Приложение - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Приложение - страница №1/3

  1. ПРИЛОЖЕНИЕ

  2. Август ФОН КОЦЕБУ



НЕНАВИСТЬ К ЛЮДЯМ И РАСКАЯНИЕ

Комедия в пяти действиях




В первый раз представлена на Московском Публичном театре 25 апреля 1791 года.

Действующие лица:


ГРАФ ФОH ВИНTEРЗЕЕ

ГРАФИНЯ, жена его.

МАЙОР ФОН ДЕР ГОРСТ, графинин брат.

ЛОТТЕ, графинина горничная девушка.

ГРАФИНИН СЫН ОТ 4 ДО 5 ЛЕТ

БИТТЕРМАН, графский управитель в деревне.

ПЕТР, сын его.

    1. Г-ЖА МИЛЛЕР или ЭЙЛAЛИЯ


НЕИЗВЕСТНЫЙ

ФРАНЦ, слуга его.

ДВОЕ ДЕТЕЙ ОТ 4 ДО 5 ЛЕТ

CTАРИК.


ДЕЙСTBИE ПEPBОЕ.
Сельские виды. Вдали бедная хижина, которую прикрывает несколько дерев.

ЯВЛЕНИЕ I


ПЕТР.
ПETP (гоняется за бабочкою, которую, изловив шляпою, говорит). А, а! теперь попалась ты! Как же она хороша. И красна, и синя, и желта! (Втыкает ее на булавку и прикалывает к своей шляпе.) Вот так-то!.. лучше не вырвется. Кто что ни говори, а я, право, умный малый. Пусть батюшка мой завсегда величает меня глупым Петром. Пустое! Петр никак не глуп. Ну, кто, например, выдумает такую штуку? - Теперь я защеголял! Здешние крестьянские девки не налюбуются, когда увидят мою шляпу. - На батюшку не угодишь: ему кажется, будто я говорю то очень много, то очень мало; а ежели заговорю когда сам с собою, то он называет меня даже дураком. Я люблю говорить сам с собою, потому что понимаю себя лучше всех, да я же и не смеюсь никогда над самим собою. Я терпеть не могу этого поверья, чтоб насмехались надо мной. Однако ж когда Госпожа Миллер смеется надо мной, то нет нужды: она сжимает губки свои так умильно и так искусно, как будто бы, поевши сладкого, облизывается. (Хочет идти, опять возвращается.) Тьфу прах! Чуть было я не позабыл, зачем пришел сюда, - а то бы надо мной опять учали там смеяться. (Вынимает кошелек.) Госпожа Миллер велела мне отнести деньги к старику Товию и наказывала, чтоб я про это ни слова не говорил. Она и может понадеяться на меня. У меня не выторгуешь лишнего слова. Госпожа Миллер пригожа и очень прекрасна, только жаль, что глупа; потому что батюшка мой говорит, кто по-пустому тратит свои деньги, тот глупо делает; а кто дарит их всякому, того надо посадить в дом сумасшедших.

ЯВЛЕНИЕ II


НЕИЗВЕСТНЫЙ, ФРАНЦ и ПЕТР.
НЕИЗВЕСТНЫЙ (входит, поджав руки и повеся голову; увидев Петра, останавливается и рассматривает его с недоверчивостью. Петр стоит против него, разинув рот; наконец, сняв шляпу, делает глупый поклон и идет в хижину). Что за человек?

ФРАНЦ. Управительский сын.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Здешний?

ФРАНЦ. Так точно.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (помолчав). Ты заговорил было мне вчерась...

ФРАНЦ. О бедном крестьянине?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Да.

ФРАНЦ. Вы мне ничего на это не отвечали.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Говори теперь.

ФРАНЦ. Он беден.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. А почему ты это знаешь?

ФРАНЦ. Он сам мне сказывал.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (с горькою усмешкою). Развесь только уши, то они наскажут.

ФРАНЦ. Этот не обманывает

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Почему ты так думаешь?

ФРАНЦ. Это легче можно почувствовать, нежели пересказать.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Дурак!

ФРАНЦ. Чувствительный дурак лучше хладнокровного умника.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Вздор!

ФРАНЦ. За благодеяния бывают благодарны.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Неправда.

ФРАНЦ. И делают довольным более того, кто одолжает, нежели того, кто принимает.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Это правда.

ФРАНЦ. И вы человек благотворительный.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я?

ФРАНЦ. Не один уже раз я был этому свидетелем.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Благотворительный человек глупец.

ФРАНЦ. Напротив...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Люди не заслуживают, чтоб им делали добро.

ФРАНЦ. Правда, что большая часть...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Они притворствуют.

ФРАНЦ. Обманывают иногда.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. В глазах плачут.

ФРАНЦ. А позади смеются.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (злобно). О, человеческое племя!

ФРАНЦ. Но не все таковы.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Как не все?

ФРАНЦ. Например, этот крестьянин.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Разве он очень жаловался тебе на свое несчастие?

ФРАНЦ. Очень.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Кто истинно несчастлив, тот не жалуется. (Помолчав.) Однако расскажи, что ты от него слышал.

ФРАНЦ. У него один сын и был, и того взяли.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Кто?.. На что?

ФРАНЦ. В солдаты.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ой!

ФРАНЦ. Старик терпит крайнюю бедность, теперь болен и без всякой помощи.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я не могу этому помочь.

ФРАНЦ. Однако ж...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Чем?

ФРАНЦ. Деньгами: он выкупит своего сына.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я хочу сам видеть этого старика.

ФРАНЦ. Подите.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Но если он лжет?

ФРАНЦ. Нет, он не лжет.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. О! люди природные лжецы.

ФРАНЦ. Жалко, что вы так думаете!

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Где он? В хижине что ли?

ФРАНЦ. Там. (Неизвестный уходит в хижину.)

ЯВЛЕНИЕ III
ФРАНЦ (один). Господин добрый - только живучи с ним, разучишься и говорить. Господин честный, но я не могу его понять. Всякого человека ругает; но никакой бедный не отходит от дверей его без помощи. Целые три года, как я служу у него; но и до сих пор не знаю, кто он таков. - Ненавидит всех людей; но я голову свою прозакладую, что он не с тем рожден. Ненависть к людям у него в голове, а не в сердце.

ЯВЛЕНИЕ IV


ФРАНЦ, НЕИЗВЕСТНЫЙ и ПЕТР, выходя из хижины.
ПЕТР. Извольте вы идти наперед.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (про себя). Дурак!

ФРАНЦ. Что вы так скоро возвратились?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. А чего мне там делать?

ФРАНЦ. Разве вы не нашли того, что я вам сказывал?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я нашел там этого малого.

ФРАНЦ. Так он вам и помешал?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Он со стариком заодно. - Как бы они посмеялись надо мной, если б я из добродушия сделался опять дураком!

ФРАНЦ. Да почему ж?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. А что они там делали вместе?

ФРАНЦ (качая головой и усмехаясь). Мы это тотчас узнаем. (К Петру.) Молодец! что ты делал в той хижине?

ПЕТР. Что делал? - ничего.

ФРАНЦ. Однако ж ты за чем-нибудь да пришел же; ведь недаром там был?

ПЕТР. Как недаром? Право я там даром был; неужли за все станут платить? Когда Госпожа Миллер ласково на меня взглянет, то я рад бегать по-пустому и даром, хоть по уши в грязи.

ФРАНЦ. Так тебя Госпожа Миллер посылала?

ПЕТР. Не всем про это надо сказывать.

ФРАНЦ. Да для чего ж?

ПЕТР. Вот видишь ты, Госпожа Миллер сказала мне: Петруша! пожалуй, чтоб никто не приметил... (С великим удовольствием.) Петруша!.. пожалуй!.. хи-хи-хи! Мне это так весело, как будто бы пригожая девка меня щекотала.

ФРАНЦ. Коли про то не велено сказывать, мой друг, то будь молчалив.

ПЕТР. Я и так молчалив. Я сказал старику Товию, чтоб он и не думал, что Госпожа Миллер прислала ему деньги. Я в жизнь мою этого не выболтаю.

ФРАНЦ. Ты очень хорошо и сделал. - А сколько ты принес ему денег?

ПЕТР. Ведь я их не считал. Они были в зелененьком шелковом кошелечке; я думаю, что эти деньги выручила она за молоко и скопила в две недели.

ФРАНЦ. Как в две недели?

ПЕТР. Точно так. Вот видишь ты: две недели назад тому относил я ему также деньги, а там еще за неделю также относил. - Помнится это было в Воскресенье. - Точно. - Нет, это было в Понедельник. Только, как теперь помню, что в праздник, потому что на мне был праздничный кафтан.

ФРАНЦ. И все эти деньги были от Госпожи Миллер?

ПЕТР. Вот тебе на! да от кого ж? Мой батюшка не такой дурак; он говорит: свое должно беречь, а особливо летом никак не надо подавать милостыни; потому что Бог в это время посылает для пищи траву и всякие коренья, от которых человек с голоду не может умереть.

ФРАНЦ. То-то любезный батюшка!

ПЕТР. Однако ж Госпожа Миллер ни во что ставит батюшкины слова. Когда пред Рождеством дети у старой Саломаниды были в оспе. - Нет бишь, это было после Рождества...

ФРАНЦ. Все равно!

ПЕТР. Тогда Госпожа Миллер также хотела меня послать в деревню, то есть к старой Саломаниде; но я ей наотрез отказал, потому что была гололедица, и к ребятам нельзя было подступиться.

ФРАНЦ. Что ж сделала Госпожа Миллер?

ПЕТР. А вот что! Она сама туда пошла, ха! ха! ха! и чем-то пачкала там ребятишек.

ФРАНЦ. Чудная женщина!

ПЕТР. И впрямь она иногда бывает очень чудна. - Часто по целому дню плачет, как река льется, и сама не знает об чем. Мне и тут нет от нее покоя: коль она расплачется, то кусок нейдет в горло, и не хотя с нею же плачешь.

ФРАНЦ (к Неизвестному). Уверены ли вы теперь?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Избавь меня от этого враля.

ФРАНЦ. Прощай, Петруша!

ПЕТР. Ты уж хочешь уйти!

ФРАНЦ. Тебе пора: я думаю, что Госпожа Миллер ждет теперь от тебя ответа.

ПЕТР. И впрямь! какой же пострел!.. ты правду говоришь. (Снимает шляпу пред Неизвестным.) Прощайте, сударь. (Неизвестный кивает головою.)

ПЕТР (Францу вполголоса). Верно он сердит за то, что от меня ничего не выведал?

ФРАНЦ. Видно, что так.

ПЕТР. Да я ведь не болтун. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ V


НЕИЗВЕСТНЫЙ и ФРАНЦ.
ФРАНЦ. Что, сударь?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ну, что?

ФРАНЦ. Как вы ошиблись!

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Гм!

ФРАНЦ. Неужели сомневаетесь?

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я и слушать не хочу. Эта Госпожа Миллер... кто она такова? Для чего я везде об ней слышу? Куда я ни приду, то она уже там была.

ФРАНЦ. Вам бы должно было этому радоваться...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Радоваться?

ФРАНЦ. Что в свете есть еще добрые и благотворительные души.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Как же не так!

ФРАНЦ. Вам бы надлежало искать ее знакомства.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (с насмешкою). Не прикажешь ли на ней жениться?

ФРАНЦ. О! это бы не худо было для вас. Я ее видал несколько раз в саду; она прекрасная женщина.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Тем хуже: красота не что иное, как маска.

ФРАНЦ. В ней красота кажется зеркалом души. Напротив же она так благотворительна...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. О! пожалуй, не говори мне об ее благодеяниях; все эти женщины хотят блистать и прославляться: в городах прельщают они остроумием, в деревнях кажутся сердобольными или набожными... и все это одно лишь притворство.

ФРАНЦ. Какая до того нужда? лишь бы люди делали добро.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ах! нет, великая разница.

ФРАНЦ. По крайней мере, этому бедному старику...

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Теперь он может обойтися и без моей помощи.

ФРАНЦ. Это еще сомнительно.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Почему?

ФРАНЦ. В крайних его нуждах не оставляла его Госпожа Миллер; но могла ли она ему столько дать, чтоб выкупил он и подпору своей старости?..

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Молчи! я ничего ему не дам. - Ты что-то горячо за него вступаешься? Не хочешь ли с ним поделиться?

ФРАНЦ. Ах, сударь! - Вы ли это мне говорите?

НЕИЗВЕСТНЫЙ (одумавшись, подает ему руку). Прости меня.

ФРАНЦ (целует оную). Ах, сударь! видно, что с вами очень жестоко поступлено было прежде, нежели породилась в сердце вашем такая страшная ненависть к людям и такие ужасные подозрения о добродетели и честности.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ты отгадал. - Оставь меня в покое. (Кидается на скамью, вынимает из кармана Юнговы “Ночи” и читает.)

ФРАНЦ (про себя, рассматривая его). Опять принялся за чтение. Всякий день так бывает. Прекрасная природа не имеет для него никакой приманчивости, а жизнь никакой прелести. Я в три года ни однажды не видал, чтоб он когда-нибудь засмеялся. Что из этого будет? Он сам себя убивает! - Пусть бы он любил хотя какое животное, собачку, либо птичку какую... потому что человеку надобно хоть что-нибудь да любить на свете. Или пусть бы он разводил цветы, собирал бы бабочек... а то, кроме чтения, ничего не делает; когда ж заговорит, то ничего не услышишь от него, кроме проклятия на весь род человеческий.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (читает). “Оставя мечты, где дух мой блуждался бесчувствен в лабиринте воображения, пробуждаюсь я паки к разуму, сему светильнику, небесами в человеке возженному; и сколь точно нежнейшие любовники в условленный час приходят в назначенное место, столь же точно я беседую с моею горестию”. (Старик выходит.)

ФРАНЦ. Подлинно, что горесть может сделаться удовольствием для такого человека, которой привыкнет всегда грустить; только не знаю, не обманывается ли в таком случае разум.

ЯВЛЕНИЕ VI


СТАРИК, выходя из хижины, и ПРЕЖНИЕ.
СТАРИК. О! как это хорошо, когда после семи долгих недель выйдешь обогреться на солнце! Я так забылся от радости, что и не поблагодарил Господа Бога. (Складывает свою шапку между обеими руками, взирает на небо и молится. Неизвестный, опуская книгу, смотрит на него со вниманием.)

ФРАНЦ (к Неизвестному). Старик имел мало радости в жизни, но и за малое благодарит Бога.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Это оттого, что надежда все еще водит его на своих помочах.

ФРАНЦ. Тем лучше! надежда питает жизнь человеческую.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. И всех в свете немилосердно обманывает. (Старик, надев между тем опять шапку, приближается.)

ФРАНЦ. Здорово, старик! Бог тебя поднял?

СТАРИК. Воля Его святая. Бог и помощь той честной Госпожи на год на другой продлили мне жизнь.

ФРАНЦ. Однако ж мне кажется, что тебе недолго остается пожить на сем свете; ты уже очень стар.

СТАРИК. Да, уж осьмой десяток наступил; нельзя думать теперь о радостях.- Но зато есть еще другая жизнь.

ФРАНЦ. Тебе бы должно было негодовать на судьбу, которая почти из гроба опять возвращает тебя в свет. Несчастные смерть не почитают за зло.

СТАРИК. А почему я несчастлив? Разве я не пользуюсь, также как и вы, этим прекрасным утром? Слава Богу! теперь я опять на ногах. Поверь мне, сударь, что когда человек, выздоровевши, выйдет в первый раз на свежий воздух, то почитает себя в ту минуту счастливейшим творением на земли.

ФРАНЦ. Только очень скоро привыкает к этому счастию.

СТАРИК. Так; но не в мои уже лета. Под старость больше берегут свое здоровье; целых бутылок с вином уже не опоражнивают, но исподволь, так сказать, глотают последние капли. То же самое бываете и с радостию. Я подлинно в свете много пострадал и еще стражду, только умирать не хочу. Когда отец мой лет сорок тому назад скончался и оставил мне эту хижину, тогда я, будучи еще молод и здоров, взял за себя добрую и проворную бабу. Мы жили в достатке и прижили пятерых детей. Лет девять или десять я провел, благодаря Бога, спокойно и весело, как вдруг двое из детей моих померли один за другим. Я это вытерпел; наступил великий голод. Жена моя помогала мне честно его сносить. Но спустя четыре года Бог и ее взял; а потом от пятерых детей остался у меня только один сын. Подлинно, что это был удар за ударом. Я долго не мог оправиться, но время и Божия помощь облегчили тоску. Жизнь опять стала мне мила. Сын подрос и пособлял мне работать. А теперь и последнего взяли у меня. Воля Его святая! Жаль только, что я работать уж не могу, одряхлел. Если бы не Госпожа Миллер, то б пришлось мне умирать с голоду.

ФРАНЦ. И жизнь все-таки приятна для тебя?

СТАРИК. А для чего ж не так - когда есть еще в свете такое, что меня к нему привлекает? Разве нет у меня сына?

ФРАНЦ. Теперь Бог знает, увидишь ли ты его опять когда.

СТАРИК. Однако ж он еще жив.

ФРАНЦ. А может быть и умер.

СТАРИК. Умер! Если и так, то пока я точно о том не знаю, до тех пор он будет жить у меня в сердце. Эта мысль сберегает мою собственную жизнь. Ах, сударь! хотя бы сына моего и не стало, однако ж бы я неохотно умер; потому что вот еще моя хижина, в которой я родился и воспитан; вот еще старая липа, которая вместе со мною выросла. Почти стыдно сказать, у меня есть еще старая верная собака, которую я люблю.

ФРАНЦ. Собака!..

СТАРИК. Так, собака, смейся, как хочешь. Эта добросердечная Госпожа Миллер была однажды в этой хижине. Лишь она переступила через порог, то старая Фидель заворчала на нее. “Для чего ты не кинешь эту гадкую собаку, - сказала она мне, - когда тебе и самому нечем кормиться?” - “Ах, сударыня, - отвечал я ей, - если я ее кину, то кто ж будет тогда любить меня?”

ФРАНЦ (к Неизвестному). Не погневайтесь, милостивый государь, мне хотелось, чтоб вы все это услышали.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Я слышал.

ФРАНЦ. Вам должно взять пример с этого старика.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (помолчав, отдает ему книгу). На, отнеси в горницу и положи ее на столик. (Франц уходит.)

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Сколько тебе дала Госпожа Миллер?

СТАРИК. Ах! эта ангельская душа пожаловала мне так много, что я могу теперь запастись всем нужным для наступающей зимы.

НЕИЗВЕСТНЫЙ. Не больше?

СТАРИК. Да и на что мне больше? разве для того, чтоб выкупить моего Ивана. - Но может быть, что она и не в состоянии мне больше дать.

НЕИЗВЕСТНЫЙ (дает ему в руки полный кошелек). На, выкупи своего Ивана. (Сказав сие, поспешно удаляется.)

СТАРИК. Что это? (Открывает кошелек и видит его полон золотых денег.) Ах, Боже мой! (Снимает шапку, падает на колени и в безмолвии благодарит Бога.)

ЯВЛЕНИЕ VII


ФРАНЦ и СТАРИК.
СТАРИК (идучи к нему навстречу). Посмотри-ка! упование на Бога никого не постыдит. (Держа перед ним кошелек.) Вот щедрое Божие благословение!

ФРАНЦ. Но кто тебе это дал?

СТАРИК. Твой честный господин; да наградит его за то сам Бог.

ФРАНЦ. Чудный человек! Так для того-то он и отослал меня отсюда с книгою; ему не хотелось, чтоб кто-нибудь видел, как он делает добро.

СТАРИК. И даже не принял от меня благодарности. Он ушел прежде, нежели я мог опомниться.

ФРАНЦ. Он таков.

СТАРИК. Теперь, сударь, теперь я пойду так скоро, сколько дряхлые мои ноги могут мне позволить. Ах! приятный поход! - я иду выкупить моего Ивана. Как он обрадуется! В деревне есть у него на примете добрая девка. - Какая радость! какая радость! Боже! сколь Ты милосерд! Долголетние страдания не в силах истребить воспоминания прежних радостей, и одна веселая минута может выгнать из памяти горесть многих лет. - Я иду; перескажи радость мою своему господину; это будет для него приятнее моей благодарности. (Идучи.) Ах! для чего я не могу бежать, для чего не могу лететь. - (Вдруг останавливается.) Постой это будет не справедливо. Мой старый товарищ должен со мною же идти. Он со мною голодал и скучал, то и радоваться должен вместе. О! как вспрыгается Фидель, увидевши Ваню! (Уходит в хижину.)

ФРАНЦ (смотрит за ним вслед). Для чего я не богат! В эту минуту я завидую богатству. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ VIII
Театр переменяется и представляет комнату в замке.
ЭЙЛАЛИЯ (входит с письмом в руках). Это мне неприятно; я так привыкла уже к уединенной жизни. Правда, что спокойствие духа не всегда приобретается в уединении. Ах! совесть неразлучна с нами; ни монастыри, ни пустыни не могут скрыть от нее человека. Однако ж... здесь я свободно проливала слезы, и когда печаль снедала мое сердце, никто не видал расплаканных глаз моих, никто не досаждал мне вопросами, о чем я плачу. Я могла ходить здесь по долинам и лугам, и никто не видал, что совесть моя всюду гонялась за мной и не давала мне покою. - А теперь обязана я всякую минуту быть вместе с ними, разговаривать, в ясные дни прогуливаться, а в ненастье даже забавлять их. - Когда возьму в руки книгу, тотчас начнут они спрашивать: “что вы читаете? Расскажите, что в этой книге: или бросьте эту скучную книгу! к чему беспрестанно читать?” Ах! я бы желала, чтоб они целый век прожили в городе на своих балах и гуляньях, в клубах и в собраниях, и там бы друг на друга зевали, друг друга обманывали и осмеивали. - И будут нынче! (Смотря на письмо.) Ах! это для меня очень неприятно! Я не могу из письма точно понять, что значит приезд их в деревню; минутная ли то прихоть, или расположение на долгое время. Я даже опасаюсь последнего: тогда-то прощай мое уединение, которое столь часто возвращало спокойствие моему сердцу! Прощай, чтение! Пустое болтанье заступит твое место. Здесь, где восходящее солнце изображалось только в слезах моих, теперь будет поздравлять меня с утром охотничий рог и собачий вой. - Все это, однако ж, еще сносно для меня; но когда Графиня станет оказывать мне знаки своей привязанности и даже почтения, то я должна буду каждую минуту чувствовать, что того не заслуживаю. Тогда вдруг совесть начнет терзать меня. - Ах! если - одна мысль в трепет приводит! - если этот замок сделается всесветным сборищем, куда случайно вмешаться могут и некоторые из прежних моих знакомых! - сколь бедственно будет это для меня! хотя в целом свете всего только двое глаз, которых я должна страшиться.

ЯВЛЕНИЕ IX


ПЕТР и ЭЙЛАЛИЯ.
ПЕТР. Ну, вот и я!

ЭЙЛАЛИЯ. Ты уж и возвратился?

ПЕТР. Что, не проворен ли я? а я еще дорогою бабочку изловил, да с полчаса проболтал.

ЭЙЛАЛИЯ. Болтать я позволяю, только не проговариваться.

ПЕТР. Упаси Боже! нет, я сказал старому Товию, что ему в жизнь свою не удастся узнать, что деньги шли от вас.

ЭЙЛАЛИЯ. Прекрасно!

ПЕТР. А Францу, слуге того незнакомого, хи-хи-хи! я также приставил длинный нос.

ЭЙЛАЛИЯ. Совершенно ли выздоровел старый Товий?

ПЕТР. Кажется, что выздоровел; он хочет нынче в первой раз выйти на свежий воздух.

ЭЙЛАЛИЯ. Слава Богу! - (Про себя.) Не ребячусь ли я? Я радуюсь, как такой человек, который должен сто тысяч и которому удалось заплатить один только талер.

ПЕТР. Он сказал, что за все это должен вас благодарить, и хотел еще до обеда сам прибрести сюда и повалиться вам в ноги.

ЭЙЛАЛИЯ. Послушай, Петруша, не сделаешь ли ты мне еще одолжения?

ПЕТР. Вот тебе на! сто вместо одного, если только вы мне позволите на вас досыта насмотреться.

ЭЙЛАЛИЯ. Смотри себе, сколько хочешь, только когда придет старый Товий, не пускай его вверх. Скажи ему, будто мне недосуг; будто я больна; будто я сплю, или что-нибудь такое, что тебе угодно.

ПЕТР. Хорошо, хорошо; а если он не отвяжется от меня, то я цыкну на него дворовых собак.

ЭЙЛАЛИЯ. Эх! - с умом ли ты! не делай ему никакой обиды, прошу тебя, и даже не серди этого старика.

ПЕТР. Хорошо, хорошо, все будете исполнено по вашему приказанию! А то Султан добрая собака, Барбос также у какого-то деревенского пентюха все икры искусал.

ЯВЛЕНИЕ X


БИТТЕРМАН и ПРЕЖНИЕ.
БИТТЕРМАН. Здравствуйте, здравствуйте, любезная и прекрасная Госпожа Миллер! я сердечно радуюсь, что вижу вас в добром здоровье. Вы приказали позвать меня: чаятельно получили что-нибудь новенькое из столицы? - Так, там важные дела происходят, и я имею письма.

ЭЙЛАЛИЯ (усмехаясь). Что и говорить, дорогой Биттерман, ты с целым светом переписываешься.

БИТТЕРМАН (важно). По крайней мере, есть у меня верные корреспонденты и в Париже, и в Лондоне, и почти везде.

ЭЙЛАЛИЯ. Однако ж я сомневаюсь, чтоб ты знал, что будет нынче происходить в здешнем доме.

БИТТЕРМАН. Здесь в доме? важного ничего. Мы хотели нынче посеять ячмень, только погода кажется мне очень суха. Вчера получил я письма из Варшавы, там также мало дождя. Во всей Европе жалуются на это. Однако ж вы можете нынешний день несколько позабавиться; мы станем стричь овец.

ПЕТР. И яйца у черной наседки должны нынче вылупиться.

БИТТЕРМАН. Ш!!! молчи, дуралей!

ПЕТР. Вот тебе на! мне уже нельзя и рта разинуть. (Надевает шляпу и, нахмурясь, удаляется.)

ЭЙЛАЛИЯ. Наш Граф нынче сюда будет.

БИТТЕРМАН (выпялив глаза). Как? что?

ЭЙЛАЛИЯ. С Графинею и с шурином Майором фон Горстом.

БИТТЕРМАН. Не шутите ли вы?

ЭЙЛАЛИЯ. Ты знаешь, любезный Биттерман, что я не очень охотница шутить.

БИТТЕРМАН. Петр! - Боже мой! Его Высокографское Сиятельство сам своею высокою особою! - Петр! и милостивейшая и Сиятельнейшая Графиня! и Его Высокоблагородие Господин Майор будут все сюда! А здесь нет ничего в надлежащем порядке. Петр! Петр!

ПЕТР. Ну, что там опять?

БИТТЕРМАН. Созови поскорее людей; пошли в зверинец, чтоб отпустили на господскую кухню дикую козу. Скажи Лизе, чтоб вымела горницы и с зеркал стерла пыль, чтоб Ее Сиятельству Графине можно было смотреться. А повару вели скорей заколоть двух каплунов. Ивану вынуть из садка щуку. - Эй! постой!.. не забудь сказать Фридриху, чтоб напудрил воскресный мой парик. (Петр уходит.)

ЭЙЛАЛИЯ. Прежде всего велите выветрить постелю и выбить софы; вы знаете, что Граф любит покоиться.

БИТТЕРМАН. Все мигом будет сделано. - Ахти! как мне быть! там, в зеленой горнице насыпал я картофелю, которого не можно вскорости перетаскать.

ЭЙЛАЛИЯ. Да и не нужно.

БИТТЕРМАН. Боже мой! да где ж будет жить Господин Майор фон дер Горст?

ЭЙЛАЛИЯ. Очистите для него ту комнату, что подле лестницы; там ему будет хорошо.

БИТТЕРМАН. Но там, сударыня, прежде живал всегда домашний Секретарь Его Сиятельства, хотя он никогда нужен не был ему, потому что в целый год для Его Сиятельства едва случится написать два письма. - А! а! теперь я вздумал. Вы знаете тот домишко, который на конце зверинца? Мы Господина-то Секретаря туда спровадим.

ЭЙЛАЛИЯ. Ты позабыл Господин Биттерман, что там живет чужой человек.

БИТТЕРМАН. А что нам до этого нужды? Вон, да и только.

ЭЙЛАЛИЯ. Это будет несправедливо. Ты сам отвел ему это жилище, и я думаю, что он тебе хорошо платит.

БИТТЕРМАН. Он платит хорошо, и бедному управителю конечно нельзя пренебрегать такого дохода; но …

ЭЙЛАЛИЯ. Что ж такое?

БИТТЕРМАН. Но кто он таков, сам черт этого отгадать не может. Пострел бы его взял с его деньгами, когда он мучит меня за каждый грош.

ЭЙЛАЛИЯ. Он тебя мучит! да чем же?

БИТТЕРМАН. Недавно получил я из Испании письмо, в котором мне объявляют, что в здешних сторонах находится шпион, и по описанию -

ЭЙЛАЛИЯ (улыбаясь). Легко быть может, что Король Испанский, услышав о здешней превосходной овчарне, подослал сюда тайно перенять твое искусство. - Нет, Биттерман, пожалуй, оставь в покое этого неизвестного человека. Правда, что он мне никогда еще и в глаза не попадался, да и я не была так любопытна, чтоб его посмотреть; однако все, что о нем ни слышу, доказывает, что он такой человек, которого везде можно терпеть. - Он живет тихо и спокойно.

БИТТЕРМАН. Я об этом не спорю.

ЭЙЛАЛИЯ. Он скрытным образом делает много добра.

БИТТЕРМАН. Правда.

ЭЙЛАЛИЯ. Он не обидел здесь ниже ребенка.

БИТТЕРМАН. И то правда.

ЭЙЛАЛИЯ. Так чего ж ты от него хочешь?

БИТТЕРМАН. Мне хочется знать, кто он таков. Хоть бы он разговорился с кем-нибудь, чтобы можно было при случае из него кой-что выведать; а то когда со мною и столкнется в темной липовой алее, или внизу при ручье - тут любимое его гулянье, - то скажет лишь: “здравствуйте”, либо “прощайте”- только и слов от него. - Я два раза заговаривал: “нынче прекрасная погода”. - “Так”. - “Я вижу сударь, что вы прохаживаетесь”. - “Да!” - Черт бы его взял! он всякого из терпения выведет. А каков Господин, таков и слуга. Оба как будто в молчанки играют. О слуге я узнал только, что его зовут Францем.

ЭЙЛАЛИЯ. Ты слишком разгорячился, Господин Биттерман, и позабыл, что Графа с часу на час должно ожидать.

БИТТЕРМАН. Тьфу, прах! то-то, сударыня, долго ли до греха, когда не знаешь человека, кто он таков?

ЭЙЛАЛИЯ (смотря на часы). Уж девять часов. Если Граф убавил час от своего сна, то они скоро могут быть здесь. Пойду делать свое; а ты исполняй, что тебе надобно. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ XI


БИТТЕРМАН (один). Не заботься! я своё дело сделаю. - И она для меня также загадка; об ней также неизвестно, кто она такова. Госпожа Миллер! Госпожа Миллер! прости Господи, в свете есть много Госпож Миллер. Графиня наша три года тому, как навязала мне на шею эту Госпожу Миллер; но откуда она взялась, никто не знает; как с неба спала. - “Она будет иметь попечение в доме о внутреннем хозяйстве”, - сказала Графиня. Милосердый Боже! не похвально ли я исправлял около двадцати лет внутреннее и внешнее хозяйство? Правда, я становлюся стар, и должно об ней сказать, что она много трудится; но не у меня ль она все переняла? а как пришла сюда, то – Боже, прости мое согрешение! - не знала даже, что и холстину ткут изо льну, что сено делается из травы и что водку гонят из вина.
Конец первого действия.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
МАЙОР ФОН ДЕР ГОРСТ, которого вводит БИТТЕРМАН. ПЕТР во все сие явление служит эхом и обезьяною своего отца.
БИТТЕРМАН. Имею честь вашей Высокобаронской милости представить в моей низкой особе дворецкого Биттермана, который почитает счастливым тот час, когда ему приключилось счастье самолично узнать Высокобаронскую вашу милость, шурина Его Высокографского Сиятельства.

ПЕТР. ...Шурина Его Высокографского Сиятельства.

МАЙОР. О! это уже более, нежели слишком, Господин Биттерман. Я, как ты видишь, солдат, и не охотник ни до каких церемоний.

БИТТЕРМАН. Пожалуйте, просим не погневаться, милостивый государь, хотя мы и в деревне живем, однако ж умеем различать людей с людьми.

ПЕТР. ...Умеем различать людей с людьми.

МАЙОР. Добро, мы еще с тобою познакомимся; тебе должно знать, Господин Биттерман, что я, по крайней мере, два месяца стану помогать Графу проживать доходы здешнего поместья.

БИТТЕРМАН. Для чего, милостивый государь, не целые годы? Нашему брату это не в противность. Не хвастовски скажу, я столько сберег и накопил, что Его Высокографское Сиятельство ужаснется.

МАЙОР. Тем лучше! Скопидому надобен мот, а зять мой таков и есть; однако ж знаешь ли ты, что Граф оставил службу и думает проводить жизнь свою в Винтерзее?

БИТТЕРМАН. Что вы говорите! Нет, до ушей моих не дошло о том ни одного слова.

ПЕТР. И до моих также.

БИТТЕРМАН. Чудно! Теперь мы заживем, как водится.

ПЕТР. Заживем, как водится.

БИТТЕРМАН. Его Сиятельство получает каждую почту, как еще запомню, Гамбургские газеты и всякие журналы. Прошу не прогневаться, милостивый государь, я превеликий охотник до газет. Нет ли чего нового? что Турки? что Русские?

МАЙОР. То же, что и прежде.

БИТТЕРМАН. Ах, Высокомилостивый Барон! как жаль, что мне недосужно теперь поговорить с вами о важных в Европе происшествиях!

ПЕТР. И я сожалею.

БИТТЕРМАН. Ума не приложу, куда девалась Госпожа Миллер. Это такая женщина, которая умеет промолвить слово.

МАЙОР. Госпожа Миллер? кто такова эта Госпожа Миллер?

БИТТЕРМАН. Бог знает, кто она такова; я не могу вам точно сказать.

ПЕТР. И я также.

БИТТЕРМАН. Никто из моих корреспондентов не уведомил меня о том. Она здесь присматривает за экономиею. - Мне слышится лебединая ее поговорка. Я тотчас буду иметь честь к вам ее прислать.

МАЙОР. Не трудись, пожалуй.

БИТТЕРМАН. Что за труд! я вам, милостивый сударь... я вам всегда ваш усерднейший слуга. (Уходит со многими поклонами.)

ПЕТР (ворча то же сквозь зубы). Усерднейший слуга. (И делая ногами многие шарканья, также уходит.)

МАЙОР. Теперь они навяжут мне на шею какую-нибудь старуху, которая также станет меня мучить своими рассказами. - О, драгоценное терпение!

ЯВЛЕНИЕ II


ЭЙЛАЛИЯ и МАЙОР.
Эйлалия входит и очень учтиво кланяется
МАЙОР (отвечает ей тем же, и с некоторым замешательством говорит про себя). Нет, она не стара (взглядывает еще на нее), право нет!.. да и не дурна.

ЭЙЛАЛИЯ. Я радуюсь, милостивой государь, что вижу братца моей благодетельницы.

МАЙОР. А я счастливым себя почитаю, сударыня, что это название дает мне право на ваше знакомство.

ЭЙЛАЛИЯ (не отвечая ничем на сию учтивость). Конечно, прекрасное время выманило графа из города?

МАЙОР. Нет, сударыня, не то. Вы знаете, что для него все равно, ненастье или ведро, весна или зима, а только б в доме его царствовало вечно лето. Это значит, чтоб всегда была с ним добрая его жена, два-три веселых приятелей и сытный стол.

ЭЙЛАЛИЯ. Граф любви достойный последователь Эпикуру; всегда весел и каждою минутою своей жизни умеет наслаждаться. - Надо сказать, что Граф любимец счастия не столько по знатности своей и по богатству, а более по здоровому и веселому своему сложению. Больные нервы и медленно обращающаяся кровь могли б сделать Графа несчастным и в самых объятиях любви достойной вашей сестрицы.

МАЙОР (час от часу в большее приходит удивление). Очень справедливо сударыня. - Изнеженный мой зять кажется, что еще более хочет чувствовать и утвердить свое счастие. Он оставил службу, чтоб жить совершенно по своей воле.

ЭЙЛАЛИЯ (несколько шутливо). Это продлит жизнь его.

МАЙОР. Я 6оюсь только, чтоб уединение не сделалось ему, наконец, в тягость.

ЭЙЛАЛИЯ. А я, сударь, думаю, что уединение во всяком человеке с невинным сердцем увеличивает каждое в жизни удовольствие.

МАЙОР. В первый раз я слышу такую похвалу уединению из прекрасных уст.

ЭЙЛАЛИЯ. Вы мне делаете честь на счет моего пола.

МАЙОР. Но давно ли здешнее уединение обладает столь любви достойною защитницею?

ЭЙЛАЛИЯ. Я живу здесь около трех лет.

МАЙОР. И будто никогда не имели ни малого желания быть в городе и в толпе людей.

ЭЙЛАЛИЯ. Не имела, сударь.

МАЙОР. Это знак или весьма суровой, или благовоспитанной души; но стоит только на вас взглянуть, чтобы узнать, к которым из них вы принадлежите.

ЭЙЛАЛИЯ (со вздохом). Может быть, есть еще и третий случай.

МАЙОР. Не спорю, сударыня. - Не желая обидеть ваш пол, скажу вам откровенно, что женщины всегда казались мне не столько сотворенными для уединения, как мужчины. У нас бывает множество упражнений, тысяча рассеяний, которых вы не имеете.

ЭЙЛАЛИЯ. Смею ли спросить, какие?

МАЙОР. Мы ездим верхом, бываем на охоте, играем, читаем, пишем письма и даже быть можем отчасти сочинителями.

ЭЙЛАЛИЯ. Благородную охоту и еще благороднейшую игру я вам, бесспорно, предоставляю; но не думаю, чтоб вы чрез что-нибудь у нас выиграли.

МАЙОР. Я 6ы желал, сударыня, для этого быть целой день свидетелем ваших упражнений.

ЭЙЛАЛИЯ. О, сударь! вы не можете себе представить, как быстро летит время, когда сохраняем мы единообразие вроде нашей жизни. День за днем; утро за утром; смотришь уже и суббота... и воскресенье. - Когда в ясное утро велю я себе вынесть кофе на двор и сяду на траве, тогда приятный образ повсюду оживляющегося упражнения и деятельности беспрестанно около меня возобновляется: выгоняют скотину, крестьяне идут на работу, и, проходя мимо, желают мне веселого и доброго утра. - Все животворится, движется и радуется. - Пробывши два часа свидетельницею столь усладительного зрелища, приступаю я к своим упражнениям. - Глядь, и полдень тотчас. Ввечеру прохаживаюсь из саду в зверинец, из зверинца на луг; сама кормлю птиц, поливаю свои цветы, набираю ягоды, рву с дерев вишни, или смотрю на крестьянских робят, как они играют.

МАЙОР. Все это летние увеселения. Но зимой! зимой!

ЭЙЛАЛИЯ. Зима имеет свои приятности. Когда на дворе подымется метель и бьет в окны снег то не весело ли, севши перед камином, увеселять и питать душу чтением, в ожидании, пока солнце весною опять покажется с такою же теплотою? Иногда играю я на клавикордах Моцартовы сонаты, или пою про себя Паизиелловы арии.

МАЙОР. Счастлив, кто может так хорошо расположить свои упражнения!

ЭЙЛАЛИЯ. А городская жизнь, Боже мой! с какою алчностью поглощает она драгоценное время! Там должна я нынче ехать в гости, завтра принимать тягостные посещения, готовить себе наряды, заботиться, тратиться. В деревне этого никто не спросит; для здешних жителей я всегда по моде одета.

МАЙОР. Однако ж как не захотеть иногда видеть людей?

ЭЙЛАЛИЯ. Разве мне этого недостает? Ах, сударь! я вижу людей, которые имеют вид здоровее и веселее городских ваших скелетов; а притом я имею, кроме Господина Биттермана и Петра, еще совсем особливую компанию, которая меня иногда сердечно увеселяет. Это жены здешних крестьян. Зимою по вечерам приходят они ко мне прясть; я сажусь между ими, они со мною разговаривают и подают мне разные наставления об льне и коноплях, о молоке, масле и о подобном тому. - Эти добрые души все меня любят, потому что я всегда у них требую совета; а чрез то не только не чувствуют они унижения, да еще и почитают себя за важных людей.

МАЙОР. Подлинно так, сударыня! если кто в свете умеет высасывать из каждого цветка мед, так это вы. (Эйлалия испускает непроизвольный вздох.)

ЯВЛЕНИЕ III


ПЕТР и ПРЕЖНИЕ, вскоре потом СТАРИК.
ПЕТР. Что мне с ним делать? Я не мог его удержать; он уже на лестнице.

ЭЙЛАЛИЯ. Кто?

ПЕТР. Старик Товий; если бы вы давича приказали мне спустить на него Султана, то бы он у меня и ног не утащил. (Уходит.)

СТАРИК (врываясь в двери). Мне надобно... пустите меня, ради Бога, пустите.

ЭЙЛАЛИЯ (в великом замешательстве). Мне теперь недосуг, старичок. Ты видишь, что я не одна.

СТАРИК. Ах! этот господин простит мне.

МАЙОР. Чего ты хочешь?

СТАРИК. Я хочу благодарить. Благодеяния тягостны, когда не допускают сказать, что их чувствуешь.

ЭЙЛАЛИЯ. Завтра, любезный старичок, завтра.

МАЙОР. Оставьте скромность свою, сударыня! позвольте ему облегчить свое сердце, да и меня не лишите удовольствия быть свидетелем такого явления, которое даст мне знать внятнее вашего разговора, сколь благородно препровождаете вы свое время. - Говори, старик, говори!

СТАРИК. О когда б каждое слово мое могло испросить вам Божие благословение! - Я лежал в своей хижине, всеми покинут, лихорадка беспрестанно меня мучила, ветер свистал сквозь щели развалившегося моего жилища, и дождь ливмя лил в перебитые окна. Тогда мне нечем было даже ног обернуть; одна только любимая моя собака меня согревала и не отходила прочь. Но скоро не осталось у меня куска хлеба и для верного сотоварища старости моей. Ах! тогда явились вы мне в виде Ангела. Утешительный и приятный ваш голос подействовал надо мною несравненно сильнее ваших лекарств, сильнее ваших супов, которые вы мне ежедневно присылали, и вина, которым вы меня укрепляли. Я выздоровел, и нынче в первой раз на солнце принес Господу Богу благодарение, а теперь пришел к вам, сударыня. Позвольте мне омочить слезами благодетельную вашу руку! позвольте мне обнять ваши колена! (Хочет упасть, но Эйлалия не допускает.) Для вас Бог благословил мою старость. Чужестранный господин, который там близ меня живет, пожаловал мне нынче кошелек золота, чтоб я выкупил своего Ивана. Я теперь иду в город, и выкуплю на эти деньги своего Ваню; он приведет мне добрую невестку; и, может быть, я доживу еще до тех пор, что стану нянчить на своих руках внуков моих. - Как весело будет для вас, когда вы пройдете мимо моей счастливой хижины! - Тогда вы сами себе скажите: вот это мое дело!

ЭЙЛАЛИЯ (упрашивая его). Перестань, старичок, пожалуй, перестань.

СТАРИК. Так, я перестану для этого, что не могу сказать всего того, что чувствует мое сердце; на нем начертаны ваши милости. Сам Бог это видит, и да наградит Он вас за то. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ IV


ЭЙЛАЛИЯ и МАЙОР.
ЭЙЛАЛИЯ (потупив глаза, сражается с замешательством, пристойным в таком положении доброй душе. Майор стоит против нее и кидает на нее от времени до времени взоры, в которых изображается нежность и удивление. Эйлалия старается завесть другой разговор). Мне удивительно, что Граф до сих пор не едет.

МАЙОР. Он, сударыня, любит покойно ездить, а при том и дорога не очень хороша. Его медленность доставила мне такой разговор, которого я никогда не забуду.

ЭЙЛАЛИЯ (улыбаясь). И! сударь, к чему так обижать людей!

МАЙОР. Почему я обижаю их?

ЭЙЛАЛИЯ. Потому что будто такие явления редко видите.

МАЙОР. Действительно, сударыня, вы это угадали. - И я нынче - признаюсь - совсем не 6ыл приготовлен к такому знакомству, как ваше. - Я чувствую в себе великое удивление. - Когда Биттерман сказал мне ваше имя - то кто бы подумал, что под таким обычайным именем -

ЭЙЛАЛИЯ (скоро речь его перерывая). Была скрыта не совсем обыкновенная женщина? (Шутя.) Я вам советую читать того писателя, который сказал, что доброго человека без имени должно выше ценить, нежели глупца, которого древность простирается за несколько сот лет. - Извините, сударь, что я начинаю слишком вольно говорить: женщины очень легко заговариваются.

МАЙОР. И умеют очень искусно переменять разговоры. Кажется, что речь была об вашем имени.

ЭЙЛАЛИЯ (шутя). Оно никогда не будет славнее теперешнего.

МАЙОР. Извините меня в моем любопытстве. Вы были - (боязливо) или и теперь замужем?

ЭЙЛАЛИЯ (вдруг после веселого положения принимает на себя печальную важность и отвечает горестно). Так, сударь, я была замужем...

МАЙОР (любопытство которого всегда остается в границах строжайшей благопристойности). Но теперь... вдова? -

ЭЙЛАЛИЯ. Оставьте этот разговор. В человеческом сердце есть такие струны, до которых если дотронешься, то отдается иногда очень печальный расстроенный тон. Сделайте милость. -

МАЙОР. Понимаю. (Молчит с почтением.)

ЭЙЛАЛИЯ (помолчав, старается привесть себя в прежнее положение). Право, поучиться было у господина Биттермана его ухваткам. Нет ли, сударь, в столице чего нового?

МАЙОР. Ничего важного. Впрочем, мне неизвестно, что вам нужно знать: с кем вы там знакомы?

ЭЙЛАЛИЯ. Я? - ни с кем.

МАЙОР. Так вы не здесь родились?

ЭЙЛАЛИЯ. Нет, сударь, не здесь.

МАЙОР. Смею ли спросить, какая поднебесная...

ЭЙЛАЛИЯ. Была столь счастлива, что произвела меня на свет? - Я немка, сударь; священная Римская Империя мое отечество.

МАЙОР. Подлинно, что вы все умеете скрывать, кроме ваших достоинств.

ЭЙЛАЛИЯ. В этом должны вы извинить женское тщеславие.

ЯВЛЕНИЕ V


БИТТЕРМАН и ПЕТР опрометью отворяют двери. Входит ГРАФ и ГРАФИНЯ, держа за руку маленького своего сын
ГРАФ. Насилу мы доехали. Что это за дорога! - Госпожа Миллер! вы теперь видите во мне инвалида, который впредь ни под каким знамем служить не хочет, кроме вашего. (Обнимает ее.)

ЭЙЛАЛИЯ. Мое знамя уединение.

ГРАФ. И на всех сторонах развевают купидончики.

ГРАФИНЯ (между тем также обнимает дружески Эйлалию, которая ей равномерными отвечает ласками). Ты позабыл, любезный муженек, что я здесь; пожалуй, не очень обнимай ее при мне.

ГРАФ. Тьфу, пропасть! Что ж ты думаешь, чем хуже я твоего щеголеватого братца? Он заездил пегую мою четверню до полусмерти, чтоб только несколькими минутами ранее сюда залететь.

МАЙОР. Ежели бы я знал прежде все приятности здешнего пребывания, то бы подлинно поспешил.

ГРАФИНЯ (к Эйлалии). Не правда ли, что мой Вильгельм очень вырос?

ЭЙЛАЛИЯ. Милое дитя! (Приседает к нему, и вдруг глубокая задумчивость является на лице ее.)

ГРАФ. Ну, Биттерман! я думаю, что ты постарался о хорошем обеде.

БИТТЕРМАН. Сколько возможно было в такой скорости... (Граф дает снять с себя сюртук; между тем Майор отводит Графиню в сторону.)

МАЙОР. Скажи пожалуй, сестрица, какую драгоценность скрыла ты в своей деревне?

ГРАФИНЯ. Ха! ха! ха! Господин ненавистник женщин! поймали тебя.

МАЙОР. Сделай милость, отвечай!

ГРАФИНЯ. Изволь, ее зовут Миллер.

МАЙОР. Это я знаю; но -

ГРАФИНЯ. Но более и я не знаю.

МАЙОР. Шутки в сторону! я бы желал знать -

ГРАФИНЯ. Шутки в сторону, братец! я желала бы, чтобы ты теперь оставил меня в покое. (Громко.) Боже мой! Сколько мне дела! а особливо надобно поскорей переодеться; того и смотри, что кто-нибудь из соседних дворян приедет поздравлять с приездом. - Пойдем, Вильгельм, со мною. Прощай покамест, госпожа Миллер! (Уходит с сыном.)

МАЙОР (про себя). Я в странном положении. (Хочет выйти.)

ГРАФ. Куда, брат, куда?

МАЙОР. В свою комнату.

ГРАФ. Останься! пойдем пока до обеда прогуляться в зверинец.

МАЙОР. Извините. - У меня в голове прогуливается так много мыслей, что я не в состоянии теперь думать ни о какой другой прогулке. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ VI


ГРАФ, БИТТЕРМАН, ПЕТР и ЭЙЛАЛИЯ.
ГРАФ (раскидывается в креслах. Эйлалия стоит в стороне, вынимает недовязанный чулок и отирает по времени свои слезы). Что, Биттерман, ты все еще также глуп?

БИТТЕРМАН. Ко всенижайшим услугам Вашего Высокографского Сиятельства.

ГРАФ. Я думаю, что у нас с тобою будет очень много шуток?

БИТТЕРМАН. Воля Вашего Высокографского Сиятельства.

ГРАФ (указывая на Петра). А это что за повеса?

БИТТЕРМАН. С почтением доложить честь имею, это мой родной сын, по имени Петр. (Петр шаркает ногами.)

ГРАФ. Эк он шаркает! - Ну что у вас здесь делается?

БИТТЕРМАН. Все хорошо. Я, не хвастаясь, могу сказать, что работал как лошадь.

ГРАФ. Для чего не так как осел?

БИТТЕРМАН. Или как осел, когда угодно так Вашему Высокографскому Сиятельству. - Травы в нынешнем году очень хороши, а рожь повредил червь.

ГРАФ. Водятся ли здесь дичь? есть ли зайцы?

БИТТЕРМАН. Дичины премножество, а зайцев хоть не трави.

ГРАФ. Да охотник ли ты?

БИТТЕРМАН. Прежде сего был охотник; но года с четыре тому назад, как приключилось мне несчастье застрелить вдруг троих дворовых гусей, которые мне показались бабами птицами, то с тех пор и за ружье уж не принимался. Петр мой стреляет иногда воробьев.

ПЕТР. Я стреляю воробьев.

БИТТЕРМАН. Я сделал для Вашего Высокографского Сиятельства неподалеку прекрасную потешку. Извольте посмотреть, как я убрал зверинец; вы его не узнаете. Я сделал пустыньку и лабиринт, обелиск и развалины старого разбойничьего замка, и все экономно, все с бережливейшею бережливостью. Хи-хи-хи! там я, например, построил чрез речку Китайский мостик. Как вы думаете, Ваше Сиятельство, из чего я это построил? Хи-хи-хи! из старого развалившегося курятника.

ГРАФ. Может быть, все это из гнилого лесу. И мост еще цел?

БИТТЕРМАН. Он стоит ничем невредим.

ГРАФ (вставая). Ну посмотрим, что у тебя там за великолепие. Между тем вели стол накрывать.

БИТТЕРМАН. Стол уже приготовлен; я буду иметь честь проводить Ваше Высокографское Сиятельство с нижайшим почтением.

ПЕТР. И я буду иметь честь...

ГРАФ (отходя). Вы так прилежно вяжете, сударыня, как будто бы все пропитание свое получали от чулок. (Уходит с Биттерманом и Петром.)

ЭЙЛАЛИЯ (одна). Что так сильно меня потревожило? Сердце обливается кровью, слезы льются. Мне казалось, что я преодолела тоску свою, и, по крайней мере, получила наружную веселость, которая некогда была мне так свойственна. Вид Графского дитяти тяжко, тяжко поразил меня, когда Графиня назвала его Вильгельмом. Ах! она не знала, что пронзила сердце мое раскаленным кинжалом - у меня есть также Вильгельм! Я думаю, что теперь он также вырос, как и сын ее, если он еще жив… Ах, если он жив еще! кто знает? может быть, что он уже давно и с Амалией предстоит пред лицом Божьим и вопиет против меня! - На что терзаешь ты меня, мучительное воображение? на что заставляешь раздаваться в ушах моих беспомощному их стенанию? на что представляешь мне бедных малюточек, борющихся с ядовитою корью и оспою, с засохшим языком, жаждущих питья, которое подает им рука наемника, а может быть и отказывает? - Ах! они оставлены своею бесчеловечною матерью! (Горько плачет.) Какое бедное и презренное я творение! и это ужаснейшее чувствование возбудилось во мне только нынче! Лишь ныне, когда личина столь нужна для меня!

ЯВЛЕНИЕ VIII


ЛОТТЕ и ЭЙЛАЛИЯ.
ЛОТТЕ (входит, бранясь в дверях). Да!.. так!.. очень кстати, не лучше ли в конюшне? - Ваша услужница, Госпожа Миллер. Я требую себе такой комнаты, которая бы прилична была для порядочной женщины.

ЭЙЛАЛИЯ. Я думаю, что для вас опростали очень хороший покоец!

ЛОТТЕ. Хороший покоец! Очень хорош, назади, подле лестницы. Мне там от ходьбы не дадут глаз сомкнуть.

ЭЙЛАЛИЯ (кротко). Я сама жила там целый год.

ЛОТТЕ. Право? Ну, так я советую вам опять туда ж перебраться. Позволь сказать, сударыня, между людьми есть великая разница; кто к чему смолоду привык. Покойный мой батюшка был придворный лейб-кучер, а иные Бог знает, откуда взялись. Я думала было, что вы свою комнату мне уступите.

ЭЙЛАЛИЯ. С охотою, если прикажет Графиня.

ЛОТТЕ. Если прикажет Графиня? вот тебе на! Кто станет докучать знатным господам о таких безделицах? Я велю свой сундук туда отнесть, куда мне надобно.

ЭЙЛАЛИЯ. Вы это можете сделать, только не в мою горницу.

ЛОТТЕ. В вашу горницу, сударыня!

ЭЙЛАЛИЯ. Ключ от нее теперь у меня в кармане.

ЛОТТЕ. Так пожалуйте его мне.

ЭЙЛАЛИЯ. Если прикажет Графиня, то в минуту отдам.

ЛОТТЕ. Провал бы все побрал! Из чего я бьюсь? что за радость жить здесь между курами и гусями?

ЯВЛЕНИЕ IX


ПЕТР и ПРЕЖНИЕ.
ПЕТР (вбегает вдруг, запыхавшись). Ах, Боже мой! ах, Боже мой!

ЭЙЛАЛИЯ. Что такое?

ПЕТР. Милостивый наш Граф упал в воду! Его Сиятельство изволил захлебнуться.

ЛОТТЕ (вместе). Кто? что?

ПЕТР. Милостивый наш Граф -

ЭЙЛАЛИЯ. Захлебнулся?

ПЕТР. Так.

ЭЙЛАЛИЯ. И умер?

ПЕТР. Нет, он не умер.

ЭЙЛАЛИЯ. Ну, так сделай милость, не кричи и не испугай Графини.

ПЕТР (изо всей мочи). Мне не кричать? Ах, батюшки! как мне не кричать? - Со всего его Сиятельства течет вода, как с лягавой собаки!

ЯВЛЕНИЕ X


ГРАФИНЯ, МАЙОР вбегают с разных сторон и ПРЕЖНИЕ.
ГРАФИНЯ. Что такое?

МАЙОР. Что за крик?

ЭЙЛАЛИЯ. Не пугайтесь, сударыня. Я думаю, что ничего не значащее приключение. Граф подошел очень близко к воде и обмочил себе несколько ноги.

ПЕТР. Как пить не ноги? Он и с головою окунулся в воду.

ГРАФИНЯ. Боже мой!

МАЙОР. Я спешу.

ЭЙЛАЛИЯ. Останьтесь здесь, сударь, а вы, Графиня, успокойтесь! Как бы то ни было, по крайней мере, Графа спасли. Не правда ли, Петр?

ПЕТР. Так, Его Сиятельство не мертв, но весьма мокр.

ГРАФИНЯ. Говори, дружок, говори!

МАЙОР. Расскажи все, что ты знаешь!

ПЕТР. С начала до конца?

ГРАФИНЯ. Так, так, только поскорее.

ПЕТР. Ну вот: мы все трое были здесь в горнице: я, мой батюшка и Граф.

ЭЙЛАЛИЯ. Мне кажется, что Петр таким образом и до вечера не окончит своей повести. Коротко сказать, они были здесь в горнице и пошли провожать Графа.

ПЕТР. Так.

ЭЙЛАЛИЯ. В зверинец.

ПЕТР. Так.

ЭЙЛАЛИЯ. И там осматривали все …

ПЕТР. Точно так! да почему вы знаете все это?

ЭЙЛАЛИЯ. Ну, что далее случилось?

ПЕТР. То-то, вот тут и запятая. Мы пошли вниз к ручью и пришли к Китайскому мосту, который мой батюшка построил из старого курятника. Граф взошел на мост и сказал, что очень приятно смотреть, как река извивается там сквозь кустарники; облокотился немножко о перильцы; перильцы вдруг рухнули, и его Сиятельство бултых в воду.

ЭЙЛАЛИЯ. Однако ж ведь вы тотчас его вытащили.

ПЕТР. Я не вытаскивал.

ЭЙЛАЛИЯ. Так отец твой?

ПЕТР. Батюшка также не вытаскивал.

ЭЙЛАЛИЯ. Неужли ж вы его так и оставили?

ПЕТР. Нет, мы учали оба кричать изо всей мочи. Я думаю, что слышно было по всей деревне, как мы закричали.

ЭЙЛАЛИЯ. И тогда прибежали на помощь.

ПЕТР. Тогда прибежал тот господин, чужестранец что ли он какой, который живет там подле старого Товия, и который никогда не говорит ни слова. Это черт знает что за человек! вмиг соскочил в воду, учал нырять как утка, схватил Его Сиятельство за волосы и вытащил на берег.

ГРАФИНЯ. Награди Боже этого человека!

МАЙОР. Да где ж теперь они остались?

ПЕТР. Они идут вверх по аллее.

ЭЙЛАЛИЯ. И чужестранец с ними?

ПЕТР. Как бы не так! он от них убежал. Граф лишь опомнился, то хотел было его поблагодарить, но его ни тут-то было, уж и след простыл.

ЯВЛЕНИЕ XI
ГРАФ, БИТТЕРМАН и ПРЕЖНИЕ.
ГРАФИНЯ (встречая своего супруга, бросается обнимать его). Ах! мой любезный!

ГРАФ (не допуская до себя). Не подходите близко! ведь вы видите, что я весь мокрехонек.

ГРАФИНЯ. Ради Бога, перемени поскорей платье.

ГРАФ. Хорошо. Но успокойся. Опасности никакой нет. Я человек служивый, не в первый раз попал в воду. Однако бы худо было, когда б не подоспел этот великодушный чужестранец. - Кто он таков, знает ли кто его? Биттерман насказал мне об нем такую чепуху...

ЭЙЛАЛИЯ. Бог знает, что это за человек! Несколько месяцев тому, как он приехал сюда и нанял у Биттермана маленькой домик на конце зверинца. Он живет там уединенно; не только ни с кем не знается, но даже и не говорит ни с кем: я его видела раза с два издали. Сгорбясь и потупив глаза, ходит он взад и вперед и от всякого удаляется, но скрытным образом делает много добра.

ГРАФ. Лотте! поди к нему и попроси его, чтоб он пожаловал ко мне отужинать. Слышишь ли ты? чтоб пришел сюда, как в дом своего друга.

ГРАФИНЯ. Ты забываешь, что тебе надобно переодеться....

ГРАФ. Тотчас, тотчас.

ГРАФИНЯ. И принять хотя магнезии.

ГРАФ. Что мне в твоей магнезии? рюмку малаги, так и все пойдет своим чередом. - Послушай, Биттерман! я должен сказать, что голос у тебя самый звонкий: как ты заревел, то и под водою даже слышно было.

БИТТЕРМАН. Я всегда готов служить Вашему Высокографскому Сиятельству.

ГРАФ. Только с Китайским своим мостом убирайся ты к черту. (Уходит.)

ГРАФИНЯ. Пойдем, братец, уговорим его, чтоб он принял что-нибудь. У вас, верно, есть магнезия, Госпожа Миллер?

ЭЙЛАЛИЯ. В минуту. (Вынимая свои ключи, уходит. Графиня и Майор следуют за Графом.)

ЯВЛЕНИЕ XII
БИТТЕРМАН, ПЕТР и ЛОТТЕ.
ЛОТТЕ. Ха! ха! ха! - бедненький Биттерман! тебя немножко побранили.

БИТТЕРМАН. Милосердый Боже! Высокоблагородная сударыня! ведь хочется все экономно распорядить, да и знатные господа сами это любят.

ЛОТТЕ. Правда. Однако ж не должно строить мостов из гнилого лесу.

БИТТЕРМАН. Он не так чтобы очень гнил был, да Его Сиятельство несколько грузен телом.

ЛОТТЕ. Но для чего ж ты сам не соскочил в воду, чтоб спасти Графа?

БИТТЕРМАН. Боже избави! я бы тут же с ним, как ключ ко дну. Нет, я не сунусь туда, где не до меня дело; а сверх того у меня было в кармане преважное письмо; оно бы так измокло, чтоб и прочесть было нельзя; письмо из Испании от Кавалера - как бишь его зовут? (Вынимает письмо и тотчас его опять кладет.) Вы, верно, подумаете, что это неправда. Это письмо очень важно. (Петр вытаскивает у отца потихоньку из кармана то самое письмо.) Свет удивится, когда о том пронесется молва, и ни одному человеку не придет на мысль, что старый Биттерман также в том участвовал.

ЛОТТЕ. Подлинно придет ли кому в голову...

БИТТЕРМАН. Однако ж мне надобно приказать, чтоб починили Китайский мост; не вздумается ли и Графине -

ЛОТТЕ (смеясь). Также окунуться в воду?

БИТТЕРМАН. Никак, никак. - Мы его укрепим. Покорный ваш слуга, высокоименитая сударыня!

ЛОТТЕ (гордо). Ваша услужница!

Биттерман уходит

ПЕТР (развертывает письмо). Вот-те письмо из Испании! Его писал двоюродный мой брат.

ЛОТТЕ. Двоюродный твой брат? а кто он таков?

ПЕТР. Неужли вы его не знаете! - портной.

ЛОТТЕ. Твой двоюродной брат портной ... ха! ха! ха! а мой батюшка был лейб-кучер. (Уходит.)

ПЕТР. Ну, что ж! ведь и он был также не знатный человек! Но зачем мой батюшка говорит, что будто письмо это пришло из Испании? - Гм! гм! что ему от того прибыли? Я право не знаю. (Уходит.)


Конец второго действия.
следующая страница >>