Программа пребывания Князя Тьмы в Москве весьма насыщена. Помимо праздника Ивана Купалы, он организует в Гостином Дворе таинственную - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Программа пребывания Князя Тьмы в Москве весьма насыщена. Помимо праздника Ивана - страница №1/6





АННОТАЦИЯ

к роману Сергея Могилевцева “Лобное Место”


Молодой московский поэт Иван Барков издает свою первую поэтическую книжку, и пытается пристроить ее в какой-нибудь магазин, или, на худой конец, в газетный киоск, но это у не­го не получается. Выясняется невероятная, ужасная вещь: в огромной, многомиллионной Москве его маленькая книжка, прак­тически брошюрка, выстраданная долгими бессонными ночами, никому не нужна. Ее невозможно ни продать, ни даже подкинуть в какой-нибудь магазин. От отчаяния Барков решает утопить в пруду весь тираж своей злополучной брошюрки, а потом и самому покончить счеты с жизнью, прыгнув в воду вслед за своими сти­хами. Но в решающий момент, когда он уже пытается это сделать, в том же самом пруду приземляется Князь Тьмы, или, иначе, Са­тана, вместе со своей свитой, прибывшие в Москву на праздник Иванова Дня. Злополучные пачки стихов внесли помехи в расче­ты сил зла, и они вынуждены какое-то время сушить свои великолепные рыцарские наряды, поскольку прибыли в Москву прями­ком с Венецианского карнавала. Баркова тут же заставляют уча­ствовать в шабаше, где он убивает ножом прекрасную обнажен­ную девушку, срывает цветок папоротника, и находит под зем­лей сундук с сокровищами. После чего шабаш заканчивается, Князь Тьмы со свитой поселяются в квартире Баркова, а сам поэт за убийство оказывается в Бутырке, где и проводит поч­ти два года.

Программа пребывания Князя Тьмы в Москве весьма насыщена. Помимо праздника Ивана Купалы, он организует в Гостином Дворе таинственную мистерию, проводимую один раз в сто лет, выступает перед депутатами Государственной Думы, посещает московский ипподром и Красную площадь, катается на метро, и да­же имеет отношение к поджогу Останкинской телебашни. В роман вставлены библейские главы: они написаны в виде снов Ивана Баркова, который присутствует при распятии Иисуса Христа, и настолько проникается библейской историей, что, фактически, становится иным человеком. Инспекция Москвы Князем Тьмы заканчивается, и, хотя его вместе со свитой принимают за опас­ных террористов, и пытаются арестовать, устраивая для этого настоящие сражения с привлечением спецназа, вертолетов и ка­теров на Москва-реке, – тем не менее силы зла покидают Москву на речном трамвае, который взлетает в воздух, и, подоб­но ракете, улетает в неведомые звездные дали. В свите Князя Тьмы находится ведьма Лючия, которая некогда была Еленой Пре­красной, и в которую влюбляются многие персонажи, в том чис­ле и Барков, который после выхода из Бутырки решает никогда не жениться, и служить исключительно своей Прекрасной Даме. Он становится настоящим поэтом.

Волею сил зла, а также добра, в частности, Иисуса Христа, в романе названным Распятым, который благосклонно отнесся к Баркову, воскрешается в итоге убитая им девушка, и поэт ос­вобождается от чувства вины. В романе также рассказывается о судьбе сокамерника Баркова, заключившего некогда по лег­комыслию договор с дьяволом, который, в отличие от поэта, погибает в Бутырке. В целом роман построен из нескольких сюжетных линий, которые благополучно разрешаются к концу, подтверждая этим эпиграфы к нему из Гете и Жоржа Батая.

С Е Р Г Е Й М О Г И Л Е В Ц Е В

Л О Б Н О Е М Е С Т О

роман

“Часть вечной силы я, всегда желавшей зла,

творившей лишь благое”.


И.В. Гете, “Фауст”.

“Встреча со злом есть встреча с Богом”.


Жорж Батай.
Г л а в а п е р в а я. Страдания молодого поэта
Жарким июльским днем, в самый полдень, когда все живое прячется в тени, у магазина “Дом Книги” на Новом Арбате по­явился молодой человек. Лицо молодого человека было совер­шенно измученным и изможденным, по щекам у него змеились неровные струйки пота, губы были отчаянно сжаты, а в глазах начинал потихоньку тлеть дикий огонь безумия. Лет ему было около двадцати, в правой руке он сжимал большой желтый пакет, по виду очень тяжелый, так как, выйдя из метро, и, не обра­щая внимания на троллейбусы, пешком пробираясь под жарким солнцем к заветной цели – книжному магазину, – он несколько раз, устав, перекладывал его из одной руки в другую. Опытный наблюдатель сразу бы определил, что дела молодого человека явно плохи, и что он находится на грани физического и психи­ческого истощения. Войдя наконец-то в книжный магазин, он сра­зу же справился, где кабинет директора, и, подойдя к нему, долго и настойчиво упрашивал охранника пропустить его внутрь. Он доказывал, что ему надо пройти во что бы то ни стало, что у него к директрисе (из таблички, висевшей на двери, он прочитал, что это женщина) срочное дело, что он вообще может или умереть здесь, или лечь на коврик у входа, и лежать до тех пор, пока его не пропустят. Однако охранник, руководст­вуясь, видимо, какими-то своими, весьма, очевидно, вескими соображениями, не хотел впускать странного посетителя. Нако­нец, сделав отвлекающий маневр, и всем видом показывая, что он смирился с отказом его пропустить, странный молодой чело­век внезапно ринулся вперед, и, сделав отчаянный прыжок, зас­кочил внутрь директорского кабинета. Тут, видимо, силы окончательно покинули его, потому что некоторое время он не видел ничего, а только лишь ощущал всей кожей напряженное внимание, направленное на него из глубины огромной комнаты. Наконец черные мухи в его глазах исчезли, он вздохнул, огляделся по сторонам, и в глубине пустого пространства обнаружил огром­ный полированный стол, посередине которого красовалась нео­бычайных размеров ваза с фруктами, а за столом и за вазой женщину в кресле, которая, очевидно, и была директоршей ма­газина. Женщина была похожа на львицу, вот-вот готовую прыг­нуть, и растерзать этого наглого и нахального кролика, поз­волившего себе так бесцеремонно нарушить ее полированно-хру­стальное одиночество.

– Что вам надо? – сурово спросила львица, и хищно пода­лась вперед, демонстрируя чистейшей белизны фарфоровые пе­редние коронки, позади которых, в глубине рта, приглушенно горели золотом тяжелые коренные зубы. – Что вам надо? Кто вы такой?

– Я, видите ли, – залепетал, сбиваясь, молодой человек, – я, видите ли, литератор, можно даже сказать, поэт, и хотел бы предложить вашему магазину свою книжку стихов, которую только что издал за собственный счет. – Он, кажется, явно начинал заикаться и терять главную нить, но решил твердо довести до конца намеченное дело, и рассказать директорше самую суть. – О, вы не сомневайтесь, я действительно поэт, поскольку публикуюсь в разных, иногда даже толстых, журна­лах, и пишу обо всем, что занимает мое поэтическое воображение.

– Вот как? – зловеще сказала директорша, и сразу же за­молчала.

– Да, да, именно так! – продолжал лепетать молодой чело­век. – Именно поэтическое воображение, которое не оставляет меня равнодушным вот уже долгие годы, практически с детства, и заставило издать эту книгу стихов. Между прочим, она у меня вовсе не первая, были и другие, но, знаете ли, мале­нькие и рукописные, почти что игрушечные, и о них не стоит говорить здесь долго и слишком подробно.

– Правда? – опять спросила директорша, и замолчала еще бо­лее зловеще, чем в первый раз.

– Конечно, – воскликнул молодой человек, – ведь нет смы­сла говорить о первых поэтических опытах, которые бывают почти у каждого, пускай они и оформлены в виде маленьких тоненьких книжиц. Другое дело – книжка настоящая, изданная типографским способом, на, между прочим, мелованной бумаге, с иллюстрациями и обложкой, – такая книжка вполне может быть продана, и даже кем-то куплена, принеся тем самым ощутимый доход. – Он чувствовал, что начинает путаться, и что в гла­зах у него опять начинают летать черные мухи.

– Вы так думаете? – лениво спросила директорша, и, взяв с середины стола из вазы огромное краснощекое яблоко, с хру­стом откусила от него чуть ли не половину.

– Конечно! – закричал посетитель, – конечно! Ведь первок­лассная поэзия – это товар, который может быть куплен, и ку­плен за немалые деньги. Между прочим, – добавил он почему-то шепотом, – на Арбате за поэзию иногда платят в валюте. Не за всю, конечно, а только за некоторую, но ведь никогда не ясно заранее, какую вещь ты создал: шедевр, или дешевую побряку­шку.

– Мы с вами не на Арбате, – резонно сказала директорша, и одним махом сожрала до конца все яблоко. Было ясно, что она действительно львица, и при случае, не поморщившись, проглотит кого угодно.

– Да, да, конечно, мы с вами не на Арбате, – засуетился молодой человек. – Ибо нелепо сравнивать Арбат и этот храм искусства и тишины, – он обвел руками директорский кабинет, и, чувствуя, что опять начинает терять главную нить, добавил;

– Впрочем, я вам сейчас покажу свою книгу, и вы сами все пой­мете. – Он нагнулся, и начал рыться в большом желтом пакете, который наконец-то догадался опустить на пол.

– Не стоит, это лишнее, – лениво ответила львица-директо­рша, сделав рукою предостерегающий знак. – Не утруждайте себя излишним показом, наш магазин не может принять вашу книгу.

– Как не может? – тихо спросил посетитель.

– Очень просто, – лениво ответила львица. – Дело в том, что мы не принимаем стихов на реализацию. Мы принимаем что угодно: любовные романы, детективы, воспоминания депутатов и прокуроров, скандальные бестселлеры, мемуары бывших любов­ниц, руководства по кройке, шитью и вязанию крючком и на спи­цах; но стихов, к сожалению, не принимаем. Стихи невозможно продать.

– Но почему? – еще тише прошептал посетитель.

– Потому, что пишите плохо! – рявкнула львица, зловеще подавшись вперед. – Пишите, как Пушкин, и тогда, возможно, мы что-нибудь продадим. А пока, извините, я занята. Алексей, Алексей! – закричала она внезапно и зло, с ненавистью глядя на раздавленного поэта.

– Я здесь, Марья Петровна, – вежливо ответил давешний ох­ранник, который, кажется, давно уже стоял рядом, и только лишь дожидался, когда его позовут.

– Алексей, помогите товарищу выйти, – сладострастно ска­зала Марья Петровна, глядя на поэта с таким презрением, что тот окончательно понял, в чем разница между ним и Пушкиным. – Товарищ, очевидно, попал не туда, куда следует.

– Айн момент, Марья Петровна! – вежливо ответил охранник, злой, очевидно, за то, что его так элементарно надули. – С большим удовольствием, Марья Петровна! – он взял в одну руку желтый пакет поэта, а другой схватил его за ворот рубахи и с силой потащил к двери.

Через минуту, с позором протащенный через секции и поку­пателей, несчастный поэт оказался там, где и был еще недавно: на ступенях книжного магазина. Это был полный крах! Большего физического и морального унижения невозможно себе было и при­думать! В голове и в глазах молодого поэта все кружилось и плыло. Было совершенно очевидно, что неудачный визит в “Дом Книги” был последней каплей в целой цепи горестей и несчас­тий, преследующих его в последнее время.

Молодым человеком, так неудачно пытавшимся проникнуть в “Дом Книги” на Новом Арбате, был не кто иной, как Иван Барков, известный в узких кругах литераторов московский поэт. Барков, которому было двадцать три года, действительно издал за свой счет небольшую книжку стихов, практически брошюру, которая за время мытарств по Москве стала казаться ему боль­шим и солидным томом, и уже две недели пытался ее пристро­ить, поочередно обходя магазины и книжные киоски, предлагая свои стихи сначала за деньги, а потом вообще даром. Перед этим он безуспешно пытался торговать своей книжицей на Арба­те, и даже силой всучить стихи гуляющим людям, но над ним или смеялись, или кидали книгу ему в лицо, и даже оскорбляли непечатными словами. Ни к чему не привело и чтение стихов вслух – с завыванием и закатыванием глаз вверх, как это делали настоящие поэты, – над Барковым продолжали смеяться, и один раз даже попытались побить. Тогда он стал методично обходить журнальные киоски и книжные магазины, умоляя заве­дующих принять книжку даром, но ему вежливо отвечали, что стихи сейчас никому не нужны, и лучше бы он написал любов­ный роман. Отчаявшийся Барков попытался пару раз подкинуть пачки с брошюрами внутрь магазинов, торгующих книгами, но его приняли за террориста, и ему пришлось извиняться, дока­зывая, что это не так. В другой раз он как бы невзначай забывал их возле книжных киосков, но это опять закончилось не­удачей: его догнали и заставили забрать пачки обратно. Вы­яснилась поразительная, ужасающая вещь: в огромной, много­миллионной Москве его тоненькая поэтическая брошюрка была решительно никому не нужна; ее невозможно было ни продать, ни подарить, ни даже куда-то подбросить; он, поэт, мечтающий о прекрасном, оказывался изгоем, над которым смеялись, которо­го принимали за террориста и даже неоднократно пытались по­бить! От ужасающей июльской жары он совсем высох и почернел, бегая по московским улицам и проспектам, а его тоненькая, из­данная всего трехтысячным тиражом брошюра стала тяжким крес­том, легшим на его юные плечи. Неудачный визит в “Дом Книги” был последней каплей, переполнившей его терпение: если прок­лятую брошюру невозможно продать, следовательно, от нее нуж­но избавиться; или сжечь, или утопить в каком-нибудь водое­ме, а потом, возможно, броситься туда самому, покончив та­ким образом счеты с жизнью и с неудавшейся поэтической ка­рьерой. Мысль об утоплении всего тиража была более предпоч­тительной, ибо сжечь такое огромное количество пачек с бро­шюрами – а их было больше пятидесяти, – было делом весьма непростым: потребовался бы бензин, а, возможно, вообще ог­ромная печь, способная вместить в себя такой огромный ворох бумаги; да и дым от пожара был бы виден издалека, а Баркову не хотелось привлекать к себе ничьего внимания; он решил, что раз сам все это написал, то сам и должен все уничтожить.

Июльский зной был нестерпим. Барков, живший на Водном Стадионе возле Головинских прудов, решил, что будет топить злополучные брошюрки именно там. Он даже удивился, как такая простая мысль не пришла ему в голову сразу, и зачем он вообще затеял эту эпопею с устраиванием стихов в разных не­подходящих местах? Утопить их в пруду, и дело с концом! Он трясся в метро, положив себе на колени пресловутый желтый пакет, и улыбался так загадочно и так зловеще, что сидевшие рядком с ним пассажиры невольно отодвигались в сторону, чув­ствуя, что с этим молодым человеком творится что-то нелад­ное. Грязное, покрытое застывшими струйками пота лицо Барко­ва было необычайно бледным, а огонек безумия, который в пре­дыдущие дни только-только начинал появляться в его глазах, горел теперь ровным огнем, вспыхивая время от времени, как уголь, вынутый из-под золы и попавший в струю свежего воз­духа.

Добравшись на метро до Водного Стадиона, Барков в охапку с пакетом заскочил сначала в автобус, а потом, доехав до своей остановки, выскочил из него, и, мимо родной высотки, по узкой асфальтовой тропке побежал прямо к прудам. Он ре­шил сначала утопить те три пачки брошюр, что были при нем, а потом возвратиться домой, и постепенно перенести к пруду все до единой, выполнив тем самым свою печальную миссию. Что это за “миссия”, он в точности сказать не мог, но знал, что она необычайно важна, и что от нее зависит чрезвычайно мно­го. Так много, что об этом даже нельзя никому рассказывать,

Печален жребий поэта, вынужденного топить в пруду собственное сочинение! Для того ли растила его любящая мать, для то­го ли он испытывал приступы бешеного вдохновения, не спал по ночам, мучался поиском идеала, заносил в блокнот дрожащей рукой вдохновенные и пылающие стихи? Для того ли он испыты­вал холод и голод, живя в полутемной мансарде, обходя без конца редакции газет и журналов, и наконец, в прекрасный и радостный день, испытал высшее счастье, которое только может испытывать поэт: увидел свои стихи напечатанными? Для того ли он устраивал веселые кутежи, созывал по вечерам на весе­лый пикник друзей и знакомых, и, захлебываясь от восторга, читал навзрыд свои сочинения? Для того ли познал он печаль и любовь, для того ли жил двадцать три года на свете, чтобы в один злосчастный день, заливаясь слезами отчаяния, бросать в пруд пачки своих вдохновенных стихов? Воистину, и кровному врагу не пожелаешь такое! А ведь именно это делал сейчас Ба­рков, ибо, миновав собственную высотку, в которой жил уже несколько лет, он направился прямо к пруду, заросшему осокой и ряской, и, поставив на землю свой желтый пакет, вытащил из него пачку стихов. Сложные чувства переполняли его больное, помутненное двухнедельными мытарствами, сознание. Ненависть и гнев, любовь и надежда, отчаяние и какая-то крайняя реши­мость толпились сейчас в нем. И все вместе это сливалось в одну простую и очень ясную мысль: этот край пруда, у которо­го он сейчас стоял, и есть, возможно, край его жизни. Назад дороги у Баркова уже не было.

Г л а в а в т о р а я. Никогда не топите стихи


Прудов, собственно говоря, было несколько, но к главному из них, самому большому, с лодочной станцией и неизменными рыбаками, часами просиживающими на его берегах в ожидании неизвестно чего, Барков не пошел. Он выбрал один из неболь­ших соседних прудов, окруженный склонившимися к нему зелеными деревьями, заросший камышом и другими водными травами. Уже на подходе к прудам он испытал некое беспокойство и уди­вление. Начинало темнеть, и вокруг прудов то здесь, то там вспыхивали огоньки, которые на поверку оказывались кострами, окруженными веселым подвыпившим людом. Ошалевшие от жары мос­квичи привычно устремлялись к прудам, и увидеть здесь костер было не редкость; но сегодня их было на удивление много, да и шалый народ валил отовсюду целыми толпами, так что Баркову то и дело приходилось уворачиваться со своим тяжелым пакетом, опасаясь, как 6ы его не сбила с ног какая-нибудь веселая па­рочка, или ватага полоумных молодых людей. Дальше пошло боль­ше: вокруг некоторых из костров начались дикие оргии, через них стали прыгать вымазанные сажей, одетые в невероятные ко­стюмы человеческие существа, послышались хохот, дикая музыка, в ответ которой из глубины прудов сердито крякали утки и ве­рещали лягушки. Барков, однако, и это счел совершенно норма­льным, ибо страшная жара в Москве могла помрачить разум кого угодно, и спасались от нее кто как мог. Но когда навстречу ему попалась совершенно голая девушка, на голове у которой был венок из болотных лилий, а в руках – огромный букет цве­тов, он все же шарахнулся в сторону, и пошел к заветной цели по траве, не разбирая дороги, то и дело натыкаясь на пустые бутылки и кем-то брошенные тлеющие костры. Возле одного из костров, через который прыгали ряженые, он услышал слова: “Иванов День!”, и краем сознания сообразил, что это, очевид­но, вечер на Ивана Купалу, в который вообще должна случаться всякая чертовщина, и что чего уж тут удивляться на голых де­виц, пустые бутылки и веселые хороводы?

Уже стемнело настолько, что местность вокруг освещалась только кострами, да редкими болотными огнями, которые то тут, то там вспыхивали бледным пламенем среди болотной тра­вы. Вдали, как сторожевые башни, сверкали электричеством многоэтажки. Барков размахнулся, и бросил в пруд первую пач­ку со своими стихами, – она ушла в воду плавно и не спеша, словно еще надеялась на то, что в последний момент, одумав­шись, ее вытащат обратно. Точно так же, – не спеша, и словно надеясь на что-то, – утонули еще две пачки стихов. “Сейчас вернусь домой, и постепенно перетоплю все оставшиеся, – отча­янно подумал Барков. – Ни одной пачки в живых не оставлю, пу­сть погибают, как последние гады. А потом и сам утоплюсь!” В этот момент в воздухе послышался свист, и в воду, в том самом месте, где утонули стихи, врезалось что-то пестрое и тяжелое. Барков с удивлением посмотрел вверх, и подумал: “Наверное, метеорит; но как странно, и почему именно здесь, к тому же накануне Ивана Купала?” Тем временем, со свистом све­ркнув в воздухе, в воду рядом с ним врезались еще несколько пестрых и тяжелых предметов, а потом из воды показалась голо­ва, одетая в широкополую огромную шляпу, облепленную мокрой травой, сверху которой сидела лягушка. “Началось!” – подумал Барков, и от удивления сел на траву. Вслед за шляпой из воды показался человек, одетый в роскошный карнавальный костюм, сбоку которого на перевязи болталась огромная шпага. На но­гах у него были ботфорты с отогнутыми краями, на руках – бе­лые манжеты, а на поясе – огромная сверкающая пряжка, в ко­торой отражались огни болотных гнилушек. Человек – а это был молодой мужчина с длинными завитыми волосами и маленькими черными усиками на смуглом лице, отряхнулся, затем снял с се­бя шляпу, и, с отвращением сбросив с нее лягушку, водрузил обратно на голову. “Славно приземлились, – весело сказал он, не рассчитали всего каких-нибудь пару метров. Милорд, безус­ловно, будет в ярости, надо валить все на Лепорелло, он у нас числится в бомбардирах!” Вслед за тем из воды вылез тот, которого, очевидно, звали Лепорелло: это был совсем еще юно­ша, не старше, во всяком случае, самого Баркова, одетый так же роскошно и карнавально, как первый гость. В руках он дер­жал старинную карту с рисунками и непонятными надписями, ни­чуть не намокшую от воды, на которой пальцем прижимал какую-то точку, имеющую, очевидно, для него особое значение. “Как странно, – задумчиво сказал новый гость, разглядывая на карте то самое место, которое он только что прижимал пальцем, – как странно, Кармадон, ведь все было рассчитано правильно; я заранее все осмотрел и просчитал, не иначе, это Гаспар с картой забавлялся, он всегда использует ее, как мишень для стрельбы!”

– Это не мое дело, Лепорелло, – ответил тот, которого на­звали Кармадоном, – я не обязан следить за сохранностью кар­ты, у меня есть дела поважнее этого. Будешь сам объяснять его милости, почему мы опустились не на землю, а в воду. Ду­маю, что не избежать тебе хорошей взбучки сегодня!

– Тебе, Кармадон, только бы устроить кому-то взбучку, или организовать парочку локальных конфликтов, чтобы потом рас­хаживать по полю между цветочками и поверженными телами. Же­стокое у тебя сердце, Кармадон, это говорю тебе я, Лепорел­ло, все помыслы которого устремлены к возвышенному и прекрас­ному!

– Можете засунуть свое возвышенное и прекрасное туда, где его уже никто не достанет, – с жестоким смехом сказал Кармадон, – сегодня у нас другие обязанности. Вытягивай лучше из тины Лючию с Гаспаром, да смотри не попадись под руку его милости.

Из воды последовательно были вытащены Лючия, оказавшаяся очаровательной, с точеными чертами лица барышней, одетой в роскошный бальный наряд, местами, впрочем, попорченный боло­тной водой и тиной, и прекрасный кудрявый малыш лет примерно пяти, наряженный, как кукла, держащий в руке пресловутую по­этическую брошюру Баркова, которую он, еще в воде, начал с любопытством листать, с трудом шевеля пухлыми детскими губами, и произнося вполголоса какие-то строки.

– Ты, Лючия, как всегда, обворожительна, и стоишь всех женщин мира, – галантно раскланялся перед ней Кармадон. – Надеюсь, что первый выход в свет на этой странной московс­кой земле ты совершишь рука об руку со мной, а не с Лепорелло!

– Предоставь уж это решать мне, с кем я выйду сегодня в свет: с тобой, или с Лепорелло! – ответила темпераментно, отряхиваясь от воды и тины, Лючия. – Я, слава его милости, сама себе хозяйка, и хожу с тем, с кем пожелаю!

– Не приставай к Лючии, Кармадон, – воскликнул Лепорел­ло, продолжавший на траве возиться со своей картой, которая казалась вощеной, и на которой отдельными крупными каплями блестела вода, – и лучше помоги выбраться Гаспару, малыш совсем зачитался прелестной книжицей, вытащенной им прями­ком из пруда,

– Вот как, а что это такое? – с любопытством спросила Лючия, встряхивая длинными рыжими волосами, и втыкая в них огромную белую лилию, которую, нагнувшись, сорвала тут же у берега.

– А это он читает стихи одного современного трагического поэта, который из-за того, что его никто не хочет купить, решил утопиться в пруду, – все так же со смехом сказал Лепорелло.

– Утопиться в пруду? – вот глупости! – удивленно восклик­нула Лючия. – Поэтов ведь обычно не покупает никто, потому что это не петрушка и не укроп, которые можно продать поде­шевле. Настоящая поэзия ценится лишь знатоками; я, например, за стихи, посвященные лично мне, не пожалела бы ничего, что имеет скромная девушка.

– А разве она что-то имеет? – загадочно и грубо спросил Кармадон.

Лючия лишь презрительно посмотрела на него, и продолжила вдевать в свои роскошные волосы, которые, между прочим, не­обычайно быстро высохли, белую лилию. Так же быстро, кстати, высохли наряды и ее спутников. Тем временем из воды извлек­ли крошку Гаспара, который, держа на отлете книжку стихов, продолжал вполголоса читать поэтический текст.

– Трудно переводить с русского на итальянский, – со сме­хом сказал Лепорелло.

– У крошки Гаспара большие способности, – возразила на это Лючия. – Помнится, в Париже, в Вальпургиеву ночь, он читал в подлиннике Гомера, не обращая внимания на всю эту резню, что творилась вокруг.

– Способность к языкам – это врожденное свойство, – под­держал разговор Кармадон, – оно или есть, или его нет. Я, например, как не научился в свое время говорить на санскри­те, так и до сих пор не умею. На персидском могу, на китай­ском могу, на древнеарамейском, и даже на языке царства Ур, а на санскрите, хоть убей, не могу!

– Видимо, в детстве, когда начинают учить языкам, тебя нянька уронила во время прогулки, – вставила шпильку ехидная Лючия. – Какой уж после этого санскрит, теперь тебе ос­тается только китайский.

– Но-но, старая ведьма, попридержи свой язык! – закричал, хватаясь за шпагу, Кармадон. – Ты сама живешь на земле уже столько лет, что могла бы выучить и язык троглодитов, если бы захотела. К несчастью, твои помыслы лежат вовсе не в лингвистической области. Смотри, как бы я не стал твоим учите­лем, и не обучил тебя необходимым манерам!

Лючия собралась ему что-то ответить, но тут из пруда раз­дался тяжелый вздох, и над водой показалась еще одна шляпа, гораздо больше размерами, чем у Кармадона и Лепорелло. Спор­щики сразу же притихли, и даже Гаспар оставил свою книжку стихов, и почтительно обернулся к воде. Из воды величественно поднимался тот, кого только что называли милордом, и в свите которого, очевидно, состояли все вышеперечисленные персонажи. Это был высокий осанистый вельможа с необычайно бледным лицом, гораздо более старший, чем Лепорелло и Кармалон. По виду он был одет, как король, имел на боку шпагу, а на поясе – широченный ремень с пряжкой, выполненной в ви­де Адамовой головы, белоснежные манжеты и ботфорты с такими длинными отворотами, что, если бы их расправить, в сапоги весь целиком ушел бы малыш Гаспар, тоже, очевидно, необхо­димая часть свиты выходящего из воды царственного господина. Вид его был мрачен и не предвещал ничего хорошего.

– Милорд! – в отчаянии заломил руки Лепорелло, стараясь поймать взгляд важного господина, который с отвращением от­ряхивал свой роскошный наряд, снимая с него водоросли и пия­вок. – Милорд, произошло досадное недоразумение, в котором нет и грана моей вины! Все расчеты были сделаны правильно, и если бы не злополучные пачки стихов, брошенные в воду как раз перед нашим прибытием, и внесшие помехи в расчеты, – он поднял с травы лежавшую там карту, и протянул ее вперед, – если бы не эти досадные помехи, вызванные посторонним вмеша­тельством, все прошло бы на редкость гладко. Поверьте, ми­лорд, во всем виноваты стихи, и не больше того!

– Что ты мелешь, какие стихи? – сурово спросил вельможа, садясь на неизвестно откуда взявшийся стул, услужливо под­винутый ему Лючией, и выливая из ботфорт воду пополам с тра­вой и неизменной лягушкой. – Какие стихи, что еще на этот раз ты придумал для своего оправдания?

– Стихи, стихи, – заторопился Лепорелло, – самые настоя­щие стихи, милорд, брошенные в воду поэтом, который после этого решил утопиться. Если бы не мы, милорд, он бы уже си­ганул в пруд вслед за стихами.

– Вот как? – немного смягчаясь, ответил вельможа. – Поэты просто так не прыгают в воду. Он что, безнадежно влюблен?

– Хуже того, милорд, – его не хотят признавать. Он не мо­жет продать свою первую книжку, – тоненькую брошюру, которая кажется ему увесистым томом, – и потому, движимый отчаянием и безумием, решается покончить с собой. Чистый театр, ми­лорд, сюжет в духе итальянских трагедий, и, заметьте, не где-нибудь в знойной стране в период дремучего средневеко­вья, а в суровой и снежной России в эпоху просвещения и про­гресса!

– Прогресса не существует! – сурово ответил сидящий на стуле вельможа. – Разве что в деле усовершенствования паро­воза. Или велосипеда. Впрочем, не будем вдаваться в эти вопросы, они к данной ситуации отношения не имеют. Так где же он, герой классической итальянской комедии?

– Трагедии, милорд, скорее – трагедии! – решился поправить его Лепорелло.

– Нет, друг мой, здесь больше элементов комедии, чем тра­гедии. Несчастная любовь отсутствует, нищеты и скитаний без гроша в кармане я тоже здесь не усматриваю. А то, что поэт слегка помешался – так это ведь обычное дело. Все поэты нем­ного помешанные, без этого и писать было бы невозможно.

– Не надо ли, милорд, усугубить его помешательство, и до­вести эту комедию до логического конца? – подал голос мол­чавший до этого Кармадон. – То есть, милорд, я имею в виду, не взять ли нам на себя роль авторов пьесы, и не сделать ли этого незадачливого самоубийцу главным героем комедии, введя в нее новые персонажи и украсив сюжет необычайными приключе­ниями? То-то будет потеха, тем более, что и декорации для этого подобраны неплохие: как-никак, вечер на Ивана Купалу в самом разгаре!

– Пожалуйста, милорд, пожалуйста, – захлопала в ладоши от восторга Лючия. – Разыграем эту комедию, и пусть он в ней будет главным героем. Пусть окончательно помешается, и совершит нечто такое, от чего потом всю жизнь не сможет при­йти в себя. Или станет в итоге гениальным поэтом, или сов­сем свихнется, и окончит жизнь в желтом доме!

– Дело прежде всего, – сурово сказал вельможа, справив­шись, наконец, с ботфортами, и вновь одев их на ноги. – Сна­чала дело, а уж потом все остальное. Ну что ж, против прик­лючений поэта я ничего не имею, пускай участвует в предста­влении. Но главное – это вечер на Ивана Купала. Кстати, а где же сам злополучный поэт, и где та книга стихов, из-за которой он хотел утопиться?

– А вот он, поэт, – небрежно проронил Лепорелло, указывая на сидящего с открытым ртом на траве Баркова, который от не­реальности происходящего, кажется, впал в настоящий транс. – А книжка стихов у Гаспара, он ее, кажется, уже выучил наизу­сть.

– А, ну что ж, поэт, как поэт, – небрежно отозвался вель­можа, – выглядит типично для всей этой братии. А что, Гаспар, не прочитаешь ли ты нам что-нибудь из поэта?

– Охотно, милорд, охотно, – отозвался детским голоском Гаспар, и, тряхнув завитыми кудряшками, звонко продекламиро­вал нечто длинное и заумное, где были и распятый Христос, и Понтий Пилат, и сам поэт, запутавшийся в хитросплетениях жизни.

Гаспар закончил стихотворение, и на некоторое время у пруда воцарилось молчание.

– Мда, – сказал, усмехнувшись чему-то тот, которого на­зывали милордом. – Не знаю даже, что и ответить. Я не экс­перт по части поэзии, и не могу судить, хорошо это, или ду­рно. Но вообще скажи мне, Гаспар, неужели теперь так пишут?

– Пишут, милорд, пишут, и еще даже похлеще. Вообще-то говоря, это не Петрарка, и не Гомер, но поэтическая струнка у него определенно имеется. Ему, милорд, не хватает класси­ческого образования, что-нибудь на библейские темы, милорд, с обязательным эффектом присутствия. Отправьте его, милорд, куда-нибудь в Палестину, пусть погуляет там и пообщается с первоисточниками. Возможно, после этого он и писать начнет по-другому. Исторического материала ему не хватает.

– А я бы этого поэта, не церемонясь, отправил прямо в Аид, – зловеще сказал, стряхивая щелчком с манжета кусок болотной травы, Кармадон. – Из-за его книжки мы все промок­ли насквозь. Могли бы и вообще утонуть, будь здесь поглубже.

– Злые духи, вроде тебя, Кармадон, не тонут в воде, – не преминула ехидно кольнуть его Лючия. – Они не могут ни уто­нуть, ни быть убитыми иными способами, так что не надо пре­увеличивать и сгущать краски. Твоя бы воля, ты бы всех передушил и отправил в Аид.

– И тебя бы в первую очередь, ведьма! – зловеще схватил­ся за клинок Кармадон.

– Руки коротки! – показала зубы Лючия. – Скорее бабушку свою отправишь туда, чем меня!

– Стоп, стоп! – захлопал в ладоши вельможа. – Избавьте меня от своих препирательств. Итак, решено: поэта отправля­ем странствовать в Палестину; не сразу, разумеется, сначала пусть поучаствует в представлении; кстати, он ведь где-то рядом живет?

– Прекрасная квартирка в ближайшей высотке, – с радостью проинформировал Лепорелло. – Досталась в наследство от поко­йной тетки три года назад. Четырнадцатый этаж, правда, и лифт весь исписан подростками, но что же касается видов, открываемых из окна, то они, милорд, ничем не уступят итальян­ским шестнадцатого столетия. Сплошные пруды и заброшенные каналы, прямо как на картине у Леонардо, той самой, где вы позируете в роли женщины.

– В роли Моны Лизы, – услужливо уточнила Лючия.

– А, этот гениальный художник? – усмехнулся чему-то ве­льможа. – Он действительно изобразил меня в роли женщины с той странной улыбкой, которой я соблазнил Еву в райском са­ду. Дремучие люди до сих пор спорят по поводу этой улыбки, не понимая суть ее тайной прелести.

– Не только спорят, но даже и тиражируют ее миллионными экземплярами.

– Это их дело, – равнодушно ответил вельможа. – Мне, вп­рочем, больше нравится мужское обличье и тот наряд, который на мне одет.

– Разумеется, милорд, – весело защебетала Лючия. – Мы ведь только что с Венецианского карнавала. Подумать только, какая экзотика: шестнадцатый век, и все до единого веруют в Бога и в вас!

– В меня, Лючия, верят не так, как в Бога. В меня верят, как в Его вечного антипода, и это меня, разумеется, огорча­ет. Впрочем, ближе к делу. Итак, с поэтом, кажется, все ре­шено, и с его квартирой, раз вы ее одобряете, тоже. Сколько там, кстати, метров?

– Двенадцать, – сконфуженно сказал Лепорелло, – и совсем небольшая кухня, но я, милорд, предлагаю уплотнить соседей на этаже. Пусть временно переедут в другое место.

– Идея неплохая, прохвост, – с усмешкой сказал тот, кого называли милордом, – и я ее одобряю. Итак, не будем терять времени, и начнем праздник Иванова Дня. Гаспар, почему нет костра?

– Сию минуту, милорд! – звонко ответил златокудрый маль­чик, и, взяв в руку большой, изогнутый, неизвестно откуда появившийся лук, вытащил из-за спины длинную золотую стрелу, и со свистом пустил ее в черное московское небо. В небе послышался крик, и тотчас на землю перед компанией упал прон­зенный стрелой черный ворон, который, вспыхнув ярким слепя­щим светом, вмиг превратился в добрый костер, сложенный из больших дубовых поленьев. Вся компания уселась перед ним на высокие черные стулья, покрытые дорогой резьбой, и стала греть озябшие руки. Праздник Иванова Дня начался.

Г л а в а т р е т ь я. Вечер на Ивана Купала
Местность вокруг странным образом стала преображаться. Вдобавок к уже цветущим водяным лилиям распускались новые, вытягиваясь прямо из воды к бледному свету Луны. Слышался шорох растущих побегов мака, паслена и головолома. Целые поляны белены появлялись то тут, то там, одурманивая людей резким пьянящим запахом. Из земли показывались головки под­солнуха, и, быстро вытягиваясь к небу, покачивались уже на слабом ветру, наклоняя свои тяжелые, наполненные семечками чаши вслед движению ночного светила. Вдоль дорожек и тропинок расцвел цветок ивана-да-марьи, и две его головки – жел­тая и синяя, – соединялись друг с другом в страстном объя­тии, как брат и сестра, объятые внезапной преступной страс­тью. Целые хороводы болотных лягушек принялись исполнять не­вероятные концерты, заглушая своей навязчивой музыкой оста­льные звуки большого города. То тут, то там, с прудов взви­вались к небу караваны уток, и, в испуге, улетали куда-то прочь, а на их место, на купы стоящих у воды деревьев, опус­кались черные стаи воронов. Мертвенный свет Луны заливал все вокруг, высвечивая местность до малейшей травинки, и сквозь его непрерывный мертвый поток не видно было ни огней стоящих поодаль высоток, ни обычного сияния ночного московского неба, сквозь которое не видно ночных звезд. И, наконец, где-то в дальнем углу прудов, за громадными трехсотлетними дубами, за купами деревьев, рядом с остовом старого полусгнившего дере­ва, облепленного белыми ядовитыми грибами, в зарослях дрему­чей травы, распустился красным огнем цветок папоротника.

– Свершилось! – вскричал страшным голосом тот, кого на­зывали милордом. – Продолжим комедию. Дайте ему в руки нож, и пусть он сделает то, что должен сделать.

Лючия, сидевшая до этого на стуле возле костра, подско­чила вдруг к Ивану, который так и продолжал сидеть на траве, находясь в некоем трансе от нереальности всего происходящего, и вложила ему в руку нож.

– Иди, и убей ее, – зловеще шепнула она ему в ухо.

– Кого? – удивился Иван.

– Ее, свою злодейку-сестру, которая соблазнила тебя, – жарко зашептала Лючия.

– У меня нет сестры, – слабым голосом ответил Иван, – и меня никто не соблазнял.

– Есть, миленький, есть, – гладила его по голове Лючия и жарко шептала в ухо слова, которые раскаленным железом врезались ему в мозг, подчиняя своей страшной воле, – есть, у каждого человека есть сестра, но иногда он об этом не зна­ет. Убей ее, Иванушка, убей эту змею и разыщи цветок папо­ротника. Если разыщешь, то станешь поэтом, которого еще не видали в Москве.

– Это правда, – встрепенулся Иван, – я стану знаменитым поэтом?

– Еще как правда, – жарко и льстиво ласкалась к нему Лю­чия. – Таким знаменитым, что будешь сидеть на своем этаже, словно в башне из слоновой кости, и писать стихи о Прекрас­ной Даме. Таким знаменитым, что даже дух у тебя захватит от этой знаменитости. Ну иди же, иди, – легонько подталкивала она его в спину, – и сделай то, что ты должен сделать. Убей ее, и отыщи цветок папоротника. А не сделаешь этого, не быть тебе, Иванушка, знаменитым.

– Хорошо, я сделаю это, – страшно закричал Иван, поднима­ясь с травы, и, схватив нож, решительно бросился вон от костра.

Вокруг горело много огней. Сотни людей, обезумев от вина и жары, скинув с себя почти всю одежду, бегали среди цветов по высокой траве, сидели кучками у огня, прыгали через кос­тры и от избытка чувств пели всяк на свой лад. Иван, зажав в руке нож, шел через траву с решимостью человека, обязанно­го совершить некий подвиг. Он уже забыл, что это будет за подвиг, но точно знал, что обязательно его совершит. Перед ним в свете костров на миг показывались веселые и потные лица, он перешагивал через тлеющие уголья, задевал плечом каких-то людей, и многие, увидев в его руке нож, с криками шарахались в сторону. Кое-где у костров жгли соломенные чу­чела, одетые в женские платья, и Иван понял, что это жгут ее, соблазнительницу и развратительницу, называвшуюся его сестрой. Он мучительно старался вспомнить, как же зовут его сестру, и вдруг сообразил, что ее зовут Марьей. И в ту же секунду он увидел саму Марью: обнаженную, совсем молодень­кую, необыкновенно красивую, с распущенными волосами, зме­ившимися по ее плечам и груди и с венком белых лилий, оде­тым на голову.

– Это ты, Марья? – страшно закричал он.

– Да, Иванушка, это я, – ответила Марья. – Но где ты был, чем занимался все это время?

– Я писал стихи, – с ненавистью ответил Иван, чувствуя, насколько ненавистна ему эта молодая обнаженная девушка, – но, впрочем, это не важно. Это, Марья, совершенно не важно, потому что я пришел убить тебя!

– Убить меня? – удивилась Марья. – Но за что ты хочешь убить меня?

– За то, что ты соблазнила и развратила меня, – со злос­тью ответил Иван,

– Это не я, Иванушка, это все она, – вскричала в испуге Марья, и показала рукой на соломенное чучело ведьмы, которое как раз в этот момент сжигали на соседнем костре. – Это она погубила тебя!

– Нет, врешь, проклятая, это все ты! – закричал страшно Иван, и, подбежав вплотную к Марье, ударил ее ножом в грудь. Кровь брызнула ему в лицо и на руки.

– Убили, убили! – закричали вокруг. – Хватайте, ловите убийцу!

Но почему-то никто не стал ловить Ивана, и только лишь в ухо вновь зашептал ему ласковый голос Лючии:

– Молодец, Иванушка, молодец, так ей, проклятой, и надо! А теперь иди, и отыщи цветок папоротника!

Иван протиснулся сквозь толпу обступивших его людей, и, даже не посмотрев на Марию, ринулся вперед по высокой траве, не разбирая дороги. Лицо и глаза его были залиты кровью, и он не соображал, куда держит путь. Несколько раз он насту­пал на какие-то колдобины, пинал ногами пустые бутылки, ко­торые во множестве валялись вокруг, заходил по пояс в теп­лую воду, и, хватаясь за косы прибрежных трав, выбирался на илистый берег. Он прошел по изогнутому мостку, перекинутому через один из прудов, и, наткнувшись на ствол огромного, по­валенного бурей дуба, на котором росли большие, неправильной формы грибы, вышел на открытое место, со всех сторон окружен­ное деревьями и высокой травой. То, что он увидел посреди этой поляны, опять немного смутило Ивана. Посередине на бо­льшом троне сидел тот, кого недавно еще называли милордом. Только теперь он был одет в глухой черный костюм, застегну­тый до горла на все пуговицы, и имел вид вполне приличного господина: так мог бы смотреться какой-нибудь управляющий крупной железнодорожной компанией, или, к примеру, директор банка. Вокруг трона находилось великое множество разных лиц, количество которых все прибывало: со всех сторон на поляну верхом на метлах слетались обнаженные женщины, которые, сты­дливо подойдя к трону, целовали у черного господина пухлую белую руку, и, сделав реверанс, говорили: “Приветствую тебя, Князь Тьмы!” Кроме женщин, здесь находились и полунагие муж­чины, одетые кто в один лишь галстук, кто в нижнее белье, а кто, не беря, разумеется, в счет носки и туфли, вообще ни во что, которые, очевидно, прибывали сюда на автомобилях, пото­му что совсем рядом слышался вой моторов, протяжный визг то­рмозов и резкий звук автомобильных сирен. Мужчины также гово­рили: “Приветствую тебя, Князь Тьмы!”, и целовали белую пу­хлую руку.

“Ага, вот оно что, – подумал про себя Иванушка, – вот, значит, что это за птица!”



Он остановился на краю поляны, и стал внимательно вгляды­ваться в лица присутствующих, прибывших сюда, как уже гово­рилось, кто верхом на метле, а кто хоть и в автомобиле, но в нижнем белье. Неожиданно многие лица показались ему знако­мыми! Более того, он с удивлением обнаружил здесь своих соб­ратьев по цеху поэтов, известных артистов, политиков, и да­же депутатов Государственной Думы! “Вот ловкачи, – с востор­гом подумал Иван, – значит, и они продали душу черту; а ведь ни за что бы не догадался, если бы не увидел своими глазами!”

Он вышел, шатаясь, на поляну, остановился посередине, тревожно оглядываясь по сторонам. Хоровод обнаженных тел заме­лькал у него перед глазами. Голые женщины с хохотом кружили вокруг него, гладили по щеке, шептали на ухо какие-то непристойности. Между прочим, мужчины тоже шептали непристойнос­ти, и это особенно возмущало Ивана. “Хорошо еще от женщин, пусть и от ведьм, слышать такого рода соблазны, – подумал он, – но от мужиков, да еще от таких солидных, как артисты и депутаты! нет, это, пожалуй, слишком!” Он размахнулся, и со всех сил врезал по уху какому-то похотливому старику, как раз в этот момент наклонившему к нему свиное рыло. Поднялся дикий крик, старик заверещал, как свинья, ведьмы вокруг зап­рыгали и захлопали от восторга в ладоши, но тут грозный ок­рик, раздавшийся с трона, вмиг охладил пыл разбушевавшейся толпы. “Довольно! – громовым голосом вскричал тот, которого называли Князем Тьмы. – Довольно, оставьте его. Он еще не сделал того, что должен сделать!” Толпа вмиг расступилась, и Иван увидел впереди себя, за поляной, в зарослях высокой прибрежной травы, яркий, непрерывно наливавшийся все большим и большим светом, огонь. Этот огонь жег ему глаза и тянул к себе, как магнит. Иван вдруг понял, что это и есть тот самый цветок папоротника, ради которого он только что убил свою сестру, и сорвать который он должен любой ценой, потому что от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. Он, шатаясь, пошел вперед, покинув освещенную огнем костра по­ляну, и вступил на влажную от росы траву. Красный цветок был совсем рядом, у самой кромки воды, он рос, покачиваясь на длинном изогнутом стебельке, и освещал все вокруг крас­ным мерцающим светом. Иван протянул руку, и сорвал его. Ра­здался торжествующий крик сотен голосов, и в ту же секунду вся местность вокруг прудов осветилась огнем множества кла­дов, лежащих в разных местах совсем недалеко от земли. Здесь были огромные сундуки, наполненные червонцами и самоцветами, медные котлы, до краев набитые золотом, глиняные кубышки, набитые серебром, шкатулки, полные жемчуга и бриллиантов, до краев полные кольцами, брошами и диадемами. В одном мес­те была видна под землей дорогая, усыпанная каменьями коро­на, в другом – огромный царский трон из чистого золота. Дно же самих прудов искрилось от целых пригоршней золотых и серебряных монет, лежавших там под слоем толстого ила. Совсем рядом с Иванушкой, так близко, что он мог бы дотронуться до него, лежал под землей огромный черный сундук, стянутый со всех сторон железными пластинами, до краев полный золота и каменьев, которые блистали и сверкали искрами, как хороводы ночных звезд. Иван нагнулся поближе, чтобы лучше разглядеть этот сундук, и вдруг с ужасом отшатнулся, увидев, что сверху его, раскинув руки и косы, лежит окровавленная Мария, толь­ко что убитая им. “Так вот, значит, какой ценой заплатил я за это сокровище, и за то, что прославлюсь в Москве! – поду­мал Иван. – Так вот, значит, что им всем было надо! золото, негодяи, решили загрести чужими руками!” И действительно, вся стоявшая позади него толпа голых мужчин и женщин с воп­лями кинулась к лежащему под землей сундуку и стала кто ру­ками, а кто и какими-то палками откапывать его. Миг, и вот уже сундук был откопан и перетащен на середину освещенной костром поляны. В том же месте, где он был закопан, на са­мом дне глубокой и темной ямы, лежало бездыханное тело Марии. Иван хотел броситься к этому бездыханному телу и вытащить его наверх, но вдруг раскопанная земля вокруг зашевелилась сама собой, и поглотила разверстую яму. Миг – и вокруг уже было ровное место, и даже намека нельзя было найти на то, что здесь только что засыпали землю: зеленые травы и головки цветов качались на месте могилы Марии. Иван обернулся, и посмотрел на поляну. Сундук с сокровищами уже был открыт, и господин в черном сюртуке, которого присутствующие именова­ли Князем Тьмы, черпал из этого сундука пригоршнями золото и каменья, и швырял их в толпу, повелительно командуя: “Не суетитесь, всем хватит, безбедно проживете до следующего года, а там опять все повторится сначала!” Голые ведьмы и упы­ри ползали по земле, и собирали разбросанные по поляне золо­то и драгоценности. Позади трона неподвижно стояли Лепорелло, Кармадон, Лючия и малышка Гаспар, золотые волосы которо­го в свете костра искрились так же, как разбросанные по по­ляне золотые монеты. Неожиданно где-то недалеко трижды про­кричал петух. Тут же на поляне началась страшная кутерьма, слышались крики и визг, кто-то еще пытался собирать с зем­ли золото, а кто-то уже улетал на метле, или бежал к остав­ленным по берегам прудов лимузинам. Миг, и на поляне уже не было никого, и только издалека, словно из бездны, прокричал глухой и страшный голос: “До встречи, господа, через год на этом же самом месте!” Все закружилось перед глазами Ива­на, и он потерял сознание, упав на траву возле костра.

Г л а в а ч е т в е р т а я. Чертовщина в милиции


Если бы следователю Волоокому еще день назад рассказали о той чертовщине, в которую он вляпается завтра, он бы от души посмеялся и назвал рассказчика форменным психом, которому срочно надо лечиться. Тем не менее сегодня с утра старший лейтенант милиции Волоокий, работающий следователем на Петровке, столкнулся с делом, которое в итоге перевернуло всю его жизнь. Наряд милиции, обходивший рано утром Головин­ские пруды, обнаружил у одного из них окровавленного молодо­го человека, которого вначале посчитали мертвым, но который, внезапно очнувшись, стал умолять арестовать его, поскольку он якобы убил девушку. Безобразия, связанные с Головинскими прудами, особенно во время праздника Ивана Купалы, давно были известны в милиции. Сюда и в обычные летние дни, спаса­ясь от нестерпимой жары, устремлялись тысячи москвичей, ко­торые распивали спиртные напитки, нередко безобразничали, а некоторые даже тонули на мелководье. Выгнать людей с прудов было нельзя, и поэтому все это считалось в порядке вещей, доставляя милиции привычные хлопоты. В последние же годы здесь все чаще и чаще отмечали ночь на Ивана Купала, жгли костры и соломенные чучела, прыгали через огонь, и весели­лись до зари, оставляя к следующему утру горы пустых буты­лок, дымящиеся кострища, кучи мусора и множество пьяных, спя­щих на траве безмятежным сном, которых милиция безжалостно штрафовала. Но чтобы здесь произошло убийство – такого на Головинских прудах не бывало давно!

Молодой человек, совершивший убийство, оказался нигде не работающим Иваном Барковым, по профессии поэтом, живущим здесь же у прудов в соседней высотке. Лицо и руки Баркова были вымазаны кровью, и его, как уже говорилось, самого по­началу приняли за покойника. Но он оказался совершенно здо­ров, хотя и сильно возбужден, и стал уверять милицию, что вчера вечером здесь у пруда убил ножом родную сестру. Баркова, разумеется, немедленно доставили в отделение, а сами по компьютеру справились о его родственниках. Выяснилось, что никакой сестры у Баркова нет, и никогда не было, что он круг­лая сирота, и что единственная его тетка, от которой он и унаследовал однокомнатную квартиру, скончалась три года на­зад. Выходила явная неувязочка, поскольку не было ни трупа, ни орудия убийства, то есть ножа, ни самой мифической сест­ры, несомненно придуманной перевозбужденным поэтом. Были, однако, лицо и руки Баркова, выпачканные в крови, которая, как показал анализ, оказалась человеческой. Было, также, его сна­чала устное, а потом и письменное заявление о совершенном убийстве. Дело явно запутывалось, и распутать его поручили следователю Григорию Волоокому.

следующая страница >>