не значит, что функциональный прагматизм ограничивает свой объект до функционирования, элиминируя все остальное. Просто все, что может быть исследовано с этих методологических позиций, должно рассматриваться как функциональное отношение. Будучи дуалистическим подходом, функциональный прагматизм, требует различения субстанциальных и процессуальных, ролевых и актуальных функций. В этом функциональный прагматизм продолжает развитие взглядов Канта, выделившего две способности человеческого восприятия (пространство и время) и, как следствие, –

три базисных типа мыслительных единиц – понятие о субстанции, понятие о процессе и понятие о взаимоотношении6.

Применительно к лингвистике онтологический базис функционального прагматизма выглядит следующим образом7: основной объект исследования – языковая деятельность человеческого индивида (прежде всего самого исследователя, а по аналогии и семиотическим следам – иных носителей языка). Языковая деятельность – коммуникативно-семиотическая социально-психическая функция человеческой деятельности. Это значит, что как коммуникативно-семиотическая функция она обеспечивает связь психической деятельности данного индивида с психической деятельностью другого индивида через коммуникацию при помощи конвенциональной семиотической системы (языка). Что же касается социально-психического характера языковой деятельности, то данный аспект заключает в себе признание, что языковая деятельность по онтологическому характеру является такой психической функцией, которая призвана обеспечить совместное функционирование субъектов языковой деятельности в обществе себе подобных. Удовлетворительно функционировать в обществе индивиды будут лишь в том случае, если их языковые деятельности синхронизированы и конвенционализированы.


Языковая деятельность включает в себя три принципиально отличных вида структурных функций: потенциально-инвариантную ролевую функцию (язык), процессуально-деятельностную реляционную функцию (речевые акты, речевой перформанс) и результативно-продуктивную функцию (речь как текст). Каждая из этих составных представляет собой некоторое отношение. Например, язык есть ролевое отношение когнитивной картины мира и психической деятельности к речи и речевым актам, речевые акты представляют собой деятельное отношение языка к мыслительной интенции и мыслительной интенции к речи, речь же представляет собой отношение речевых актов к разным типам сигнализации (звуковому или графическому потоку, например). В пределах языка также выделяются две ролевые функции, такие как информационная база или лексическая система (отношение картины мира к внутренней форме языка) и внутренняя форма, или грамматическая система в широком смысле (отношение лексической системы и мышления к речевым актам). Такими же ролевыми функциями являются составные информационной базы – языковые знаки и составные внутренней формы – языковые модели, причем как модели образования синтаксической или фонетической речи, так и модели образования новых знаков, как ситуативно-стилистические модели, так и модели контроля за речевыми актами. Деятельными функциями являются отдельные речевые акты, причем как продуктивные, так и репродуктивные, как внутренние, так и внешние. Результативными функциями являются все единицы речи, причем как синтаксические, так и фонетические или графические. Как видим, онтологическая база данного подхода выдержана в монистическом ключе, поскольку принципиально не выводит языковую деятельность за пределы человеческой психики. С эссенциальной точки зрения это дуалистическая теория, поскольку принципиально разводит субстанциальные и процессуальные единицы8.

Еще одной особенностью эссенциальной теории функционального прагматизма является стремление установления как можно большего количества границ, т. е. как можно большая дискретизация, квантификация, парцелляция объекта для последующего установления функциональных связей и отношений между выделенными элементами. Такая процедура носит уже чисто эпистемологический характер, но здесь она меня интересует не как познавательная процедура, а именно как способ понимания объекта. Дело в том, что понятие функции утрачивает смысл, если нет различий. В пределах нерасчлененного единства или в абсолютно континуальном потоке нет и быть не может никаких функций, ни как ролевых установок, ни как отношений связи сходства,

смежности, продуктивности или атрибутивности. Поэтому функциональный прагматизм не приемлет в качестве главенствующего принципа столь популярную ныне идею уничтожения границ. Но в той же степени неприемлемо для данного подхода и метафизическое понимание таких границ, поскольку любой объект определяется здесь только через связь с окружением и через выполняемые им ролевые функции. Иначе говоря, функционализм – это скорее онтологический реляционизм, выводящий понятие единицы из понятия отношения, чем атомизм, следующий обратной логике.

Что касается второй составной данного подхода – прагматической эпистемологии, – то ее основные положения принципиально не отличаются от агностических оснований теории Канта и фаллибилических положений прагматизма В. Джемса, Ф. К. С. Шиллера и Д. Дьюи. Познание представляет собой процесс вспомогательный и служит обеспечению жизнедеятельности. Знание – это информация, призванная обеспечить удовлетворительность нашей деятельности. Объект познания формируется вследствие функционального соотношения предыдущего знания, интенции и фактов конкретной деятельности. Познавательный акт – это процесс установления функционального непротиворечивого отношения между предварительным знанием, гипотезой и методичным исследованием объекта. Истина – это оценочная характеристика знания, которое на данный момент выполняет свою функцию удовлетворительно9. Истина в функционально-прагматической эпистемологии, как и знание, имеет характер функционального отношения, но, в отличие от знания, это не ролевая, инвариантная функция, а функция процессуальная. Здесь истина рассматривается как величина количественная и интенсивная, т. е. она может «присутствовать» в большей или меньшей степени в зависимости от того, насколько т. н. «истинное» знание удовлетворяет наши потребности. Одно и то же знание в различных типах деятельности или в различных ситуациях может быть как истинным или ложным, так и безотносительным к критерию «истинности / ложности». Поскольку «истинность» является процессуальной функцией, она может постоянно изменяться в зависимости от условий функционального отношения, например, в зависимости от изменившихся внешних обстоятельств познавательной деятельности

или же в зависимости от изменений системы взглядов или интенции субъекта. В отличие от «истинности», знание как ролевая функция более консервативно. Это усугубляется его принципиально качественным характером. Изменение качества знания сравнительно редкое явление. Система знаний и моделей (стереотипов) поведения имеет тенденцию к гомеостазу и обычно противоборствует резким, т. е. качественным изменениям. Эта гипотеза позволяет объяснить мифологизм и догматизм человеческого мышления, а также тот факт, что нам легче переинтерпретировать новое явление по старым законам нашей системы, чем изменить свои взгляды в угоду новому факту.

Конкретные же методы исследования могут быть самыми разнообразными. Функциональный прагматизм априорно не ограничивает себя в этом вопросе никакими рамками. Поскольку среди его объектов могут встретиться, например, семантические функции (значения терминов, лексические понятия и значения, суждения, оформленные в виде предложений и т. д.) здесь могут быть применены и феноменологический анализ, и логический анализ, и метод интроспекции, и классификационно-квалификационный метод, и метод структурно-семантического анализа, и метод моделирования, и метод дефиниций. В случае исследования результативных или деятельных функций можно с успехом применять метод функциональных подстановок, реконтекстуализации, трансформации единиц, дистрибутивно-дескриптивный метод, метод наблюдения и описания и множество других. Ни один из этих методов сам по себе не обладает какой-то имманентной доказательной силой. И само его применение, и результаты его применения полностью зависят от тех методологических установок, которыми руководствуется исследователь. Как пишет русский психолингвист Р. М. Фрумкина, «. . . человек может решать сходные задачи разными способами. Этот момент является принципиальным для эпистемологии лингвистики и комплекса наук о когнитивных процессах, однако он остается недостаточно осознанным» (Фрумкина, 1996: 65).

Что до глобальных методологических характеристик функционально-прагматической лингвистики, то к ним следует отнести прежде всего методологический холизм (неизбирательность в выборке языковых / речевых данных, комплементарность и допустимость всех без исключения методик исследования, попытка учета и согласования, а также включения в собственное исследование теоретического и практического опыта как можно большего количества исследователей), методологический плюрализм (допуск альтернативных языковых / речевых данных, допуск альтернативных путей достижения прагматически успешного результата, допуск и учет альтернативных взглядов на исследование или его объект) и методологический релятивизм (принятие условности любо-

го знания, оценка результатов исследования через отношение к специфике объекта исследования, познающего субъекта или процедуры исследования, предпочтительность фальсификационных способов практической проверки знания перед верификационными).

В частнонаучном отношении (лингвометодологическом) функциональный прагматизм характеризуется: а) психосемиотическим динамизмом (дуализмом содержания и формы, интенции и экспликации, инварианта10 и факта, а также ориентированностью на динамику реализации интенций), б) активным коммуникативизмом (ориентированностью на практику общения, на коммуникативный интерес носителя языка), в) индивидуализированностью (ориентацией на индивидуальную языковую способность, в первую очередь, свою собственную и конкретные коммуникативные ситуации, прежде всего, с личным участием), г) структурностью (стремлением к вычленению как можно большего числа элементов, свойств, признаков объекта и аспектов исследования), д) системностью (ориентированностью на включение в исследование, согласование и синхронизацию максимального количества аспектов, а также на охват максимального количества необходимых объектов, их элементов, признаков и свойств), е) дедуктивностью (стремлением к выдвижению как можно большего числа альтернативных гипотез и генерализирующих представлений), ж) прагматической объяснительностью (стремлением дать практически ценное, инструментальное знание для ориентации в будущем опыте) и, наконец, з) стремлением к максимальной концептуальной и терминологической эксплицированности (четкости понятий, оговариванию терминов, строгости описания и аргументированности объяснения). По указанным параметрам функционально-прагматическая лингвистика не может быть отнесена ни к формально-эмпирической описательно-позитивной лингвистике, ни к рационалистически ориентированным формам структурализма или генеративизма, ни к интуитивистским разновидностям когнитивной лингвистики. Данное методологическое направление нельзя считать совершенно новым, но, в силу целого ряда социально-исторических обстоятельств, оно практически не развивалось во второй половине этого века, хотя потенциал его по-прежнему весьма высок. Особенно заметен он на фоне «постмодернистского переворота», произошедшего в европейской культуре в конце ХХ века и поставившего перед учеными вопрос существования самой науки как формы рефлексии и культурной экзистенции.

Однако рассмотрим некоторые базовые черты функционального прагматизма подробнее.



Функциональный прагматизм как методология: вид сверху

Следует отметить, что в языкознании и литературоведении, равно как и в психологии или социологии, нельзя говорить о существовании строго функционального метода (или методов). Однако в каждой из этих наук исторически выкристализовался т. н. функциональный подход. Правда, методологи, философы и историки науки, говоря о «функционализме» в гуманитарных науках, не всегда говорят об однотипных явлениях. Иначе говоря, этот термин в рамках каждой из названных (и неназванных) дисциплин употребляется зачастую ad hoc и является следом некоего культурно-исторического опыта.

В психологии функционализмом чаще всего называют позицию, максимально ориентированную на исследование психических функций организма (в отвлечении от феноменальных или ноуменальных субстанциональных единиц психики). Но и в этом случае функционализм часто путают с физиологизмом, бихевиоризмом или активизмом. Следовательно, функциональная психология, к которой обычно относят американский прагматизм (В. Джемс, Дж. Р. Энджелл, Дж. Дьюи) или швейцарско-немецкую психологию деятельности (П. Жане, Г. Мюнстерберг, Э. Клапаред, Ж. Пиаже), определяется по характеру исследуемого объекта. Если же смотреть на функционализм как на методологический подход, то следовало бы говорить не столько об исследуемом объекте, сколько о характере представления объекта в теории и об иерархии теоретических положений. В этом смысле к функционализму я отнес бы также деятельностную психологию С. Рубинштейна и Л. Выготского. С методологической точки зрения функционализм в психологии можно ассоциировать с пониманием человеческой психики сквозь призму целостной деятельности, ориентированной на достижение определенных жизненных целей и задач в практике общественной жизни личности.

Несколько иначе представляется вопрос о функционализме в социологии. Здесь функциональным считается исследование, нацеленное на синхронные общественные ролевые функции и их реализацию членом общества в интеракциях (в том числе, в коммуникации) с другими лицами. К функционально и прагматически ориентированным социологам можно отнести европейских психосоциологов Г. Тарда, В. Парето, Ф. Тенниса, Г. Зиммеля, М. Вебера, Б. Малиновского, а также представителей американской прагматической социологии от Дж. Мида, Ч.Кули и Р. Вудворта до Ф. В. Знанецкого, Р. Е. Парка и Т. Парсонса. В социологии функционализм обычно становится синонимом интерсубъективизма и психологического интеракционизма. Нетрудно заметить, что в этой дисциплине основанием выделения функционализ-

ма в самостоятельное направление становится способ представления исследуемого объекта.

Подобная картина возникает и в языкознании, тем более, что создатели лингвистического функционализма (Ф. де Соссюр, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Н. Крушевский) испытали на себе одновременно влияние социальной психологии и психологической социологии11. В их концепциях язык рассматривается как целостная (системная) общественно-психическая, т. е. выразительно-коммуникативная функция. Такое понимание объекта лингвистики как языковой деятельности было последовательно развито представителями пражской (В. Матезиус, Н. Трубецкой, Б. Трнка, В. Скаличка, М. Докулил, Ф. Данеш) и лондонской (Дж. Р. Фирс, М. А. К. Халлидей)12 лингвистических школ. Как и в предыдущих случаях, у функционалистов в лингвистике нет единства методического плана, зато явно просматривается единство в понимании характера объекта. Еще Соссюр выдвинул тезис о функциональном характере языковой деятельности и ее составляющих: языка и речи. Он утверждал, что в языке нет ничего, кроме отношений и что «отношение» применительно к языку тождественно понятиям «единица», «значение» и «функция» (см. Соссюр, 1990: 197). В то же время подчеркну, что ни функциональные психологи, ни функциональные социологи, ни функциональные лингвисты не редуцируют понятия функции к единичному индивидуально-субъективному презентивному акту, акту здесь-и-сейчас-бытия. Такие акты также имеют место в системе исследуемых объектов, но не их исследование определяет суть функциональной теории. Кроме актуалистических деятельностных функций, функционалисты выделяют также инвариантные ролевые функции.

Функционалисты обычно рассматривают свою позицию не как нацеленность на определенный род объектов и не как приверженность к какому-то одному типу исследовательских методик, а как мировоззренческую (применительно к науке – методологическую) позицию. Это значит буквально следующее: в функционализме важен не объект, способ или метод его познания, а понимание объекта как функции, прагматика его познания и подчиненность исследовательской методики этим двум факторам. Функционализм и прагматизм методики должен охватывать и вопросы, связанные с определением специфики объекта исследования (т. е. «в отношении какого рода объектов следует использовать те или иные методы» или «как понимать объект, подвергаемый

методичному исследованию»), и с вопросами, связанными со спецификой самого исследующего субъекта (т. е. «чего следует ожидать от применения тех или иных методов», «каков характер того или иного методического познавательного действия» или же «чем являются исследовательские методы в руках исследователя»).


Методологический холизм

Я уделил уже достаточно внимания проблеме понимания объекта как функционального отношения (в особенности в лингвистике13), а также проблеме прагматической детерминированности познавательных способностей субъекта с точки зрения широко понимаемого функционализма. Время остановиться на вопросе трансформации составных лингвистического исследования под влиянием тех факторов, которые выше были определены как методологические основания функционального прагматизма.

Прежде всего обозначу наличие определенных характерных черт, приобретаемых каждым методом и приемом, применяемым в функционально-прагматическом исследовании. Начну с того, что все они становятся системно детерминированными. Эту черту я условно назвал бы методологическим холизмом. Применительно к методике исследования методологический холизм означает превращение каждого конкретного метода в составную целостного исследования. Ни один из них не может быть признан единственно верным, раз и навсегда доминирующим и решающим в любой исследовательской ситуации. В лучшем случае тот или иной метод в зависимости от объекта, исследовательской цели или ситуации может признаваться более значимым (ценностным), чем иные. Но в других ситуациях и применительно к иному объекту этот же метод может признаваться второстепенным или вообще наприменимым.

В отношении к объекту методологический холизм значит включение в исследовательскую сферу всех без исключения объектов, не противоречащих методологическим основаниям функционального прагматизма. Понятно, что речь не идет о стремлении охватить все возможные объекты исследования. Бессмысленность и бесполезность такого стремления очевидна. Речь о том, чтобы исследователь не исключал из исследования ни одного объекта без достаточных на то оснований. Достаточным основанием может быть, например, противоречие объекта методологическим основаниям (например, такое явление, как реально, вне человеческой психики существующий язык, противоречит функциональному прагматизму и должно быть элиминировано из исследова-

ния). Иного типа достаточным основанием может быть элиминирование диалектизмов при целенаправленном исследовании литературного языка. Однако в этом случае элиминирование диалектизмов не должно противоречить фактам использования такого рода языковых явлений в некоторых формах литературного языка (например, в публицистике или художественной речи). Понятно, что, исследуя русский язык, лингвист вправе элиминировать из исследования данные других языков, но только в том случае, если нет никаких свидетельств в пользу их влияния на исследуемый материал. Однако, исследуя язык конкретного индивида, элиминирование материала по этноязыковому или социально-диалектному принципу заведомо неправомочно, поскольку для этого нужно быть совершенно уверенным, что данный индивид никогда в предшествующем опыте не встречался с этими объектами (например, с тем или иным иностранным языком, тем или иным территориальным или социальным диалектом).

В лингвистических исследованиях методологический холизм означает, кроме всего прочего, отрицание понятия исключения. Т. н. «исключения» – это либо просто невыясненные, не исследованные факты, относительно которых нет не только знаний, но и никакой рабочей гипотезы, либо псевдофакты, указывающие на несовершенство теории. Для функционально-прагматической лингвистики нет заведомо «хороших» и «плохих», «правильных» и «неправильных», «красивых» и «отвратительных», «полезных» и «бесполезных», «приличных» и «неприличных» языковых явлений. Каждое языковое или речевое явление должно и может становиться объектом исследования и оценки его функциональной значимости. Исследование нельзя назвать достаточным, пока существуют теоретически невыясненные факты.

Здесь необходимо отметить, что методологический холизм не следует понимать как абсолютную равнозначность фактов в корпусе данных. Холизм здесь касается только принципиально неизбирательного способа создания этого корпуса, но он совершенно не касается процесса его оформления и обработки. Прагматизм предписывает видеть функциональные различия объектов, отмечать их большую или меньшую значимость, релевантность для исследования.

Что касается целей и заданий, которые ставит себе субъект исследования, то в этом моменте методологический холизм значит лишь комплексность или системность исследования и осознанное стремление исследователя к антиредукционизму. Антиредукционизм не следует понимать в том смысле, что узкопрофилированные или одноаспектные исследования не могут быть признаны функционально-прагматическими. Все зависит от того, какова генеральная цель такого исследования и к каким выводам приходит ученый. Важно, чтобы он отдавал себе отчет в этой одноаспектности и узости. Желательно также, чтобы исследователь видел более широкую перспективу своей деятельности и отдавал себе от-

чет в том, какова роль и место его исследования в этой перспективе.

Методологический холизм состоит именно в функциональном объединении всех составляющих и аспектов исследования в целостное единство. Ошибкой является предположение, что методологический холизм равен гносеологическому максимализму или является онтологической максимой. В этом смысле термин «методологический холизм» следует последовательно отличать от терминов (и понятий) «эпистемологический холизм» и «онтологический холизм». Выше, оговаривая включение гносеологических и онтологических аспектов в понятие методологических оснований научной теории или философского учения, я ни в коем случае не стремился к нивелированию разницы между онтологией, гносеологией (эпистемологией) и методологией. Еще раз подчеркну: функциональный прагматизм, стремясь к целостности, тем не менее поддерживает каждую последовательную и релевантную для познавательного процесса дистинкцию. Идеальный образ картины мира здесь состоит в создании функционально и целесообразно упорядоченного многообразия опытной сферы. Такая постановка вопроса никак не претендует на познание сущности или проявлений объекта – внешнего или имманентного субъекту. Речь идет только и исключительно о максимальном удобстве в организации общественно-психологического опыта.

Эпистемологический холизм – это не что иное, как гностицизм или же максималистические претензии на целостное и полное познание предметной сферы. Замечу на полях, что эпистемологический холизм может быть абсолютным (ноуменалистический, метафизический), если постулирует принципиальную познаваемость мира как такового, мира вещей в себе (универсализм, трансцендентный реализм, диалектический материализм, абсолютизм, спиритуализм), или же относительным (феноменалистическим)14 – в случае, если претендует на полную познаваемость мира феноменов (позитивизм, феноменализм, вульгарный материализм механистический материализм, сенсуализм, нейтральный монизм, неореализм). Как я отмечал выше, функциональный прагматизм не претендует на максималистический холизм в эпистемологии. Наоборот, это скорее плюралистическая, релятивистическая и в значительной степени агностическая познавательная концепция. В определен-

ном смысле это мериализм – позиция, срединная между умеренным максимализмом и агностицизмом.

От двух вышеупомянутых типов холизма (методологического и эпистемологического) следует отличать также холизм онтологический. Это монистическая концепция бытия как единства, качественно неразложимого на составные. В истории философских концепций известны два вида онтологического холизма – системно-абсолютистская метафизика (неоплатонизм, гегельянство, структурализм, системный глобализм) и актуалистическая концепция феноменального континуума (эмерджентизм, витализм, спиритуализм, бихевиоризм, актуалистический монизм постмодернистов). Функциональный прагматизм решительно противостоит обоим этим направлениям, поскольку с онтологической точки зрения представляет собой эмпирико-менталистский дуализм (подробнее об этом см. параграф о соотношении понятий объекта и субъекта в следующей главе). Кроме того, функциональный прагматизм отстаивает реляционистическую онтологию (каждый объект представляет собой совокупность отношений, что предполагает максимальную расчлененность и разноструктурированность предметной сферы). Единство этой сфере придает прагматически ориентированная деятельность субъекта (человека). Целостность и единство – это не имманентные свойства предметной сферы, а следствие ее освоения человеческим субъектом. У В. Татаркевича читаем, что онтологический холизм понимает объект целостно и это единство «является как бы целью, к которой приспосабливаются части этого целого» (Tatarkiewicz, 1998, 3: 278). Именно в таком объективно-телеологическом смысле использовал термин «холизм» его создатель Я. Смэтс. С точки зрения теории бытия, холизм – это метафизическая и финалистическая концепция, хотя постмодернисты и попытались ее переинтерпретировать в актуально-нейтралистском плане (в частности Ж. Делез и Ж. Деррида). Позиция эта существенно отличается от функционального прагматизма как пробалистической (мир как бесконечная возможность) гетерогеничной (мир как бесконечная разнородность) и антропоцентрической (мир как возможный опыт человека) онтологической концепции. Поэтому функциональный прагматизм можно еще определить одновременно как менталистический монизм (единство антропоцентрического опыта), объектный дуализм (двойственность опытной сферы) и онтологический плюрализм (несводимость объектной сферы к одному или двум типам бытия)15. Холистические претензии фукционального прагматизма не

выходят за пределы стремления найти единый удобный и работающий объяснительный принцип жизни, который охватывал бы максимальное широкое поле человеческого опыта.


Методологический плюрализм

Следующим важным принципом функционально-прагматического исследования является методологический плюрализм, провозглашающий разнородность и многообразие исследуемых объектов, исследовательских точек зрения и используемых в исследовании приемов и методов. Методологический плюрализм совершенно не противоречит методологическому холизму. Оппозицией методологической целостности является не разнообразие, а методологический редукционизм или методологическая анархия (последняя, объявляя равенство всех возможных позиций, методов и фактов, тем самым допускает произвольное их использование в ходе исследования; этот принцип ярко представлен в Фейерабендовской идее пролиферации). Исследование может быть методологически плюралистичным (как в субъектной, так и в объектной сфере), но при этом быть методологически целостным (холистичным).

Методологический плюрализм объекта в функциональном прагматизме означает, что исследуемые объекты могут быть единичны и индивидуальны, а также разнородны по характеру, структуре, функции, отношениям с другими объектами. В этом смысле всегда следует иметь в виду, что «расстояние» между нашими теоретическими постулатами и лингвистическими объектами возрастает по мере удаления от индивидуальности и приближения к категориальности. Именно в этом моменте проявляется эпистемологический парадокс функционального прагматизма. С гораздо большей степенью уверенности мы можем что-либо утверждать о существовании языка как индивидуальной языковой способности контретного носителя, чем о языке как говоре, диалекте, сленге, жаргоне, литературном, национальном языке или же как о человеческой семиотической системе вообще. Точно так же, с гораздо большей уверенностью в собственной правоте мы можем утверждать о существовании конкретной речевой единицы (фона, морфа, словоформы, словосочетания, предложения или текста), чем о существовании какой-либо инвариантной языковой единицы (фонемы, морфемы, слова, морфологической, деривативной или синтаксической модели). Но одновременно с этим, степень научной достоверности или истинности (в прагматическом смысле этого слова) по мере категоризации и удаления от речевой коммуникативной конкретики не снижается, а напротив, увеличивается. Объясняется это тем, что сферы существования и бытования объектов (в понимании этих терминов проф. Я. Ю. Ядацким; см. Jadacki, 1996) в прагматическом функционализме разделены

по принципу дуализма опытной сферы (объектам мира чистого опыта приписывается свойство бытия как «существования», а объектам трансцендентального, возможного опыта – свойство бытия как «бытования»). Функциональный прагматист, будучи «в здравом уме и твердой памяти», прекрасно отдает себе отчет в том, что мир его «существующих» объектов (мир его чистого опыта) является разнородным и многообразным, т. е. плюралистичным и феноменальным (гипотеза 1), но тем не менее он пытается познавать эти объекты так, как если бы (als ob), они были ноуменальны и инвариантны. Плюралистический мир актуального (в частности, чувственного) опыта принципиально непознаваем, поскольку наши познавательные способности через механизмы апперцепции и понятийной антиципации помимо нашей воли трансформируют этот феноменальный, актуальный, многообразный и изменчивый мир в концептуальный и рефлексивный мир бытующих в нашем сознании инвариантов (гипотеза 2). Именно этот второй, бытующимй мир мы и подвергаем вторичной метарефлексии в ходе научного или философского познавательного процесса. Совершенно осознавая, что понятия «говор села Деревня», «надднестровский диалект», «украинский молодежный сленг», «жаргон украинских водителей», «украинский язык», «славянский язык», «индоевропейский язык», «естественный язык» – это все не более, чем фикции, абстрактные обобщения, за которыми согласно гипотезе 1 стоит плюралистическая предметная сфера единичного hic et nunc функционирования конкретных идиолектов, тем не менее мы исследуем язык (а точнее, высказывания) некоего молодого водителя Ивана Семчука именно как образец естественного, индоевропейского, славянского, украинского языка, образец надднестровского диалекта и говора села Деревня, и одновременно как образец украинского молодежного сленга и водительского жаргона (в зависимости от прагматической установки исследования). Иного пути у нас, к сожалению, нет. Я полагаю, что гораздо порядочнее в этом себе признаться, чем всякий раз попадать то в одну, то в другую крайность, пытаясь либо выскочить из «категоризирующих оков» нашего сознания, или же сбосить с себя «мелочную опеку» чувственного опыта. В одном случае нам придется исследовать язык или речь некоего говорящего здесь-и-сейчас так, как если бы это был уникум, не имеющий никаких аналогов, а во втором – метафизически гипостазировать абстракции – говор, диалект, жаргон язык или семью языков – как если бы это были реально существующие феномены.

Следующий аспект проблемы методологического плюрализма касается субъекта исследования. Исследователь-семиотик должен постоянно иметь в виду возможность принципиальных отличий собственной семиотической (языковой) способности от способностей исследуемой языковой личности. Кроме того, он не должен забывать и о возможно-

сти принципиально различных интерпретаций постановки проблемы, каждого его исследовательского шага и полученных результатов. Принципиальный субъективизм функционального прагматизма создает возможность не только множественности интерпретации исследования одного и того же объекта, но и возможность множественности понимания самого объекта вплоть до его мультипликации. А это требует от исследователя постоянно осознавать как собственный субъективизм (например, свою методологическую позицию), так и субъективизм чужого исследования (при его оценке, критическом анализе, отрицании, развитии или адаптировании). Методологический плюрализм в вопросе субъекта в представляемой здесь концепции не должен смешиваться с методологическим солипсизмом (индивидуализмом) и эпистемологическим эгоизмом. Напротив, он предполагает открытость к диалогу и, как следствие, коммуникативный конвенционализм (я намеренно не использую здесь понятия «консенсус», которое в постмодернистской среде вызывает снобистскую аллергию и страх перед возможностью или необходимостью идти кому-то на уступки). Собственно функционально-прагматически понимаемый методологический плюрализм содержит в себе момент решительного перехода от солипсической полифонии «свободы от» к прагматической полифонии «свободы для» (используя термины Эриха Фромма).

В определенном смысле принцип методологического плюрализма дополняет принцип холизма и тем самым поддерживает равновесие в исследованиях, поскольку предостерегает от чрезмерной унификации предметной сферы и ее иследовательской систематизации. Прагматический функционализм с осторожностью подходит к разного рода обобщенным объектам. Поэтому я полагаю, что прежде всего следует исследовать объекты низшего уровня абстракции, хотя сам процесс выдвижения рабочих гипотез должен быть, напротив, максимально дедуктивным. В этом смысле функционально-прагматическое исследование может напоминать своеобразное «перескакивание» от выдвижения максимально общей гипотезы к анализу максимально конкретного материала, а от него – обратно к гипотезе, но уже низшего уровня обобщения, от которой, в свою очередь, опять обращаемся к материалу, но уже более общего характера. И так до замыкания цепи. Исследователь-функционалист постоянно должен держать в поле зрения факт как объект наблюдения (факт 1) и факт как элемент гипотетической системы (факт 2), должен одновременно стремиться к поддержанию гомеостаза гипотетической системы и к ее постоянной фальсификации фак-

тами16.

В отношении методики исследования методологический плюрализм следует интерпретировать как возможность решения исследовательских задач при помощи самых разнообразных методов и приемов. Существенен не метод сам по себе, а результат, достигнутый при его помощи, а если быть еще более точным, то и не результат, а его теоретическая или практическая ценность. Однако не следует рассматривать это положение в отрыве от рассмотренного выше принципа методологического холизма. Равенство и множественность методов не следует абсолютизировать. Глупо отрицать все остальные методы и склоняться к одному на том только основании, что все методы одинаково хороши. Функциональный плюрализм в методике основывается на том, что каждый метод действенен по-своему и в своей сфере. Принцип Фейерабенда «anything goes» (Feyerabend, 1996) вполне согласуется с функционально-прагматической методологией,если его не извращать и не трактовать нигилистически в духе «ничего святого»17, или анархистски в смысле «все равно как». Я бы предложил интерпретировать этот принцип прагматически как «ничто не лишне» или «все пригодится» («всему свое место»). Сам Фейерабенд дает вскользь следующее разъяснение к своему принципу: «Принцип „anything goes” совершенно не значит, что я читаю все статьи без разбору – упаси Господь!» (там же, 161).

По-моему, наука принципиально отличается от других познавательно-экзистенциальных видов деятельности именно рациональным методологизмом. Научная деятельность, равно как и научное познание, это деятельность методически оформленная. Многие современные постмодернисты, идущие по стопам Ницше и Хайдеггера, как мне кажется, не осознают (или не хотят осознать) того, что смешение искусства, науки, религии, этики, производства и обыденности в определенном смысле напоминает открытие ящика Пандоры или бутылки с джинном. Понятно, что их намерения (весьма благие и достойные всяческой поддержки) направлены против засилья технократического сциентизма и универсалистского глобализма. Однако снятие (Aufheben) различия между всеми видами человеческого опыта может привести к несоизмеримо большим потерям именно в тех нерационалистических сферах, не обладающих жестким и надежным методологическим обеспечением. А ведь именно за эти сферы жизни ратуют сторонники упразднения всех и всяческих границ. Методичность, концептуальная оформленность и терминологическая упорядоченность науки (и, не будем себя обманывать, философии тоже) содержит в себе огромной силы потенциал. Обращусь к, может быть, несколько смешному и примитивному примеру: жрецы Древнего Египта и средневековые герметисты не зря очень бережно охраняли свои знания от «массового потребителя». А может быть, это они охраняли «массового потребителя» от своих знаний, как родители оберегают ребенка от острых предметов и спичек? . . Стремление к превращению науки или философии в «непосредственную производительную силу», «моральный жизненный принцип», «эстетический закон» или «предмет широкого потребления», «национализация» и «социализация» плодов познавательной деятельности, грозящие неумелым и небрежным использованием научного или философского знания, – предприятия весьма опасные и крайне безответственные.

Кстати, то же касается и искусства. Эмоционально-рефлексивный (эстетический) потенциал искусства ничуть не меньше рационально-рефлексивного (познавательного) потенциала науки. Превращение искусства в массовое повседневное занятие (вспомним хотя бы интерактивность современного искусства), смешение искусства с религией или этикой общественной жизни не столько угрожает искусству (как всякая психическая сущность, оно попросту трансформируется или деформируется), сколько может повредить сферам реальной жизни (быту, производству, общественной морали). Смешение диаметрально противоположных сфер виртуальной жизни – научно-философского познания (рациональной веры) и эстетического переживания (художественного катарсиса) – хорошо только в том случае, если за

ним стоит конкретная прагматическая цель. Введение эстетики в науку или научности в искусство не новые явления. Для них уже давно используются названия «эссеистика», «научно-популярная литература», «научная фантастика», «мемуаристика», «историческая проза» и т. д. Радикальное же смешение познавательной и эстетической сферы требует достаточных на то прагматических оснований. С какой стати лингвисту читать полные концептуальных и терминологических несуразностей дилетантские «размышлизмы» на тему происхождения языка, если для них невозможно найти никакого теоретического или практического применения в его деятельности. Разговоры на тему «хорошей» украинской «лікарні» (поскольку там «лікують») и «плохой» русской больницы (поскольку там «болеют») столь же глупы, сколько обратные утверждения о том, что украинская «лікарня» – для «лікарів», в русская «больница» – для «больных». Все это (с точки зрения науки) не более, чем «художественный свист».

Не будем забывать, что между наукой и искусством есть уже то существенное различие, что художник работает для более или менее широкой аудитории, называемой публикой, а ученый чаще всего – для других ученых (реже для практиков-популяризаторов или практиков-производственников). Наука находится в области рационально-производительного опыта человека. Ее исконная и глубинная задача – рациональное упорядочение внешне-чувственного опыта преобразования мира окружающей действительности. Наука появилась как продолжение продуктивной и преобразующей деятельности. Искусство же возникло из общественно-этической, а еще глубже – из релаксационно-эмоциональной сферы опыта. Его функция – эстетическое удовлетворение сферы эмоциональных отношений между членами некоей общины. Наука призвана улучшать труд, а искусство – отдых. Смешение науки (труда, причем гораздо более сложного и изнурительного, чем физический) и искусства (отдыха, хоть и активного, напряженного, но отдыха) разрушает не столько труд (хотя, конечно, в этом присутствует элемент профанации), сколько отдых. В любом случае, рационализация искусства, осознанное отношение к художественному творчеству, методичные размышления во время восприятия произведения искусства могут свести на нет любое эстетическое наслаждение. Методологический плюрализм в функциональном и прагматическом его толковании не предвидит и не ведет к методологическому хаосу или вольнице. Эстетический элемент в научном труде или познавательный – в художественном произведении гораздо более значимы и функциональны при четком размежевании этих сфер опыта.

Методологический релятивизм

Последним методологическим функционально-прагматическим принципом, который я хотел бы обсудить в этом параграфе, является относительность научно-философского знания. Принцип этот крайне важен, поскольку помогает не только оградить рациональную веру18 от обыденной мифологии, мистической веры, этической традиции или эстетической интуиции, но одновременно оградить и все названные формы освоения человеческого опыта от чрезмерной рационализации и сциентизации. Пол Фейерабенд совершенно верно подметил, что «. . . слишком суровые принципы рациональности, равно как и всеобщее почитание разума не редко становятся источником некоторых форм мистицизма и иррационализма (Feyerabend, 1996: 164). Как и в предшествующих случаях, принцип методологического релятивизма касается в равной степени и объекта, и субъекта познания, и самого познавательного процесса.

В отношении объекта исследования принцип релятивизма означает зависимость познаваемого объекта одновременно и от познающего субъекта (в т. ч. от его познавательных установок19, методологических, гносеологических и онтологических пресуппозиций и даже от используемых им приемов и методов), и от других объектов (системная, функциональная, структурная, прагматическая, генетическая и др. объектная относительность). В. Джемс рассматривал предметную сферу сквозь призму понятий относительной зависимости (принцип «синехизма») и относительной свободы (принцип «тихизма») объектов одной и той же сферы друг от друга. Именно это имел в виду Соссюр, характеризуя язык как систему отношений, а языковую деятельность (langage) как относительно целостное единство при относительной автономности составляющих: языка (потенции, системы систем), речевой деятельности (акта, коммуникации) и высказывания (речевого потока). Каждая вербальная единица должна исследоваться исключительно в отнесении к другим единицам своего класса, единицам, частью которых является, была или потенциально может быть, и, наконец, к своим составляющим. При этом функциональный прагматизм не признает ни атомизма объекта, ни его полной детерминированности со стороны

системы. Связь единицы с системой относительный. Но это лишь один из видов относительности – структурно-системный. Вербальную единицу можно исследовать также в отнесении к моделям, по которым она возникла или используется, в отнесении к функциям, которые она выполняет, выполняла или может выполнять, а также в отнесении к своему носителю – языковому субъекту. Функциональный аспект в рамках данной методологии куда более важный, чем структурный. Объект определяется не через то, чем он должен быть в силу своей структуры или в силу занимаемого места в системе, а через то, как он функционирует и какие цели реализует. А уже этот аспект детерминирует место в системе и может влиять на структуру объекта.

Говоря о зависимости объекта от субъекта, необходимо отметить присущий функциональному прагматизму момент методологического субъективизма. Чтобы исследовать русский поэтический текст, следует, по крайней мере, хотя бы пассивно знать русский язык определенной эпохи и обладать достаточными сведениями по русской культуре (в частности, художественной) той же эпохи. Достаточно ли этого? Во всяком случае без такого субъективного знания нельзя начать исследование некоего пеэтического текста даже как примитивной графической манифестации или звукового потока. Сомнительно, чтобы некий абориген, не подозревающий о существовании печатной продукции, поэзии как вида искусства и русской культуры, мог что-либо сказать по поводу фразы «Как бронзовой золой жаровень, жуками сыплет сонный сад». Не думаю, чтобы человек без языкового чутья стал хорошим фонетистом. Точно так же сложно поверить в то, что человек, не обладающий способностью суждения, абстрагизации и обобщения, мог бы стать хорошим теоретиком. Индивидуальные способности ученого нередко оказываются решающими как в выборе объекта, так и в выборе методов или методологических оснований исследования. Джемс подобные предпочтения объяснял темпераментом ученого20. В любом случае, «фоноцентрические», ономасиологические и функциональные взгляды Вилема Матезиусa, равно как и его последовательный «антиграфизм» можно понять гораздо лучше, если взять во внимание факт его слепоты. Я не удивился бы, если бы Жак Деррида (создатель теории письма и неографизмов) имел проблемы со слухом или просто был библиофилом и большим любителем изобразительного искусства. Психологи в таких случаях иногда говорят об «аудиалах» и «визуалах».

В некоторых случаях методологический релятивизм в вопросах познающего субъекта значит примерно то же, что скептицизм и агностицизм в оценке результатов собственного исследования. Однако в то же

время это и рациональная вера, поскольку последовательное неприятие абсолютного и полного знания влечет за собой такое же неприятие абсолютного и полного незнания. Релятивизм совмещает в себе поиски оснований доверия знанию с поисками оснований недоверия им.

Субъективный методологический релятивизм можно интерпретировать и как относительность знания, исходящую из его общественного (интерсубъективного и конвенционального) и исторического характера. Как писал Вильям Джемс, истина – не знание, а свойство «работающего» знания, она происходит, случается со знанием в момент появления уверенности в нем и пропадает вместе с исчезновением этой веры. Знание может считаться истинным одной группой людей и ложным – другой. Не желающий верить в истинность некоего научного знания может всегда найти достаточное количество контраргументов: от неисследованных фактов и нечетко сформулированных постулатов до противоречий в постановке проблемы или методологической предвзятости адепта. Вильям Джемс по этому поводу заметил, что «. . . ни одно верно подобранное слово не защитит теорию от критиков, если они столь слепы по отношению к существу исследования...» (Джеймс, 1997: 344). Лишь открытость к диалогу может гарантировать не только сам феномен взаимопонимания, но и феномен истины в ее прагматическом понимании.

Так же и с временным фактором. Для прогрессиста новое знание истиннее уже потому, что оно новое, а для исторического скептика – наоборот. Для сторонника теории смены парадигм новая эпоха заполняет белый лист знания по-новому, а для эволюциониста нить научной преемственности никогда не прерывается.

Остановимся на применении принципа методологического релятивизма к методике научного исследования. В этом случае данный принцип предполагает взаимозависимость, с одной стороны, методики и характера исследуемого объекта, а с другой – методики и методологических пресуппозиций исследователя. Так, применение методики структурного лингвоанализа к определенной языковой единице автоматически преобразует эту единицу в сложное, структурированное явление. Именно это в свое время помогло Бодуэну де Куртенэ вычленить в звуке акустический и кинетический моменты. С другой стороны, «сопротивление» языкового материала не позволяет, например, проводить семантический анализ сегментных фонетических единиц нормативной речи. О зависимости методики от методологических оснований я уже писал в начале этого параграфа, что же касается обратной зависимости, то она в значительной степени объясняется эмпирическим характером научного исследования. Методологические основания не передаются нам по наследству и не возникают путем озарения. Мы их вырабатываем или в ходе применения различных методик и поиска

собственного исследовательского пути, или еще на подготовительном этапе научного «онтогенеза» (например, на этапе обучения и научного становления). На более «продвинутом» этапе теоретического развития ученого вектор меняется и уже методологические основания не только диктуют выбор приемов и методов, но и обусловливают характер теоретизирования и специфику постановки научных проблем. Следовательно, с точки зрения функционального прагматизма релятивны не только объекты лингвистического исследования (т. н. лингвистические факты) и все без исключения исследовательские шаги, как теоретические, так и практические, но также и сами результаты лингвистического исследования.

И все же методологический релятивизм прагматического функционализма не абсолютен и не ведет к аметодологизму или антиметодологизму. Относительность функционального исследования не свидетельствует о его бессмысленности, избыточности или недейственности. Наоборот. Исследование обретает свой смысл только в случае приносимой им теоретической или практической пользы. Если научное (или философское) исследование либо дидактический процесс удовлетворяет познавательным потребностям человека и помогает ему более эффективно осуществлять его деятельность, значит она правильная и необходимая. То же касается и других сфер человеческого опыта: деловой, бытовой, эстетической или социально-этической (напр., политики, гражданского общества, публицистики, религии или воспитания)21.

Подводя итог, можно сказать, что релятивизм в его функционально-прагматической трактовке является одновременно контраргументом методологическому догматизму и методологическому нигилизму. Ни один из способов познания в отдельности, ни все они вместе не являются гарантами полного и абсолютного знания, однако все они могут быть полезнымы и необходимымы по-своему, достаточно лишь найти каждому из них свое место в сфере познавательного опыта.
следующая страница >>