Проект Модель механизма политического насилия - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
План Введение Понятие политического лидерства. Основные подходы к... 1 335.65kb.
Семинар Биоэтика Педиатрический факультет 1 87.55kb.
Доклад о ходе реализации механизмА посредничества Записка Исполнительного... 2 472.61kb.
«Вопросы философии». 2012.№5. С. 35-46. О правилах мировой политики 1 311.8kb.
Жестокое обращение с детьми — порочный круг насилия 1 67.29kb.
К проблеме языковой способности (механизма) 1 3 630.39kb.
План Всероссийской информационной кампании против насилия и жестокости... 2 441.67kb.
Анализ социологического опроса «Выявление фактов жестокого обращения... 1 27.52kb.
Синтез математической модели гидропривода механизма резания роторного... 1 72.08kb.
Численные методы в теории приближений. Лекция 1 Структура погрешности... 1 65.3kb.
Модернизация механизма государственного регулирования внешнеторговой... 2 400.29kb.
Основы социально-гуманитарных и экономических дисциплин 5 2776.7kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Проект Модель механизма политического насилия - страница №1/2

Проект 1.7. Модель механизма политического насилия


1. Политическое насилие в контексте проблематики политической стабильности

2. Феномен политического насилия: аналитические подходы

3. Микро-социологическая модель политического насилия

4. Механизм политического насилия



4.1. Масштаб политического насилия

4.1.1. Система факторов, определяющих масштаб политического насилия

4.1.2. Модель масштаба политического насилия

4.2. Интенсивность политического насилия

4.2.1. Система факторов, определяющих интенсивность политического насилия

4.2.2. Модель интенсивности политического насилия

Политическое насилие в контексте проблематики политической стабильности

Исследование феномена политического насилия является одним из ключевых элементов комплексной оценки проблемы политической стабильности. Во-первых, политическое насилие является, в сравнении с актами политического протеста, наиболее опасным проявлением политической оппозиции, ведущим к нарушению нормального функционирования всей политической системы и имеет наиболее опасные последствия для устойчивости и безопасности государства. Во-вторых, именно политическое насилие является условием возникновения внутреннего политического конфликта, понимаемого как форма насильственного взаимодействия общества и государства. В-третьих, с проблемой предотвращения политического насилия связывается оценка способности и готовности существующей политической системы реагировать на генерируемые обществом импульсы трансформации и развития.

В “Системе анализа и управления конфликтами и стабильностью России” (“САУКС: Россия”) проблематика политического насилия рассматривается в части В подсистемы 1 “Внутренняя политическая стабильность”, в рамках которой политическая стабильность понимается как сложный процесс взаимодействия общества и государства, в котором отношения общества к политической системе описывается в крайних своих состояниях понятиями “политическая поддержка” и “политическая оппозиция (диссидентство)”, а отношение государства к обществу - в понятиях нормального “функционирования” и “политического принуждения”.

Таким образом, отношение общества к государству может изменяться от политической поддержки до оппозиции, причем оппозиция может носить как ненасильственный (акты протеста), так и насильственный характер.

Отношение же государства к обществу описывается более сложной системой понятий. С одной стороны, в распоряжении государства имеется набор “нормальных” (конвенциональных) для данной политической общности рычагов воздействия на общество, которые подразделяются на позитивные стимулы, направленные на повышение степени удовлетворения потребностей членов общества, и политические санкции (негативные стимулы), ставящие своей целью пресечение нежелательной - с точки зрения политической системы - деятельности членов общества. Санкции, следовательно, являются конвенциональной формой политического принуждения, использование которой предполагает учет законов и обычаев, действующих в соответствующей политической общности.

С другой стороны, государство может также использовать неконвенциональные методы политического принуждения, которые носят насильственный характер, - оно может, иными словами, обратиться к политическим репрессиям.

Следовательно, характером насилия обладают следующие элементы инвариантной структуры взаимоотношения общества и государства:

1) насильственные формы политической оппозиции;

2) политические репрессии.

Поскольку проблема политических репрессий была рассмотрена в рамках проекта 1.6. “САУКС: Россия” (“Модель механизма политического принуждения”), в рамках данного исследования в центре внимания будут находиться насильственные проявления отношения общества к государству - насильственные формы политической оппозиции.

Проект подготовлен временным творческим коллективом Института в составе:
д.ю.н. Э.И.Скакунов - научный руководитель
С.А. Афонцев - координатор
к.пол.н. С.Г.Туронок - аналитик
к.псих.н. Д.Д.Бекоева - аналитик
к.ф.-мат.н. С.Л.Скороходов - математическое моделирование
В.А.Егорова - референт.

1.(...........................)



2.Феномен политического насилия: аналитические подходы

Двадцатый век войдет в историю как эпоха насилия, разрушения традиционных устоев, центробежных сил на национальном уровне и острых конфликтов в социальных отношениях. Всеобщий стресс становится уделом человека в условиях научно-технического прогресса, нравственные барьеры расшатываются, основные моральные ценности ставятся под сомнение, и человека захлестывают волны страха и неуверенности. Ограничив применение силы в сфере межгосударственных отношений, человечество оказалось перед лицом взрыва внутриполитического насилия, конфликта внутри государства.

Взрыв внутриполитического, антисистемного насилия, жертвами которого в двадцатом веке становятся страны с различными уровнями социально-экономического и политического развития, несхожими социо-культурными, религиозными традициями и историческими судьбами, оказался серьезным вызовом современной социальной науке. Традиционные модели научного прогнозирования оказались неадекватны перед лицом неконтролируемого, эмоционально окрашенного, внешне иррационального и отклоняющегося от привычных норм поведения.

Еще в VI веке до н.э. Гераклит считал, что раздор свойствен всем существам и “есть отец всего”. Сократ объяснял насилие превышением власти, злоупотреблением языком, признавал фактором, мешающим разуму, красоте и гармонии.

Уже в более близкие времена, Историки (Алексис де Токвиль), социологи (Макс Вебер) и социал-дарвинисты (Герберт Спенсер) уделяли особое внимание роли коллективного насилия в эволюции государства и его институтов. Экономическая теория Мальтуса связывала широкомасштабный социальный кризис, насилие и конфликт с неограниченным ростом населения. Наконец, классическая политэкономия Адама Смита функционально обуславливала экономическое процветание способностью государства обеспечивать стабильность и равновесие институтов, поддерживать правопорядок и безопасность.

Было бы абсурдно предположить, что современная социальная наука, имея опыт двух мировых войн, целого ряда революций и многочисленных восстаний, недооценивает значимость изучения причин политического насилия и его воздействия на общественно-экономические отношения. Тем не менее, - как указывает в своем фундаментальном обзоре теоретических подходов к изучению проблем политического насилия известный исследователь Д.Гупта (Gupta, 1990) - в противоположность марксистской “парадигме конфликта”, западная социальная наука XX века развивалась преимущественно в русле “парадигмы согласия”: основное внимание было уделено способностям общества адаптироваться и преодолевать конфликты в условиях экономического равновесия и политической стабильности. Вера современной социальной науки в существование уравновешивающих центростремительных сил оказалась столь сильна, что всякий серьезный интерес к факторам, способным взорвать общество изнутри, считался излишним и недостойным систематических интеллектуальных усилий.



Антисистемный конфликт - конфликт между обществом и государством - обычно воспринимался как результат необоснованного вмешательства в естественные законы общества и рыночной экономики и, тем самым, выводился за концептуальные рамки теории. Более того, в силу подобной трактовки, политический конфликт мог восприниматься лишь как преходящий, эпизодический феномен, перспектива разрешения которого чаще всего связывалась с достижением точки рыночного равновесия.

Неоклассическая экономическая школа приняла политическую стабильность и веру социального субъекта в справедливость существующей системы как данность. Это ограниченное и нереалистичное допущение по поводу человеческой мотивации породило определенную аналитическую слабость неоклассических экономических моделей, ставя зачастую под сомнение их прогностическую способность. Политическое насилие не укладывалось в рамки “совершенной рациональности” экономического субъекта, от которого ожидалось стремление реализовать личную выгоду средствами, доступными в рамках существующих “правил игры”, не ставя под сомнение их легитимность. Тем самым, возможность того, что в некоторых ситуациях значительная часть общества может предпринять антисистемные акты насилия в качестве наиболее рациональной формы поведения, выходила за пределы научного анализа.

Западная социологическая традиция в осмыслении феномена политического насилия опиралась на фундаментальный постулат школы “общественного договора: насилие является предпосылкой возникновения современного централизованного государства. Немецкий социолог Макс Вебер, опираясь на представление Токвиля об усилении государственной власти как результате успешной политической революции, сформулировал концепцию бюрократии. В феномене современной бюрократии Вебер увидел желаемые качества порядка, стабильности и эффективности. Существование развитой современной бюрократии оберегает общество от потрясений, даже в случае смены политической власти: всякое революционное изменение в этих условиях ограничивается сменой персонального состава высшего бюрократического звена с сохранением прежних правил игры. Поэтому считалось, что развитие современного политического сообщества, основанного на принципе рациональности, предполагает существование встроенных механизмов адаптации и саморегуляции, амортизирующих антисистемный эффект политического насилия.



Психологическая концепция Зигмунда Фрейда, заложившая основы так называемой концепции драйва (влечения) в изучении насилия, укрепляла убежденность в том, что агрессивное поведение человека является рудиментом его животного прошлого, проявлением подсознательных структур психики (Freud, 1930). В переписке с Альбертом Эйнштейном о возможностях предотвращения войн Фрейд в 1932 г. указывал на инстинктивные основы человеческого стремления к разрушению, считая бесплодными попытки приостановить этот процесс. Благодаря общественному прогрессу разрушительному стремлению человека можно только придать какие-то сглаживающие формы. Увязка агрессии с “инстинктивной, независимой, врожденной предрасположенностью человека” фактически ослабляла потребность в поведенческом объяснении такого рода действий и в практически-политическом плане ассоциировалась с тактикой репрессивного подавления агрессивных проявлений. Средствами преодоления социальной агрессивности выступали, с этих позиций, процессы детской и взрослой социализации, авторитарное внедрение современных рациональных норм и форм общественных отношений, модернизация общества.

Доминирующее влияние в социологической мысли двадцатого века приобрела структурно-функциональная школа, разделявшая неоклассическую экономическую философию основополагающей гармонии общественных отношений.

Опираясь на эту методологическую основу, в 50-е годы социальная наука пришла к компромиссу между безконфликтной парадигмой и реальностью политического насилия в Третьем Мире: концепция модернизации (переходного общества) предполагала, что подобные взрывы коллективных эмоций являются продуктами социальной и экономической трансформации.

Ранние концепции модернизации предполагали, что конфликты в переходных обществах преодолимы по мере достижения “развитости”, когда население в большинстве своем воспринимает нормы, ценности и формы поведения индустриального общества. Меры ускоренной модернизации и трансформации “развивающихся” обществ были призваны разрешить эту глобальную задачу. На основании этих допущений были выработаны и реализованы программы модернизации ряда стран, итогом которых оказался, однако, рост конфронтации и нестабильности в этих странах, и в конечном итоге - крах модернизационных усилий.

Таким образом, господствовавшая в послевоенный период методологическая парадигма, опиравшаяся на допущение об иррациональной и девиантной природе коллективного агрессивного поведения, привела к серьезным ошибкам в формулировании и имплементации внутриполитических и внешнеполитических программ.

Попытка преодоления узости и упрощенности ранних концепций модернизации была предпринята в рамках институциональной концепции (как разновидности школы модернизации), связанной с именем С.Хантингтона.

Сэмюель Хангтингтон (Huntington, 1968) утверждает, что причины насилия и нестабильности, от которых страдают развивающиеся страны, надо искать в разрыве между развитием политических институтов и процессами изменения экономики и социальной системы. Принимая социальную парадигму трех уровней социо-культурного развития, которая была изложена структуральными функционалистами (традиционное общество - переходное (трансформирующееся) общество - современное общество), Хантингтон утверждает, что первый и последний уровни менее подвержены насилию и политической нестабильности, чем общество в переходном периоде. Хантингтон формулирует гипотезу, согласно которой не абсолютная нужда и нищета, а именно желание большего, жажда богатства и модернизации вызывают насилие и нестабильность. Он напоминает, что в странах, где идет модернизация, насилие, как правило, генерируется не беднейшими и угнетенными слоями, но сравнительно благополучными и относительно обеспеченными стратами общества. Нестабильность, таким образом, предполагает некоторую степень экономического развития.

Политическая реальность конца 60-х - начала 70-х со всей очевидностью показала, что и развитые нации не имеют иммунитета против политического насилия. Сопутствовавший этим событиям кризис социальной науки вылился в конечном счете в серьезное переосмысление природы и причин политического насилия. Новые теории, опирающиеся на социологию и социальную психологию, способствовали преодолению важного методологического барьера в осмыслении феномена политического насилия: предлагая поведенческое (в противоположность инстинктивному) объяснение, они постулировали рациональную природу политического насилия.

Одним из основных направлений явился структурный подход к изучению коллективного насилия. В духе теории К. Маркса эти исследователи искали причины восстаний и революций в дисбалансах базовой социо-экономической структуры общества. Они утверждали, что изменения, обусловленные, как правило, внешними факторами, побуждают людей, прежде вполне удовлетворенных традиционной системой, требовать от общества, государства или экономики больше, чем те могут дать. Рассогласование или неуравновешенность между спросом и предложением социо-политических и экономических благ порождает политическое насилие.

Начало систематического исследования структурных факторов политического насилия связывают с именем Нейла Смелсера, опубликовавшего в 1963 г. труд “Теория Коллективного Поведения” (Smelser, 1963). В противоположность парсоновской теории общества как верховного элиминатора конфликта, Смелсер утверждал, что антисистемные социально-политические движения произрастают из фундаментального неравновесия макро-социальных структур.

В основу теории коллективного насилия Смелсера положена классификация шести факторов, присутствие каждого из которых с высокой степнью интенсивности обеспечивает достаточную причину для социально-политического протеста.

1. Фактор структурного способствования связан со степенью терпимости господствующих социальных институтов по отношению к социально-политическому протесту. Развитые, структурно дифференцированные демократические общества достаточно терпимы по отношению к проявлениям различных форм протеста. В таких обществах, различные институты - политические, религиозные, экономические, правовые - не отождествляются с государством. Поэтому возможен протест против действий отдельного конкретного института, не ставящий под сомнение легитимность самой государственности и политической системы. Напротив, в менее дифференцированных сообществах, где социальные и политические институты отождествлены с легитимностью системы в целом, всякий протест, воспринимаясь как угроза системе и государственности, вызывает соответствующую реакцию.

2. Фактор структурной напряженности связан с экономическими проблемами безработицы, бедности, политическими проблемами перераспределения доходов, статуса или власти между группами, внешними угрозами, войной и пр.

3. Фактор убежденности связан с распространением и развитием систематизированных идей и представлений о причинах социальных проблем и возможных их решений. К подобным системам идей и убеждений относятся основные идеологии (коммунизм, капитализм, демократия), религия, любые иные формы идеологий (национализм, антисемитизм и пр.)



4. Ускоряющие факторы имеют отношение к специфическим инцидентам и событиям, ускоряющим процесс кристаллизации социального протеста. Подобные события, приобретающие значительное символическое содержание, могут быть как случайными, так и тщательно спланированными.

5. Фактор мобилизации участия связан с организационными возможностями и ролью оппозиционных элит и лидеров.

6. Наконец, фактор неэффективности социального контроля связан со способностью социальной и политической системы контролировать и подавлять антисистемные движения протеста, генерируемые предыдущими пятью факторами.

Эффективность социального контроля имеет две формы: кооптация и принуждение. Развитая социально-политическая система не может полагаться лишь на подавление конфликта посредством физических ограничений в форме правовых норм и силовых санкций; предпосылкой стабильности является способность к адаптации и трансформации конфликтов к сложившейся ситуации. Стратегия кооптации предполагает расширение каналов коммуникации, проявление гибкости, и даже приобщение к власти оппозиционных элит с целью устранения наиболее одиозных причин социальной напряженности. Кооптация является эффективным методом управления конфликтом и контроля над политическим насилием на макро-социальном уровне, однако, ее конечная продуктивность определяется такими факторами, как гибкость социально-политической системы, адекватность восприятия ситуации политическими лидерами, толерантность и взаимодоверие конкурирующих групп, а также степень взаимной несовместимости оппозиционных взглядов и позиций. В значительной мере воздействие этих факторов осложняется историческим и социо-культурным контекстом, а также динамическими факторами конфликтного взаимодействия.

Другой тип социально-политического контроля связан с возможностью и готовностью системы подавлять растующий протест силовыми санкциями. Санкционные возможности системы являются функцией способности полицейских и военных структур осуществлять оперативное воздействие на возникающие очаги протеста. Санкционная готовность системы определяется совокупностью факторов политической ситуации, традиций, политической культуры, психологии политических элит и пр.

Таким образом, структурный подход выявил существенные взаимозависимости и причинно-следственные отношения в области коллективного насилия. Серьезный вклад в прояснение взаимосвязей между причинами и следствиями внесли социальные психологи.

Систематический анализ коллективного насилия в социально-психологических категориях имеет богатое наследие, уходящее корнями в прошлое столетие. Четкое и ясное изложение социально-психологического подхода встречается в работе Джона Долларда и др. (Dollard et al., 1939). Основополагающая гипотеза этого подхода предполагает, что “возникновение агрессивного поведения всегда предполагает наличие фрустрации и, наоборот, наличие фрустрации всегда ведет к некоторым формам агрессии”.

Социально-психологический подход предполагает, что агрессия - это не автоматически возникающее в недрах человеческого организма инстинктивное влечение, а следствие фрустраций, т.е. препятствий, возникающих на пути целенаправленных действий субъекта, или же ненаступления целевого состояния, к которому он стремился. Люди идут на насильственное сопротивление, оказавшись в условиях фрустрации по поводу разрыва между тем, что они фактически имеют, и тем, что они могли бы или должны бы иметь.



Агрессия при этом определяется как поведение, направленнное на причинение ущерба, физического либо иного, тем, кто ассоциируется с источником фрустрации: “мотивом агрессии является такое нанесение вреда другим или интересам других, которое устраняет источники фрустрации, в результате чего ожидается благоприятный эмоциональный сдвиг. Достижение такого сдвига представляет собой цель мотивированного агрессией поведения”.

Согласно приведенному определению, агрессия всегда является реакцией враждебности на созданную другим фрустрацию (препятствие на пути к цели, ущерб интересам субъекта), независимо от того, была ли эта фрустрация, в свою очередь, обусловлена враждебными намерениями или нет.

Ряд немаловажных различий отметил Фешбах (Feshbach, 1971), разграничивший экспрессивную, враждебную и инструментальную агрессию. Экспрессивная агрессия представляет собой непроизвольный взрыв гнева и ярости, нецеленаправленный и быстро прекращающийся, причем источник нарушения спокойствия не обязательно подвергается нападению.

Важным представляется различение враждебной и инструментальной агрессии. Целью первой является, главным образом, нанесение вреда другому, в то время как вторая направлена на достижение цели нейтрального характера, а насилие используется при этом лишь в качестве средства. Инструментальную агрессию Фешбах подразделяет на индивидуально и социально мотивированную.

Концепция фрустрации-агрессии привлекает внимание исследователей к так называемым ситуационным факторам насилия, к которым относят: намерение, приписываемое нападающему; ожидания достижения цели и возмездия за осуществленную агрессию; способствующие агрессии ключевые раздражители; удовлетворение, приносимое достигнутыми в ходе агрессии результатами; самооценка (чувство вины); оценка со стороны других людей.

Концепция депривации (лишений), будучи производной от теории фрустрации-агрессии, сыграла важнейшую роль в развитии современного теоретического анализа причин участия в насильственных акциях.

Социолог Дж.Дэвис (Davis, 1959) одним из первых предпринял попытку моделирования относительной депривации, выделив в качестве единиц анализа две референтные группы - “имущие” и “неимущие”. Когда члены одной группы сопоставляют свое относительное положение с членами другой группы, они испытывают депривацию. Основаниями для групповой самоидентификации может быть любое свойство: раса, религия, этническая принадлежность, экономическое положение и пр.

Одна из наиболее авторитетных версий концепции депривации представлена исследованием Т.Гурром в работе “Почему Восстают Народы” (Gurr, 1970). Гурр объясняет относительную депривацию через ценностные позиции ожиданий и возможностей коллектива, понимаемого как любая возможная субструктура общества. Ценности представляют собой “желаемые события, объекты и условия”, ценностные позиции определяются как “объем или уровень фактически достигнутых ценностей”. Ценностные ожидания определяются как “средние ценностные позиции, воспринимаемые членами группы как обоснованно им принадлежащие”. Ценностные возможности, в свою очередь, представляют “средние ценностные позиции, которые воспринимаются членами группы как реально достижимые либо сохранимые”.

Опираясь на понятие относительной депривации, Гурр различает три типа ситуаций:

- декрементальная депривация имеет место в случае, когда групповые ценностные ожидания сохраняются на прежнем уровне, в то время как достижимые ценностные позиции (возможности) группы значительно сокращаются: фрустрация связана с тем, что люди осознают неспособность более достигать (сохранять) позиции, прежде воспринимаемые как обоснованно им принадлежащие;

- аспирациональная депривация имеет место в случае, когда уровень возможностей остается стабильным, в то время как уровень ожиданий растет: фрустрация связана с тем, что люди предъявляют системе растущие требования, которые она не способна удовлетворить;

- прогрессивная депривация иллюстрирует известный парадокс коллективного насилия: как свидетельствует история, восстания и революции зачастую происходят не в периоды жесткого политического угнетения и нищеты, но в последующие краткие периоды послаблений и относительного роста благосостояния.

В значительной мере благодаря работе Т.Гурра, концепция относительной депривации получила широкое распространение в исследованиях коллективного насилия. Как всякая плодотворная теоретическая модель, она имела конструктивные дополнения и критические замечания. Дискуссия приобрела два основных направления: а) является ли относительная депривация достаточным условием политического насилия? и б) является ли она необходимым условием?

В частности, предлагается принимать в расчет в качестве необходимого предусловия политического насилия “отсутствие личной ответственности за неспособность достичь желаемые цели”. Восприятие личной ответственности формируется, помимо прочего, фундаментальными социо-культурными факторами, связанными с религиозными убеждениями, традициями, воззерниями и пр.

Ряд исследователей обосновано утверждают, что наряду с относительной депривацией необходимым условием политического насилия являются факторы легитимности политической системы. Исследования показывают, что при условии низкой легитимности системы факторы депривации обладают большим дестабилизирующим эффектом.

С другой стороны, исследователи ультра-правых экстремистских движений акцентируют внимание на том факте, что подобные проявления политического насилия могут не иметь под собой фактической депривации. В этом случае, речь идет о факторе статусного стресса, определяемого как ситуация неудовлетворенности в условиях (или в перспективе) изменения статусного соотношения основных референтных групп. Другими словами, в то время как абсолютные позиции актора остаются стабильными, его относительный вес в общественной макросистеме может изменяться при усилении позиций прежних угнетаемых групп.

Учет фактора статусного стресса позволяет ввести в модель относительной депривации внешние эффекты, которые в ней не были предусмотрены. Функция полезности должна, таким образом, учитывать не только ожидаемые достижения актора, но также и ожидаемые достижения других акторов, объединенных в референтные группы. Существование взаимозависимых функций полезности (или внешних эффектов) имеет ключевое значение для понимания динамики политического протеста и насилия.

В целом, значимость методологии, постулирующей причинно-следственную связь между внешними факторами социально-политической ситуации (депривация), психологическими предрасположенностями (фрустрация) и актами агрессивного поведения (насилие), не сводится лишь к новым возможностям в формулировании ясных, эмпирически тестируемых гипотез. Эта идея наносит удар по традиционным представлениям об иррациональной и инстинктивной природе коллективного насильственного поведения. Увязывая внешние факторы (факторы среды) с актами насилия, мы предполагаем “рациональное” поведение некоторой доли участников и, соответственно, рациональное бихевиоральное объяснение этого поведения.

Значимым практически-политическим следствием такого методологического допущения является возможность воздействия на уровень коллективного насилия посредством изменения факторов внешней среды. Альтернативой такому предположению является унифицированная политика силовых репрессий в целях контроля над животными инстинктами, включая изоляцию “девиантных” личностей от “здоровой” части общества.

Однако, проблема состоит в том, что увязка депривации/фрустрации с агрессивным поведением сама по себе не обладает исчерпывающей объясняющей силой: в то время, как гипотеза “фрустрации-агрессии” вполне ясно объясняет почему люди обращаются к насилию, она не способна столь же определенно показать, почему они этого не делают.

Во-первых, гипотеза “фрустрации-агрессии” не охватывает другие значимые аспекты рационального принятия решений, а именно ожидания возможных выгод в будущем в противоположность страху потерять то, что имеешь в настоящем. Во-вторых, исследования в области логики коллективных действий выявили серьезные теоретические проблемы. Например, субъект, пребывающий в состоянии фрустрации в отношении существующей ситуации, может задаться разумным вопросом: зачем принимать участие в актах коллективного восстания, если в случае победы выгоды будут распределены между всеми членами группы независимо от индивидуальной степени участи? В этой ситуации, какие факторы могут побудить рационального субъекта рисковать своей собственностью, свободой и даже самой жизнью ради того, что может принести выгоды всем в случае успеха, но в то же время создаст проблемы, прежде всего, для непосредственных участников в случае провала? Ряд исследований выявили существование целого спектра альтернативных поведенческих реакций на ситуации фрустрации, в особенности глубокой и продолжительной фрустрации: смирение, зависимость, избежание, апатия и, наконец, агрессия.

Применение теории рационального выбора, в рамках которой используется предположение о максимизации индивидом ожидаемой чистой прибыли (т.е. разности выгод и издержек), обеспечивает плодотворный аналитический инструментарий для разрешения этих теоретических проблем. В основе данной теории лежит привнесение в политологические исследования методологических предпосылок относительно человеческого поведения, принятых в современной микроэкономической теории. Главные предпосылки таковы:

1) человек находится в ситуации, когда ему необходимо делать выбор между альтернативными направлениями приложения усилий и использования имеющихся у него ресурсов (в т.ч. времени);

2) этот выбор определяется двумя группами факторов: предпочтениями, характеризующими потребности и желания индивида, и ограничениями, харакетризующими его объективные возможности;

3) делая выбор, индивид руководствуется исключительно собственными предпочтениями, а не предпочтениями других людей (например, членов группы, к которой он принадлежит);

4) выбор индивида является рациональным в том смысле, что из известных вариантов им выбирается тот, который, по его мнению, лучше других отвечает его предпочтениям, т.е. ведет к максимизации имплицитной целевой функции индивида.

С точки зрения теории рационального выбора, участие в политическом насилии является для членов политической системы одним из способов добиться положительных изменений в своем статусе, материальном благосостоянии и т.д. Соответственно использование данного метода оказывается в прямой зависимости, с одной стороны, от наличия и привлекательности альтернативных путей достижения, стоящих перед людьми целей, а с другой стороны, от уровня издержек, которые обусловлены деятельностью государства по пресечению насильственной активности.

При этом важную роль играет различение выгод, которые индивид может получить от участия в актах политического насилия. Во-первых, выгоды могут иметь форму частных благ, которые поступают в полное распоряжение индивида и объем которых прямо зависит от затраченных им усилий. Такие частные блага могут иметь форму статусного капитала, связанного с ростом авторитета индивида в среде участников политического насилия или с занятием постов в официальных структурах в случае победы соответствующего оппозиционного движения. Частным благом является субъективное удовлетворение от участия в актах политического насилия. Такое удовлетворение может проистекать и от снятия фрустрации; благодаря этому модели, построенные на основе теории рационального выбора, могут инкорпорировать факторы, традиционно учитываемые в рамках фрустрационно-депривационного направления. Наконец, существует возможность присвоения участниками актов политического насилия имущества, принадлежащего другим гражданам и государству.

Во-вторых, выгоды могут иметь форму общественных (коллективных) благ. Их спецификой является то обстоятельство, что: пользование ими не может быть ограничено кругом лиц, которые непосредственно вносили вклад в их создание (критерий неисключаемости из потребления); при пользовании ими отдельным индивидом возможности пользования ими другими индивидами не снижаются (критерий неконкурентности потребления). В частности, общественное благо достается всем представителям данных групп, вне зависимости от того, участвовали ли они в борьбе за него, причем совместное пользование этими благами не снижает его полезности для отдельно взятого индивида (в отличие, например, от частного блага “занятие постов в официальных структурах”: если на данный пост назначен один из участников оппозиционного движения, другой участник данный пост занять не может). В связи с этим возникает известная в теории общественных благ “проблема безбилетника”: отдельный член группы может отказаться нести свою долю издержек борьбы за предоставление общественного блага (в данном случае - издержек, связанных с ведением насильственных действий), рассчитывая, что желаемый результат может быть достигнут усилиями других и ему удастся бесплатно воспользоваться плодами их деятельности. Иными словами, каждый индивид будет склонен рассматривать вклад своих коллег в борьбу за предоставление общественного блага в качестве субститута своего собственного вклада, что налагает ограничение на масштаб и интенсивность политического насилия, а значит, и на объем предоставления общественных благ (совокупный объем благ окажется ниже “группового оптимума”).

Удачной иллюстрацией анализа проблемы политического насилия в традициях теории рационального выбора служит вероятностная модель, предложенная известным исследователем Д.Гуптой (Gupta 1990; Gupta, Singh and Spague, 1993). Данная модель имеет следующий вид:



E(U) = -U(Yi) + U[Ф(Ygm + pYga)] - U(Rn) + pU(L) - (1-p)U(C) + U(Фx),

где U(Yi) - сумма полезности дохода от деятельности, не связанной с политическим насилием (данный доход индивид мог бы получить, если бы посвятил время, которое он предполагает потратить на участие в актах насилия, в “созидательных” целях - например, на производственную деятельность);



Ф - фактор идеологии, определяющий, в терминологии Д.Гупты, индивидуальное предпочтение индивидом коллективных благ по сравнению с частными;

U(Ygm) - ожидаемые выгоды индивида в случае победы оппозиционной квазигруппы, использующей средства политического насилия (выраженые в общественных благах);

U(Yga) - ожидаемые выгоды от непосредственного участия в актах политического насилия с целью содействия достижению целей оппозиционной квазигруппы (Д.Гупта отождествляет фактор Yga с объемом общественных благ, “для которых не выполняется критерий неисключаемости из потребления”, и относит сюда, в частности, выгоды в форме роста статусного капитала, которые выше были нами классифицированы - что более строго - как “частные блага”);

U(Rn) - ожидаемый объем выгод, которые индивид может получить в обмен на согласие не участвовать в актах политического насилия (связанные, например, с предоставлением правительством материальных и статусных “компенсаций” тем членам оппозиционных квазигрупп, которые ограничиваются конвенциональными формами протеста);

U(L) - выгоды, связанные с получением материальных частных благ в ходе насильственных действий;

U(C) - субъективные издержки, которые участник актов политического насилия понесет в случае его задержания и привлечения к ответственности за содеянное (издержки, налагаемые правительственными санкциями);

p - субъективно оцениваемая вероятность “удачного” участия в актах политического насилия (не сопряженного с несением издержек, налагаемых правительственными санкциями);

x - фактор, отражающий степень субъективного удовлетворения от участия в актах политического насилия (fun factor).

В том случае, если E(U)>0, имеет место превышение выгод над издержками, благодаря чему участие в актах политиического насилия оказывается привлекательным видом деятельности для рассматриваемого индивида; в противном случае - E(U)<0 - такое участие с его точки зрения не имеет смысла.

Таким образом, теория рационального выбора предлагает мощный инструментарий анализа проблем политического насилия.

Использование положений теории рационального выбора имеет большой потенциал в плане повышения объяснительных возможностей анализа феномена политического насилия в рамках альтернативных исследовательских направлений. В частности, включение в анализ фактора издержек позволяет продемонстрировать, почему индивид в состоянии фрустрации может не принимать участие в коллективных насильственных акциях. При этом учет идеологии позволяет концептуально анализировать рациональность актов самоотверженого и неэгоистического поведения.

Наконец, серьезной проблемой анализа феномена политического насилия, равно как и значимой практически-политической задачей, остается определение вероятности выбора индивидом тех или иных форм насильственных действий. В то время, как теория фрустрации-агрессии способна адекватно оценить вероятный масштаб насилия, она не способна определить его вероятную интенсивность, а именно: латентное насилие, символические антисистемные действия (“пропаганда делом”), террористические акты, массовые беспорядки, вооруженное восстание и пр.

Решение проблемы выбора форм насильственных действий различной интенсивности предполагает выявление взаимосвязи между факторами индивидуальной мотивации и структурными факторами. Такая попытка содержится в теоретической модели, разработанной в рамках настоящего исследовательского проекта, и излагаемой в следующих разделах отчета.

3. Микро-социологическая модель политического насилия

Комплексный подход к изучению ключевых феноменов и процессов политической стабильности требует проведения четкого различия между макро-социологическим уровнем взаимодействия общества и государства и микро-социологическим уровнем, на котором рассматривается поведение индивида.

Следует указать на два обстоятельства, определяющих ключевое место микро-аналитического подхода с точки зрения создания формальных моделей политической стабильности. Во-первых, макро-аналитические модели лишь тогда могут быть строгими и однозначно детерминированными, когда в их основе лежит анализ поведения отдельного индивида, реагирующего на изменение внешней среды (экономических и политических факторов) с учетом доминирующих в данном обществе социо-культурных ценностей и связанных с ними ограничений (например, типов поведения, признаваемых в этом обществе допустимыми). Во-вторых, гуманитарное направление социальной мысли, отражающее пост-современную перспективу развития человечества, отдает в триаде “личность - общество - государство” приоритет именно человеку как носителю основополагающих прав и свобод, с точки зрения соблюдения которых оцениваются как общественные явления, так и деятельность государства.

Суть микро-социологической модели политического насилия заключается в том, чтобы показать, каким образом индивидуальные решения и факторы, оказывающие на них влияние, детерминируют позицию индивида во всем спектре от поддержки политических властей, режима и общности до оппозиции им (схема 1).

Ключевое значение в ней имеет оценка индивидом экономических и политических факторов внешней среды, за состояние которых, ответствена существующая политическая система или ее отдельные элементы - политические власти, режим или общность. Предлагаемая модель, будучи инвариантной к конкретному механизму оценки, исходит из того, что одни люди - модернизированная часть общества - оценивают экономические и политические факторы с точки зрения их соответствия желаемому положению дел. К примеру, если фактический уровень душевого потребления превышает желаемый уровень, то современный индивид, являясь рациональным актором, дает положительную оценку данного параметра экономической среды, в противном же случае - отрицательную. Напротив, другая, традиционная часть населения, находясь под влиянием элитных групп, нередко игнорирует даже резкое ухудшение (улучшение) параметров внешней среды: чтобы изменить механизм оценки этими людьми состояния внешней среды необходимо изменение поведения элитных групп (проекты 1.4. и 1.5.)

Так или иначе положительная оценка экономической и политической ситуации обусловливает удовлетворенность конкретных лиц функционированием политических властей, режима и общности и обеспечивает прирост политической поддержки. Отрицательная же оценка приводит к ощущению неудовлетворенности или, по терминологии Т.Гурра, к “депривации”.

Характер влияния депривации на политическую стабильность зависит прежде всего от характера формирования индивидуальных поведенческих установок. С учетом изложенного в разделе 2 обзора теоретических подходов к изучению проблемы политического насилия, можно выделить два возможных варианта описания данного процесса. Один вариант связан с установками, которые формируются эмоционально - на основе переживания человеком сложившегося неблагоприятного положения. В этом случае у человека отсутствует четкое осмысление сложившейся ситуации и путей выхода из нее, путей преодоления депривации. Часть схемы, которую мы будем называть “эмоциональной”, следует классической для депривационной теории логической последовательности “депривация - фрустрация - агрессия - насилие”.



В другом же случае установки носят операциональный характер: человек не впадает в состояние фрустрации, напротив - у него возникает осознанное стремление к изменению ситуации путем воздействия на определенные элементы политической системы. В рамках “операциональной” ветви схемы у индивида присутствует понимание цели своего участия в политическом процессе; основу его поведения составляет рациональное сопоставление издержек политического участия и выгод, которые могут быть получены благодаря нему. Таким образом, методологические предпосылки, лежащие в основе концептуализации данной ветви схемы, полностью согласуется с положениями теории рационального выбора, применяемой к проблематике политического насилия.

Различение “эмоциональной” и “операциональной” ветвей схемы мы проводим в соответствии с выдвинутыми в разделе 1 утверждениями относительно роли индивидов в различных типах общества: “подданного”, “гражданина” и “личности”. Данная классификация “идеальных индивидуальных типов” очень близка к используемой в современной политической науке классификации индивидов в зависимости от характера их вовлеченности в политическую деятельность на “домоседов” (parochials), не имеющих практически никаких контактов с политической сферой, пассивных “субъектов” (subjects), воспринимающих политическую систему как данность и не предпринимающих самостоятельных попыток воздействовать на нее, и активных “участников” (participants), которые ориентированы на использование ресурсов политической системы с целью выражения собственного мнения и достижения желательных изменений. Считается, что в традиционных обществах соотношение между “домоседами”, “субъектами” и “участниками” составляет примерно 55/40/5, в “переходных” обществах (к которым можно отнести и Россию) - 30/60/10, в либеральных индустриальных обществах - 10/30/60 (Almond, 1974, ch.3).

Логично предположить, что операциональное формирование установок установок характерно прежде всего для “участников”. Само название данной категории индивидов предполагает, что они ориентированы на реализацию своих установок посредством политического участия. Очевидно, что политическое участие является неотъемлемым элементом “операционального” поведения индивида: ведь только оно позволяет индивиду удовлетворить свои базисные потребности.

Напротив, для “домоседов” и “субъектов” типичным является эмоциональное формирование установок, которые сами по себе не ориентированы на политическое действие. В контексте эмоциональной ветви схемы степень влияния фрустрации на политическое участие будет во многом зависеть от господствующей в обществе политической культуры. Если ей свойственен “подданический” (традиционный) тип политической культуры, т.е. отсутствуют - или слабо развиты - нормы выражения недовольства в форме политической оппозиции властям, режиму и общности, подавляющее число испытывающих фрустрацию лиц вообще не будут принимать участия в политической жизни, не выказывая ни поддержки, ни оппозиции по отношению к основным элементам политической системы. В этих условиях все “домоседы” и подавляющая часть “субъектов” будут составлять политически пассивное “болото”, а снятие фрустрации у данных категорий индивидов будет происходить либо в форме психологических реакций, либо в форме девиантного поведения, не носящего политической направленности (грубое обращение с членами семьи, алкоголизм, правонарушения и т.д.). Напротив, активистская политическая культура, свойственная современному обществу, ведет к выражению фрустрации, испытываемой “субъектами”, через политическое участие. Таким образом, политическое участие обеспечивает возможность снятия фрустрации непосредственно в той сфере, в которой она возникла (в политической сфере), не транслируя ее последствия в иные сферы человеческой деятельности.

В рамках данного исследования мы будем различать два типа политического участия: конвенциональное - в рамках сложившихся институтов и процедур гражданского общества - и неконвенциональное, - ориентированное на выход из общепринятых, конституционных рамок. В какой мере политическое участие, мотивированное фрустрацией и рациональным стремлением к изменению ситуации, будет ограничиваться исключительно конвенциональным характером? Это зависит от институциональных и структурных факторов конвенционального политического участия. К институциональным факторам относится наличие соответственных общественных и политических институтов, а также их “легитимность” - доверие к ним населения (Gurr, 1972: 107). Структурные факторы включают в себя эффективность функционирования организаций, направляющих политическую активность индивидов в конвенциональное русло - осуществляющих мобилизацию конвенциональной оппозиции. К их числу относятся политические партии, профсоюзы, объединения избирателей, а также иные структуры, защищающие интересы определенных социальных и экономических групп. Если институциональные и структурные факторы благоприятны, политическое участие примет форму конвенциональной оппозиции. В определенном смысле можно говорить о том, что институциональные и структурные факторы отражают степень развитости политической системы: чем эффективнее они проявляются, тем с большей вероятностью возникающие проблемы будут решены в рамках устойчивого политического процесса.

В том случае, если фрустрация не может быть снята, а стремление к изменению не может быть реализовано с помощью сложившихся институтов и процедур, фрустрация может перерасти в агрессию, а стремление к изменению ситуации - в установку на инструментальное насилие (Gamson, 1974). В том случае, если мобилизация на неконвенциональное политическое участие в форме насилия отсутствует, неконвенциональная оппозиция принимает характер латентного насилия. Если же такого рода мобилизация присутствует, имеет место коллективное политическое насилие. Его детерминантами являются структурные и институциональные факторы на стороне групп и организаций, ориентированных на неконвенциональное политическое участие, т.е. склонных к использованию неконвенциональных, в том числе насильственных средств борьбы за изменение властей, режима или общности.

Кроме этого, на такого рода мобилизацию влияют также структурные и институциональные факторы на стороне государства, поскольку политическое насилие создает непосредственную угрозу для его нормального функционирования и потому встречает противодействие в форме санкций. Санкции связаны с издержками для участников актов политического насилия, поэтому они снижают эффект деятельности структур и институтов неконвенциональной оппозиции.

Мобилизацию на политическое насилие следует считать ключевым фактором возникновения насильственной формы политического участия. Воздействие на него путем пресечения деятельности экстремистских организаций, информационного противодействия их пропаганде и т.д. является наиболее эффективным средством предотвращения и урегулирования внутреннего политического конфликта, поскольку при этом имеет место воздействие именно на тот сектор общественно-политической системы, который непосредственно ответственен за возникновения насилия. Иные пути уменьшения вероятности проявления политического насилия, например, совершенствование институциональных и структурных факторов конвенционального политического участия или ограниченное воздействие государства на экономические и политические факторы носят гораздо более косвенный характер и потому их эффект менее предсказуем.

В зависимости от характера возникновения политического насилия имеет смысл различать “деструктивное” насилие - вызванное фрустрацией коллективное насилие и “инструментальное” насилие, мотивированное стремлением к изменению сложившейся ситуации. Это обусловлено тем, что конкретные механизмы осуществления каждого типа насилия и, соответственно, инструменты его ограничения и регулирования являются достаточно специфическими, что необходимо принимать во внимание при комплексном изучения феномена политического насилия в контексте общей модели политической стабильности.

* * *

Таким образом, в рамках представленной модели феномен политического насилия описывается в рамках единой логической цепочки, выводящей из особенностей формирования установок на индивидуальном уровне общие закономерности формирования широких социальных категорий, объединяемых по критерию отношения к существующим властям, режиму и общности. Таких категорий можно выделить пять:



1) категория “сторонников”, оказывающих политическую поддержку властям, режиму и общности;

2) категория “безразличных”, не проявляющих интереса к политической деятельности и воздерживающихся от политического участия (“болото”);

3) категория “протестующих” - лиц, которые выражают свое отрицательное отношение к властям, режиму или общности в рамках конвенциональных форм политического участия и не ориентированных на использование политического насилия как средства реализации своих интересов (которые могут заключаться в преодолении фрустрации или достижения конкретных и рационально осознанных целей);

4) категория “потенциальных участников политического насилия” - лица, которые не удовлетворены возможностями реализации своих интересов в рамках конвенциональной политической оппозиции и готовы участвовать в насильственных действиях деструктивного или креативного толка, однако для этого отсутствуют необходимые структурные и институциональные предпосылки;

5) категория “участников политического насилия”, которые были мобилизованы оппозиционными группами и организациями, ориентированными на неконвенциональное политическое участие.

Благодаря этому микро-социологическая модель политической стабильности может рассматриваться не только как методологическая основа для уже построенных в рамках “САУКС: Россия” моделей политической поддержки и оппозиции, но и как самостоятельное аналитическое построение, нацеленное на их дополнение и конкретизацию. Данная модель позволяет исследовать феномены политической стабильности с учетом не только факторов внешней среды, влияющих на формирование позитивных или негативных установок, но и структурных и институциональных факторов конкретной политической системы, трансформирующие установки индивида в те или иные формы макро-социальной активности.

4. Механизм политического насилия

Как отмечал Р.Дарендорф, “во всякой ассоциации можно выделить две квази-группы (класса), объединяемые общими интересами. Направленность их интересов обусловлена включенностью во власть или исключенностью из власти. Из них рекрутируются группы интересов. Вырабатываются их программы, защищающие или бросающие вызов законно существующим структурам власти-авторитета" (Dahrendorf, 1957:184).

Группа, “исключенная из власти”, - это "оппозиция", которая представляет собой широкую квази-группу тех, чьи интересы, весьма разнообразные и несовпадающие, соединяются в едином требовании - изменения статус-кво во властных отношениях. Условием актуализации оппозиционных требований, приводящих к внутреннему политическому конфликту, является способность этой квази-группы к самоорганизации, что возможно только при наличии свободы объединений. В противном же случае, например в тоталитарных странах, недовольство существующими властными отношениями остается латентным (скрытым): в этих условиях любые возможные изменения политической системы приобретают непредсказуемый, неконтролируемый и насильственный характер.

Представляется целесообразным различать факторы, определяющие масштаб и интенсивность политического насилия. Под масштабом понимается широта охвата населения участием в актах политического насилия, а под интенсивностью - “тяжесть” этих актов: продолжительность, использование тех или иных инструментов насильственного воздействия, количество пострадавших - убитых и раненых.

Анализ факторов, оказывающих влияние на масштаб и интенсивность политического насилия, позволяет операционализировать концепцию политического насилия - построить ее формальные модели. Поскольку эти модели должны описывать как масштаб, так и интенсивность политического насилия, была избрана следующая методология моделирования:

1) вначале строится модель масштаба политического насилия при заданном уровне его интенсивности;

2) затем в рассмотрение вводятся факторы взаимодействия государства и общества, обусловливающие взаимосвязь между политическим насилием и правительственными санкциями, на основе чего строится модель интенсивности политического насилия.

4.1. Масштаб политического насилия

Масштаб политического насилия определяется, прежде всего, степенью возможности снятия недовольства в рамках конвенциональных форм политического участия, а также - в случае недостаточности последних - организационными способностями оппозиции придать своим выступлениям насильственный характер.

4.1.1. Система факторов, определяющих масштаб политического насилия

Среди факторов, определяющих масштаб политического насилия, можно выделить две группы - структурные и институциональные.

Структурные факторы, минимизирующие вероятность оппозиционного насилия, должны отражать способности оппозиционной группы к самоорганизации, степень структуризации оппозиции. Значимыми измерениями структурных факторов представляются:

1) наличие/отсутствие организованных структур оппозиции;

2) тип организованных структур;

3) абсолютный и относительный (% охвата) численный состав организованных структур.



Институциональные факторы выражаются в наличии в обществе тех или иных институтов, представляющих собой устойчивые организованные структуры или процедуры, специализированные на осуществлении значимых для всей макросистемы функций. Основными измерениями институциональных факторов выступают:

1) степень структурно-функциональной дифференциации, специализации оппозиционных организованных структур;

2) степень институциализации политического процесса в целом и в части оппозиционного участия.

Предлагаемая ниже Схема факторов, определяющих масштаб политического насилия, позволяет экспертным путем оценить степень реализации данных факторов, развивая этим методику оценки политической стабильности (проект 1.1.) в части, касающейся проблемы определения форм оппозиционной деятельности. В этой связи, следует обратить внимание на следующие аспекты Схемы:

1) в центре внимания находятся факторы, действующие со стороны общества, - определяющие характер политической конкуренции и вес оппозиционных групп в обществе и в представительных органах власти;

2) оцениваются как институциональные, так и структурные аспекты политического участия оппозиции: кто вступает в политическую конкуренцию и какие институциональные возможности для этого существуют;

3) индекс демократичности политической системы разлагается на основные составляющие - степень институциализации форм политического участия, степень институциализации процедур смены власти и степень преемственности институтов смены власти.
следующая страница >>