Постнеклассическая наука и постмодернистская культура - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Образовательная программа творческого и научно-технического развития... 1 394.95kb.
Юность, наука, культура 1 92.85kb.
Викторина. Геральдика это: а наука о печатях; б наука о монетах; 1 15.83kb.
Полезные Интернет-ресурсы для 1 43.03kb.
Кафедра гуманитарного образования и социологии 1 14.41kb.
Н. Н. Покровская Еврейская культура культура книги, культура знания 1 104.62kb.
Школа. Образовательная область «физическая культура». Культура Тела... 1 33.03kb.
Гражданская культура подход к изучению политической культуры (II) 1 278.48kb.
Музей идей, проектов и их воплощений. Культура, наука, технология 1 558.29kb.
Рефераты : Культура Эстонии. Культура Западной Европы Культура США... 1 13.73kb.
Русская культура, наука и образование XVII вв 1 72.5kb.
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы 10 4366.8kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Постнеклассическая наука и постмодернистская культура - страница №1/4



КАЗАХСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени АЛЬ-ФАРАБИ


Факультет философии и политологии
Кафедра философии и методологии социального познания

Тема: Постнеклассическая наука и постмодернистская культура.

Научный руководитель:

к.филос. н., доц.

КарабаеваА.Г.

Выполнила: маг. 2 курса

ФФиП КазНУ

имени аль-Фараби Сатбаева И. М.


Алматы 2006.

Содержание:

Введение – 3


Глава 1. Постнеклассический образ науки и мышления. - 7
1. 1. Развитие постнеклассического типа научной рациональности. – 7
1. 2. Культура постмодерна: наука и информационные технологии, проблемы демаркации науки и ненауки. – 23

1. 3. Предмет познания и изменение понимания субъекта в постнеклассической философии. – 35


Глава 2. Творчество Умберто Эко: синтез науки и искусства в культуре постмодерна. – 48
2. 1. Научно-критическая деятельность У. Эко. – 48
2. 1. а. Критика У. Эко: средневековая эстетика, литературоведение и массовая культура. – 48
2. 1. б. Семиотический анализ и критика структурализма У. Эко. – 64
2. 2. Художественное творчество У. Эко как искусство постмодернизма. - 76

Заключение – 114


Список литературы – 118


Введение.
В современную эпоху подвергся значительным изменениям образ философии, науки и знания, трансформируются формы и методы, посредством которых наука осмысливает природу и общество, меняются взаимоотношения науки с другими формами общественного сознания. Революционные сдвиги в общественном бытии поставили перед философией ряд проблем, потребовавших преодоления и переосмысления традиционных вопросов о природе мышления, об антропологическом факторе, о границах и критериях познания. Развитие философии, науки и современного мира в целом устремлено к разнообразию и плюрализму, а в самой философии, а также в методологии науки осознана необходимость новой парадигмы.

Неклассическая ситуация нарастала от периферии – то есть от намечаемых проблемами науки и практики границ – к центру, к средоточению мировоззренческих и методологических форм, сконцентрированных вокруг классических философских образцов.

Овладение неклассической ситуацией становилось возможным при условии изменения режима работы классических философских образцов. Условие это, однако, под давлением мощной критической массы заметно упрощалось и трактовалось в плане отказа от образцов как методологических и мировоззренческих норм. Классические образцы утратили свою привилегированную позицию, перешли на положение рядовых средств человеческой деятельности, они поступили в полное распоряжение тех индивидуальных субъектов, чье поведение они раннее регулировали и направляли. Обобщенный образ человека, возвышающийся прежде над конкретным бытием людей, превращался в одну из методологических форм для решения некоторых частных задач познания и практики. Теперь уже отдельный субъект, самостоятельно определяя ориентиры поведения, моделируя различные взаимодействия, приспосабливал классические схемы к реализации своих индивидуальных проектов. По мере того, как сокращалось поприще действия классических образцов, все более широкой становилась зона проявления человеческой субъективности. В плане философском и культурном происходит изменение статуса субъективности. Субъективность освобождается от гносеологических оценок. Сдвиг в проявлении человеческой субъективности фиксируется первоначально психологическими исследованиями. Психология фактически «реабилитировала» субъективность, сместила фокус интересов с характеристик познавательных возможностей человека к трактовке внерациональных сфер его бытия.

Необходимость учета многих процессов, на разных уровнях становится актуальной для анализа уровня постнеклассической философии, связанной с разнообразными реконструкциями. В плане культурном и философском изменение статуса субъективности до середины ХХ столетия оценивалось в соответствии с классическими образцами, то есть негативно – как наступление субъективизма, иррационализма, нигилизма. В связи с этим и пространство культуры представлялось все более фрагментированным, лишающимся своих устойчивых измерений и соответствий. С этой точки зрения и поле общества виделось совокупностью взаимодействий разных субъектов, удерживаемых от произвола только жесткими структурами социальности. Примерно со второй четверти ХХ в. вопрос о субъективности вступает в «резонанс» с проблемой поиска собственно человеческих ресурсов развития общества.

В классической ситуации подчеркивалась привилегия объективности (и объектности), ее значение, необходимость считаться с ней и ей соответствовать, «меротворческая» функция, по сути оставались в ведении субъекта. В постнеклассической ситуации, когда, казалось бы, образцы объекта окончательно утеряны, именно способ бытия объекта становится важнейшим фактором определения моделей, выстраивающих взаимодействие с ним. Учет этого фактора оказывается существенным моментом воспроизводства самого субъекта, его сохранения и конструирования. Субъект в этой ситуации не может быть ни абстрактным, ни монолитным; его идентичность подтверждается постоянно возобновляемой способностью вырабатывать и воспроизводить модели взаимодействия. Образ «Другого» первоначально антропоморфен и персоналогичен; модели взаимодействия с «Другим» поэтому характеризуются в соответствии с представлением о межличностном общении людей; достаточно вспомнить первые попытки обоснования методологии гуманитарного познания, «наук о духе», процедуры понимания. Но продолжение этих попыток приводит постепенно к убеждению, что для понимания Другого недостаточно личностного сочувствия, со-понимания, со-действия: задача в том и состоит, что необходимо выйти за рамки имеющихся личностных, субъективных, субъектных представлений и понятий, преобразовать и переформулировать их, чтобы определить продуктивный порядок взаимодействия.

Для философии (и для обыденного сознания) осмысление этой ситуации дается с трудом. Прежде всего, видимо, потому приходится преодолевать не столько логико-методологические сложности, сколько трудности морально-психологического характера: по сути, необходимо сделать нормой практику перехода за рамки личностного опыта, за пределы индивидной субъективности. Преодоление этих личностно-психологических барьеров, скрыто присутствовавших в философско-методологической работе, фактически означает наступление постнеклассического этапа и оформление постнеклассического типа философствования. Трудности и сложности этой транзитивной ситуации, естественно, выражаются прежде всего через реакции, фиксирующие недостаточность индивидно-психологических форм для работы философствующего субъекта. Поэтому трактовка преодоления этих форм часто перерастает в тезисы о разрушении или уничтожении субъекта, об исчезновении автора, о дегуманизации философии и т. д. Аналогичным образом многомерность «другого», «неклассичность» объектов и способов их фиксации порождают идеи распада объективности и уничтожения реальности. За этим следует осознание трудности методологической работы, сопряженной с конструированием новой формы субъективности, с определением режима схем взаимодействия, с техникой реконструирования объективных ситуаций и форм их освоения.

Преодолеваются не столько логико-методологические проблемы, сколько проблемы перехода за пределы субъективности. Наступивший постнеклассический этап и оформившийся постнеклассический тип философствования часто перерастают в тезисы о разрушении субъекта, дегуманизации философии и т. п.; осознается трудность методологической работы, сопряженной с конструированием новой формы субъективности.

Постнеклассическая философия и наука не дают однозначной интерпретации мира, строят релятивистские картины. Культурная ситуация современности продемонстрировала неоднозначность кризиса философского сознания. Новые эталоны подвели к изменению в интерпретации стиля мышления в науке, понимания специфики осмысливаемого опыта динамики историко-философской традиции, типов рациональности, категориального аппарата современной философии, моделирования универсума, понимания когнитивных процедур, моделирования социальных процессов. Постнеклассический период философии и науки требует обновления образцов понимания и характеристик мышления. Новые рефлексивные подходы характеризуют и научное мышление. Научная рациональность постнеклассического типа означает радикально новую постановку вопроса о сущности механизмов и пределов воздействия человека на природу. Эволюция постнеклассической философии изменяет представление о когнитивной рациональности. Развитие семантического вектора приводит к парадигмальному сдвигу в интерпретации субъекта. На сегодняшний день в истории постнеклассической философии выделяют своего рода классический (деконструктивистский) период в отличие от современного периода развития постнеклассики, что нашло отражение в изменении понимания мышления, науки, социальной сферы, проблемы человека.



Актуальность выбранной темы связана с динамическими процессами в области философии, науки, культуры и процессов мышления, а также необходимостью его переосмысливания. Взаимообусловленность и взаимосвязь постнеклассической науки и постмодернистской культуры, а также научной маргинальности и постмодернистской плюральности представлена в творчестве крупнейшего итальянского ученого-семиотика, медиевиста и писателя Умберто Эко, исследование его творчества в целом в данном контексте не было достаточно разработано в нашей стране.

Целью исследования является анализ постнеклассического образа науки и мышления, а также постмодернистского синтеза науки и искусства на примере творчества У. Эко. Цель исследования будет достигнута путем решения следующих задач:

- Анализа характерных особенностей постнеклассического этапа развития философии, определение истоков и природы феномена постнеклассики.

- Введения в проблемный контекст современной философии через уяснение актуальных проблем постнеклассического этапа философствования, отражение важнейших подходов современной философии и науки.

- Всестороннего исследования в области семиологии, эстетики, этики, литературоведения, а также художественного творчества У. Эко как крупнейшего представителя постмодернизма.

- Синтеза полученных данных исследования, выведения общих характеристик и закономерностей развития постнеклассической науки и постмодернистской культуры.

При проведении данного исследования были использованы следующие методы:

- метод герменевтической интерпретации текстов;

- компаративный метод;

- метод анализа;

- метод синтеза.



Глава 1. Постнеклассический образ науки и мышления.


    1. Постнеклассический тип научной рациональности.


Постнеклассика буквально означает посленеклассика, то есть состояние научной рациональности в период после господства неклассического типа рациональности. Возникнув как реакция на последнюю (которая, в свою очередь, появилась как реакция на кризис классической рациональности), постнеклассика, тем не менее свои истоки берет от нее. Развитие неклассического типа научной рациональности условно можно отнести к первой половине ХХ века, а постнеклассического типа - к концу ХХ - началу XXI века. Для неклассической рациональности характерна идея относительности объекта к средствам и операциям деятельности, экспликация этих средств и операций выступает условием получения истинного знания об объекте. Образцом реализации этого подхода явилась квантово-релятивистская физика. Постнеклассическая рациональность учитывает соотнесенность знаний об объекте не только со средствами, но и ценностно-целевыми структурами деятельности, предполагая экспликацию внутринаучных ценностей и их соотнесение с социальными целями и ценностями. Появление каждого нового типа не устраняет предыдущего, но ограничивает поле его деятельности. Каждый из них расширяет поле исследуемых объектов.

Переход классического типа научной рациональности к неклассическому типу, по словам В. В. Ильина, означает «несоизмеримо большее, нежели включение в наукооборот постоянных «с» и «h», разграничивающих масштабы природы как предметы освоения и предыдущего и последующего знания. Неклассику от классики отделяет пропасть, мировоззренческий, общекультурный барьер, несовместимость качества мысли» /1, 69/. Автор образно сравнивает замещение неклассикой классики с природным катаклизмом, схождением неклассической лавины на традицию, в результате чего происходит крушение последней, и возведение на ее обломках «причудливого, неведомого нам типа ментальности» /1, 69/. С целью демонстрации этого В. В. Ильин обращает наше внимание на исходные стилеобразующие слагаемые неклассики, для чего в множестве содержательно инспирировавших ее факторов в качестве доминант обособляет следующие идейные линии: психоанализ, психологизм, феноменологию, персонализм, анархизм и волюнтаризм, прагматизм, полифундаментальность, интегратизм, холизм, антисозерцательность, релятивизм, дополнительность, когерентность, нелинейность, симметрию, топосы, утрату наглядности, поворот от бытия к становлению, интертеорию, модернизм, синергизм, появление вычислительной науки. Остановимся подробнее на трех последних составляющих неклассики, так как они представляют наибольший интерес в контексте нашего исследования.

Итак, модернизм для перспектив неклассики значим подчеркнутостью отхода от наглядности, духом эпатажа, борьбой с устоявшимся, склонностью к допущению новых типов рациональности, опорой на условность, экспериментаторство. Идейные силовые линии модерна и неклассики совпадают буквально: интенции на ревизию вечных истин, релятивизацию стандартов, экзистенциализацию ситуаций, увязывание истины с субъективным взглядом на мир, признание уникальности личностного видения, самоценности избранных систем отчета (неопределенность, локальность, моментализм), отрицание зеркальности, прямолинейности вектора от реальности к ее изображению и пониманию: идея самовыражения – обусловленная новыми задачами индивида установка не на внешний, а на внутренний мир (роль субъекта в познании, акцент объективно-идеальных ракурсов знания); сюрреализация действительности – сращение реального и нереального в ее (действительности) изобразительных реконструкциях.

Синергизм. Классическая наука, уделявшая основное внимание устойчивости, порядку, однородности и равновесию, изучала главным образом замкнутые системы и линейные соотношения, в которых малый сигнал на входе вызывает равномерно во всей области определения малый отклик на выходе. Такими замкнутыми системами являются некоторые части Вселенной, но они в лучшем случае составляют лишь малую долю физической Вселенной. Большинство же систем открыты – они обмениваются энергией и веществом (можно было бы добавить: и информацией) с окружающей средой. К числу открытых систем принадлежат биологические и социальные системы, а это означает, что любая попытка понять их в рамках механистической модели заведомо обречена на провал.

Кроме того, открытый характер подавляющего большинства систем во Вселенной наводит на мысль о том, что реальность отнюдь не является ареной, на которой господствует порядок, стабильность и равновесие: главенствующую роль в окружающем нас мире играют неустойчивость и неравновесность.

Если воспользоваться терминологией И. Пригожина (лауреата Нобелевской премии в 1977г. за вклад в развитие термодинамики неравновесных процессов), то можно сказать, что все системы содержат подсистемы, которые непрестанно флуктуируют. Иногда отдельная флуктуация или комбинация флуктуаций может стать (в результате положительной обратной связи) настолько сильной, что существовавшая прежде организация не выдерживает и разрушается. В этот переломный момент (называемый особой точкой или точкой бифуркации) принципиально невозможно предсказать, в каком направлении будет происходить дальнейшее развитие: станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный и более высокий уровень упорядоченности или организации, называемой диссипативной структурой. (Физические и химические структуры такого рода получили название диссипативных потому, что для их поддержания требуется больше энергии, чем для поддержания более простых структур, на смену которым они приходят).

Один из острых ключевых моментов, развернувшихся вокруг понятия диссипативной структуры, связан с тем, что И. Пригожин подчеркивает возможность спонтанного возникновения порядка и организации из беспорядка и хаоса в результате процесса самоорганизации.

Чтобы понять суть этой чрезвычайно плодотворной идеи, необходимо прежде всего провести различие между системами равновесными, слабо неравновесными и сильно неравновесными.

Представим себе некое племя, находящееся на чрезвычайно низкой ступени развития. Если уровни рождаемости и смертности сбалансированы, то численность племени остается неизменной. Располагая достаточно обильными источниками пищи и других ресурсов, такое племя входит в качестве неотъемлемой составной части в локальную систему экологического равновесия. Теперь допустим, что уровень рождаемости повысился. Небольшое преобладание рождаемости над смертностью не оказало бы заметного влияния на судьбу племени. Вся система перешла бы в состояние, близкое к равновесному.

Но представим себе, что уровень рождаемости резко возрос. Тогда система оказалась бы сдвинутой в состояние, далекое от равновесия, и на первый план выступили бы нелинейные отношения. Находясь в таком состоянии, системы ведут себя весьма необычно. Они становятся чрезвычайно чувствительными к внешним воздействиям. Слабые сигналы на входе системы могут порождать значительные отклики и иногда приводить к неожиданным эффектам. Система в целом может перестраиваться так, что ее поведение кажется нам непредсказуемым.

В дополнении к сказанному нельзя не упомянуть еще об одном открытии. Представим себе, что в ходе химической реакции или какого-то другого процесса вырабатывается фермент, присутствие которого стимулирует производство его самого. Специалисты по вычислительной математике и технике говорят в таких случаях о петле положительной обратной связи. В химии аналогичное явление принято называть автокатализом. В неорганической химии автокаталитические реакции встречаются редко, но, как показали исследования по молекулярной биологии, петли положительной обратной связи (вместе с ингибиторной, или отрицательной, обратной связью и более сложными процессами взаимного катализа) составляют саму основу жизни. Именно такие процессы позволяют объяснить, каким образом совершается переход от крохотных комочков ДНК к сложным живым организмам.

Обобщая, можно утверждать, что в состояниях, далеких от равновесия, очень слабые возмущения, или флуктуации, могут усиливаться до гигантских волн, разрушающих сложившуюся структуру, а это проливает свет на всевозможные процессы качественного или резкого (не постепенного, не эволюционного) изменения. Факты, обнаруженные и понятые в результате изучения сильно неравновесных состояний и нелинейных процессов, в сочетании с достаточно сложными системами, наделенными обратными связями, привели к созданию совершенно нового подхода, позволяющего установить связь фундаментальных наук с «периферийными» науками о жизни и, возможно, даже понять некоторые социальные процессы.

По утверждению О. Тоффлера, «Факты, о которых идет речь, имеют не меньшее, если не большее, значение для социальных, экономических или политических реальностей. Такие слова, как «революция», «экономический кризис», «технологический сдвиг» и «сдвиг парадигмы», приобретают новые оттенки, когда мы начинаем мыслить о соответствующих понятиях в терминах флуктуаций, положительных обратных связей, диссипативных структур, бифуркаций и прочих элементов концептуального лексикона школы Пригожина» /2, 20/.



Появление вычислительной науки (Computer Science). Моделирование поведения больших сложных систем в экстремальных ситуациях (волновые коллапсы, турбулентность) компьютерными методами по сути размывает традиционные границы эспериментальных и концептуальных исследований. Возникает нетрадиционный синтетический тип разработческой деятельности, именуемый машинной имитацией. Главными последствиями этого являются:

  1. удаление от натурного эксперимента;

  2. фактический переход на трудно воспроизводимый однократный, одноразовый эксперимент;

  3. обострение проблемы выявления систематической ошибки в эксперименте; становится трудно реализовать обычную практику описания экспериментальных процедур.

Понятие самоорганизации предполагает существенно личностный, диалоговый способ мышления – открытый будущему, развивающийся во времени необратимый коммуникативный процесс. Подобный диалог представляет собой искусство, которое не может быть целиком и полностью описано средствами формальной логики, сколь бы развитой и совершенной она не была. В этом диалоге нет готовых ответов на задаваемые вопросы, как нет и окончательного перечня самих вопросов. Каждая из вовлеченных в такой диалог сторон не является только спрашивающей или только отвечающей. Так что организация подобного диалога, а – это одна из основных задач практики использования современных ЭВМ в любых сложных, комплексных, междисциплинарных исследованиях, - с необходимостью предполагает единство формальных и неформальных методов мышления, единство логики и творческой интуиции. Отсюда и личностный аспект диалога.

Таким образом, можно судить о неклассике как о весьма цельном, однородном пласте духовности, подготовленном глубокими идейными процессами на рубеже XIX – первой четверти ХХ века. Неклассика обнаруживает себя на «границах» философии и науки, когда классические теории познания сталкиваются с объектами, не укладывающимися в привычные познавательные формы. Так, категориальный аппарат классического механицизма, рассматривающего лишь простые системы, при появлении в качестве объекта изучения больших систем оказался неадекватным для их объяснения и требовал корректив. Для описания простых систем достаточно полагать, что суммарные свойства их частей исчерпывающе определяют свойства целого. Часть внутри целого и вне целого обладает одними и теми же свойствами, связи между элементами подчиняются лапласовской причинности, пространство и время предстают как нечто внешнее по отношению к таким системам, состояния их движения никак не влияют на характеристики пространства и времени.

Все эти категориальные смыслы составляли своеобразную матрицу описания механических систем. Именно они выступали образцами малых (простых) систем. В технике - это машины и механизмы эпохи первой промышленной революции и последующей индустриализации: паровая машина, двигатель внутреннего сгорания, автомобиль, различные станки и т. п. В науке – объекты, исследуемые механикой. Показательно, что образ часов – простой механической системы – был доминирующим в науке XVII – XVIII вв. и даже первой половины XIX столетия. Мир устроен как часы, которые однажды завел Бог, а дальше они идут по законам механики. Категориальная сетка описания малых систем была санкционирована философией механицизма в качестве философских оснований науки этой эпохи. Как простую механическую систему рассматривали не только физические, но и биологические, а также социальные объекты (концепция человека и общества Ламетри и Гольбаха; стремление Сен-Симона и Фурье отыскать закон тяготения по страстям, аналогичный ньютоновскому закону всемирного тяготения; попытки родоночальника социологии О. Конта построить теорию общества как социальную механику).

В неклассике в качестве больших систем рассматриваются саморегулирующиеся системы, в постнеклассике – саморазвивающиеся. Большие системы имеют целый ряд характеристических признаков. Они дифференцируются на относительно автономные подсистемы, в которых происходит массовое, стохастическое взаимодействие элементов. Целостность системы предполагает наличие в ней особого блока управления, прямые и обратные связи между ними и подсистемами. Большие системы гомеостатичны. В них обязательно имеется программа функционирования, которая определяет управляющие команды и корректирует поведение системы на основе обратных связей. Автоматические станки, заводы-автоматы, системы управления космическими кораблями, автоматические системы регуляции грузовых потоков с применением компьютерных программ и т. п. – все это примеры больших систем в технике. В живой природе и обществе – это организмы, популяции, биогеоценозы, социальные объекты, рассмотренные как устойчиво воспроизводящиеся организованности.

Категории части и целого применительно к сложным саморегулирующимся системам обретают новые характеристики. Целое уже не исчерпывается свойствами частей, возникает системное качество целого. Часть внутри целого и вне его обладает разными свойствами. Так, органы и отдельные клетки в многоклеточных организмах специализируются и в этом качестве существуют только в рамках целого. Будучи выделенными из организма, они разрушаются (погибают), что отличает сложные системы от простых механических систем, допустим, тех же механических часов, которые можно разобрать на части и из частей вновь собрать прежний работающий механизм.

Причинность в больших, саморегулирующихся системах уже не может быть сведена к лапласовскому детерменизму (в этом качестве он имеет лишь ограниченную сферу применяемости) и дополняется идеями «вероятностной» и «целевой причинности». Первая характеризует поведение системы с учетом стохастического характера взаимодействий в подсистемах, вторая – действие программы саморегуляции как цели, обеспечивающей воспроизводство системы. Возникают новые смыслы в пространственно-временных описаниях больших, саморегулирующихся систем. В ряде ситуаций требуется наряду с представлениями о «внешнем» времени вводить понятие «внутреннего времени» (биологические часы и биологическое время).

Исследования сложных саморегулирующихся систем особенно активизировались с возникновением кибернетики, теории информации и теории систем. Но многие особенности их категориального описания были выявлены предшествующим развитием биологии и в определенной мере, квантовой физики. Но в процессе возникновения новой теории ее создатели вынуждены были вносить изменения в классические интерпретации. Выяснились принципиальные ограничения применения классических понятий «координата» и «импульс», «энергия» и «время» (соотношения неопределенности). Был сформулирован принцип дополнительности причинного и пространственно-временного описания, что внесло новые коррективы в понимание соответствующих категорий. Вырабатывалось представление о вероятностной причинности как дополнения к жесткой (лапласовской) детерминации.

Сложные саморегулирующиеся системы можно рассматривать как устойчивые состояния более сложной целостности – саморазвивающихся систем. Этот тип системных объектов характеризуется развитием, в ходе которого происходит переход от одного вида саморегуляции к другому. Саморазвивающимся системам присуща иерархия уровневой организации элементов, способность порождать в процессе развития новые уровни. Причем каждый новый уровень оказывает обратное воздействие на раннее сложившиеся, перестраивает их, в результате чего система обретает новую целостность. С появлением новых уровней организации система дифференцируется, в ней формируются новые, относительно самостоятельные подсистемы. Вместе с тем перестраивается блок управления, возникают новые параметры порядка, новые типы прямых и обратных связей.

Сложные саморазвивающиеся системы характеризуются открытостью, обменом веществом, энергией и информацией с внешней средой. В таких системах формируются особые информационные структуры, фиксирующие важные для целостности системы особенности ее взаимодействия со средой («опыт» предшествующих взаимодействий). Эти структуры выступают в функции программ поведения системы. Сегодня познавательное и технологическое освоение сложных саморазвивающихся систем начинает определять стратегию переднего края науки и технологического развития. К таким системам относятся биологические объекты, рассматриваемые не только в аспекте их функционирования, но и в аспекте развития, объекты современных биотехнологий и прежде всего генетической инженерии, системы современного проектирования, когда берется не только та или иная технико-технологическая система, но и еще более сложный развивающийся комплекс – человек - технико-технологическая система, плюс экологическая система, плюс культурная среда, принимающая новую технологию. К саморазвивающимся системам относятся современные сложные компьютерные сети, предполагающие диалог человек-компьютер, «глобальная паутина» - INTERNET. Наконец, все социальные объекты, рассмотренные с учетом их исторического развития, принадлежат к типу сложных саморазвивающихся систем. Научным знанием о саморазвивающихся системах выступает синергетика.

Возвращаясь к вопросу о неклассическом типе рациональности, отметим, что она не ушла в историю, уступив свое место «молодой, процветающей» постнеклассике. «Реальная незавершенность интеллектуальной фазы неклассики не позволяет предметно решать вопрос датировок: известно лишь место и время финиша. И все же используя экстраполяцию, возможно обойти план хроники, переводя обсуждение в интенсивно теоретическую плоскость» /1; 85/. Являясь реакцией на кризис классики, неклассика тем не менее не порывает с ней полностью, связь между ними просматриваться в части толкования предназначения знания. Задачу науки они видят в раскрытии природы бытия, постижении истины. Замыкаясь на натуралистическом отношении «познание – мир», «знание – описание реальности», они одинаково отстраняются от аксиологических отношений «познание – ценность», «знание – предписание реальности».

В ситуации превращения знания в орудие, рукотворную планетарную силу, возникает вопрос цены, жизнеобеспечения истины. Человек подходит к распутью, что важнее: знание о мире или знание о деятельности в мире. После Второй мировой войны, после атомных бомбардировок в Хиросиме и Нагасаки, после катастрофы в Чернобыле возникла необходимость в «переоценке ценностей» знания. Неклассическая цепочка «знание – реальность» трансформируется в кольцо «реальное знание и его человеческий потенциал в онаучиваемой реальности». Так возникает новый тип научной рациональности – постнеклассический (или, по В.В.Ильину, неонеклассический). Натуралистические гео- и гелиоцентризации уступают место аксиологической антропоцентризации; высшим кредо постижения мира предстает не эпистемологический (знание – цель), а антропный принцип: знание – средство, при любых обстоятельствах познавательная экспансия должна получать гуманитарное, родовое оправдание. Подобная постановка обостряет проблему взаимоотношения знания и цели, истины и ценности, еще более разобщая постнеклассику с классикой и неклассикой. Если классика и неклассика функционировали как знания-отображения, ориентированные на постижения свойств мира, то постнеклассика функционирует как знание-инструмент, ориентированный на утверждение нас в мире. Если раньше вожделением бытия было знание бытия, то в настоящий момент радикализуется знание перспектив творения бытия, отвечающего нашим запросам.

Таким образом, очевиден сдвиг с субстанциализма на креативизм, с онтологии на телеологию, этот сдвиг оправдывается встройкой в знание новых преобладающих тенденций. В их числе:



Синкретизм. Из принципиальных глобальных движений человечества по упрочению перспектив рода, получению ясных гарантий выживания ставится задача сознательного созидания бытия, обеспечивающего новую историю. В таком ракурсе интенции фундаментальной науки на получение достоверного знания изначально увязываются с интенциями прикладной науки на получение социально работоспособного утилизуемого знания. По ходу проектирования бытия в творческой деятельности с намерением получать оптимальные результаты нет иного пути, как сообразовываться с гуманитарно высокими образцами, согласующими знание и ценности, истину и идеалы, этику и технологию.

Телеономия. В постнеклассике знания и ценности перестают противостоять друг другу. Наука не просто познает мир, она познает его для человека, потому что мир без человека ничто. В этой связи внутренние инициативы науки не могут быть оторваны от жизненных (внешних) реалий. Наука лишается самодовлеющего статуса: вершение науки не цель, а средство самоутверждения человечества. Науке отводится подобающее место, поместив ее в отличающийся большей самодостаточностью ценностный контекст. Принимая во внимание, что наука потенциально в состоянии: 1) обслуживать далекие от интересов истины предприятия; 2) представлять угрозу для существования человека и человечества; 3) инициировать столкновение человеческих воль с вероятностью одиозных исходов, - она не может функционировать в режиме автономного спонтанного действия. Необходима иерархия ценностей, расставляющая приоритеты с позиций учета коренных целей человечества как рода. Традиционная модель «наука – действительность» трансформируется в нетрадиционную модель «наука – очеловеченная действительность». В последнем случае истолковывание вещно-физического уже не может дистанцироваться от экзистенциально-жизненного, истина и ценность перестают быть разобщенными. Вместо классической целесообразности постнеклассика провозглашает целесообразно-смысловое начало, видит мир антропоморфным Отныне познать мир, возникший как материализация человеческих целей, означает раскрыть предназначение, побуждение, человека.

Новая рациональность. Классика и неклассика строились как дианойа: знание – беспристрастный логико-понятийный анализ реальности; либо как эпистема: знание, согласованное с внутренними канонами рационального анализа реальности (стандарты экспериментального и логического доказательства). В нашей ситуации, когда мир взвешивается ценностями, антиаксиологизм или узкий формально-рациональный аксиологизм чреват катастрофой.

Для классики и неклассики бытие бессмысленно, интерпретирумо в терминах когитальной прагматики: техногенное естествознание объясняет и утилизует. Для постнеклассики бытие как сгусток ценностно-целевых инкарнаций осмысленно: воспринимаемо через призму оптимальных путей выживания, т. е. тех идеалов гуманитарных констант, абсолютов, которые пролонгируют вершение родовой истории.

Для допускающих финализацию деятельности классики и неклассики апофеоз науки – законосообразная истина. Потому рационально то, что ведет к ней. Такая финализация для постнеклассики кощунственна: поскольку контрапункт – целесообразная жизнь, выживание, рационально то, что ведет к ним. Таким образом, постнеклассика вводит иную идеологию рациональности, которая кратко определяется как гуманитарный антропоморфизм.

Классическая, неклассическая и постнеклассическая науки предполагают различные типы рефлексии над деятельностью: от элиминации из процедур объяснения всего, что не относится к объекту (классика), к осмыслению соотнесенности объясняемых характеристик объекта с особенностями средств и операций деятельности (неклассика), до осмысления ценностно–целевых ориентаций субъекта научной деятельности в их соотнесении с социальными ценностями и целями (постнеклассика). Важно, что каждый из этих уровней рефлексии коррелятивен системным особенностям исследуемых объектов и выступает условием их эффективного освоения (простых систем как доминирующих объектов в классической науке, сложных саморегулирующихся систем в неклассической, сложных саморазвивающихся – в постнеклассической). Объективность исследования как основная установка науки достигается каждый раз только благодаря соответствующему уровню рефлексии, а не вопреки нему. Как уже отмечалось в данной работе, все три типа научной рациональности взаимодействуют и появление каждого нового из них не отменяет предшествующего, а лишь ограничивает его, очерчивает сферу его действия. При теоретико-познавательном описании ситуаций, относящихся к различным типам рациональности, требуется вводить каждый раз особую идеализацию познающего субъекта. И между этими идеализациями можно установить связи. Классическая наука и ее методология абстрагируется от деятельностной природы субъекта, в неклассической эта природа уже выступает в ясном виде, в постнеклассической она дополняется идеями социокультурной обусловленности науки и субъекта научной деятельности.

Идеализации познающего субъекта не означают, что всегда речь идет об отдельно взятом исследователе, осуществляющем поиск и создающем, допустим, новую теорию. Это может быть и коллективный субъект познания. С усложнением научной деятельности и изучаемых ею объектов то, что создавалось на этапе классической науки одним исследователем, часто становится результатом деятельности коллектива ученых, с особыми коммуникациями между ними и с определенным разделением научного труда. Например, если классическую теорию электромагнитного поля создал Д. К. Максвелл, то для построения ее неклассического аналога – квантовой электродинамики понадобились усилия целого созвездия физиков, которые выступили в роли своего рода «совокупного исследователя», коллективного субъекта творчества, построившего новую теорию. Еще более сложные коммуникации внутри исследовательского сообщества возникают в постнеклассической науке. Здесь осваиваются часто уникальные, человекоразмерные саморазвивающиеся системы, требующие согласованных усилий специалистов уже не одной, а из нескольких дисциплин.

«Коллективный субъект» здесь возникает в сети еще более сложных коммуникаций, чем в дисциплинарных исследованиях. Появляются новые функциональные роли в кооперации исследовательского труда. Необходимость этической оценки исследовательских программ требует специальных экспертных знаний. Возрастает роль методологического анализа как условия коммуникации носителей разных «дисциплинарных знаний», включаемых в состав «коллективного исследователя» той или иной развивающейся, человекоразмерной системы.

Новый тип рациональности, который сегодня утверждается в науке и технологической деятельности со сложными развивающимися человекоразмерными системами, резонирует с древневосточными представлениями о связи истины и нравственности. Это, конечно, не значит, что тем самым принижается ценность рациональности, которая всегда имела приоритетный статус в западной культуре. Тип научной рациональности сегодня изменяется, но сама рациональность остается необходимой для понимания и диалога различных культур, который невозможен вне рефлексивного отношения к их базисным ценностям. Рациональное понимание делает возможной позицию равноправия всех «систем отсчета» (базовых ценностей) и открытости всех культурных миров для диалога. В этом смысле можно сказать, что развитые в лоне западной культурной традиции представления об особой ценности научной рациональности остаются важнейшей опорой в поиске новых мировоззренческих ориентиров, хотя сама рациональность обретает новые модификации в современном развитии. Сегодня во многом теряет смысл ее жесткое противопоставление многим идеям традиционных культур.

В современной постнеклассической науке все большее место занимают сложные исторически развивающиеся системы, включающие человека. К ним относятся объекты современных биотехнологий, в первую очередь генной инженерии, медико-биологические объекты, крупные экосистемы, включая системы искусственного интеллекта, социальные объекты и т. д. В широком смысле сюда можно отнести любые сложные синергетические системы, взаимодействие с которыми превращает само человеческое действие в компонент системы. Методология исследования таких объектов сближает естественно-научное и гуманитарное познание, составляя основу для их глубокой интеграции.

Однако синергетика не отменяет и не заменяет системного исследования. Конкретные модели физических, биологических и социальных систем, рассмотренных в аспекте их изменения и развития, создаются в синергетике с учетом понятийного аппарата системных исследований.

Синергетика не открывала ни иерархической связанности уровней организации в саморазвивающихся системах, ни наличия в них относительно автономных подсистем, ни прямых и обратных связей между уровнями, ни становления новых уровней сложной системы в процессе его развития. Все это она заимствовала из раннее выработанных системных представлений, вошедших в научную картину мира и конкретизированных прежде всего в биологии и социальных науках.

Любая система взаимодействует с другими системами. Она может входить в более сложные системы и вместе с тем включать в качестве своих подсистем другие системы (часто относящиеся к сложным организованностям). Она может обмениваться веществом, энергией, информацией с окружающими ее системами. Вся эта сложная сеть взаимодействий может быть представлена интегрально как нелинейная среда (или набор нелинейных сред). Идеализация нелинейной среды является одним из ключевых теоретических конструктов синергетики. Этот конструкт используется во многих конкретных теоретических моделях самоорганизации, относящимся к самым различным областям (физики, химии, биологии, исследования социальных процессов). Но его онтологизация имеет свои границы.

Конечно, можно интерпретировать мир и как набор нелинейных сред. Но при этом остается (и в явном виде не представлена) выявленная предшествующим развитием науки иерархия системных объектов, образующих нашу Вселенную (кварки и другие элементарные частицы, атомы, молекулы, макротела, звезды и планетные системы, галактики; уровни системной организации живого – доклеточный уровень, клетки, многоклеточные организмы, популяции, биогеоценозы, биосфера; структуры социальной жизни).

Принципиально важно различать синергетику как научную картину мира и синергетику как совокупность конкретных моделей самоорганизации, применяемых в различных областях знания (физике, химии, биологии, нейрофизиологии, экономических науках, и т. д.). Непосредственно онтологический статус имеют конструкты научной картины мира, а идеализации конкретных теоретических моделей получают такой статус опосредованно, через связь с конкретной картиной мира.

Идеи синергетики сегодня претендуют на роль фундаментальных представлений общенаучной картины мира. Во многом именно с этими претензиями связаны споры вокруг синергетики, признание или непризнание ее идей в качестве стратегии современных исследований. Пользу же конкретных моделей синергетики (динамики нелинейных систем) мало кто подвергает сомнению.

Ключевой идеей обоснования синергетических представлений, включаемых в общенаучную картину мира, выступает универсальный (глобальный) эволюционизм, который не сводится только к идее развития, распространяемой на все объекты Вселенной. Он включает в себя также идею связи эволюционных и системных представлений.

«Развитие современной научной картины мира на базе идей синергетики ставит в ряд новых, достаточно сложных проблем. Наибольшие трудности связаны с представлениями о наличии в саморазвивающихся системах особых информационных структур-кодов, которые фиксируют ценную для системы информацию, выступают ее компонентом и определяют ее взаимодействия со средой и ее воспроизводимости как целого. Современная наука выявила и описала такого рода информационные структуры и их функции применительно к живым и социальным системам. Это – генетический аппарат биологических организмов; это – культура, ее базисные ценности в организмах социальных. Вопрос состоит в том, насколько возможно распространять такой подход на саморазвивающиеся системы неживой природы. Первые шаги в этом направлении уже сделаны: здесь следует выделить исследования Д. С. Чернавского, построившего модели генерации ценной информации в обобщенной форме, включая процессы самоорганизации в неживой природе» /3, 12/.

Различение синергетики как аспекта общей научной картины мира и как конкретных моделей самоорганизации позволяет прояснить механизмы междисциплинарных взаимодействий при исследовании сложных, саморазвивающихся систем.

Термин «междисциплинарность» часто употребляется как обозначение специфики синергетики. При этом подчеркивается ее радикальное отличие и даже полная противоположность дисциплинарному подходу. Основанием такого противопоставления выступает трактовка дисциплинарных исследований как ориентированных на предмет, а междисциплинарных на метод, соответственно которому отыскиваются соответствующие предметные области применения. Такая трактовка конкретизируется через описание дисциплинарных исследований как решения задач, детерминированных представлениями о предмете, где доминируют вертикальные связи от теории к опыту и обратно. В междисциплинарных исследованиях, напротив, предполагается, что главное – это горизонтальные связи, знание метода и переносы метода из одной науки в другую. По утверждению В. С. Степина, такого рода рассуждения, внешне кажущиеся правдоподобными, требуют уточнения. Они возникают в результате недостаточно аналитичных представлений о структуре и динамике научного знания. В дисциплинарных исследованиях кроме решения конкретных задач есть и решение проблем, приводящее к построению новых фундаментальных теорий. В этом процессе важными становятся как раз «горизонтальные связи» между различными областями знания внутри научной дисциплины. Такие связи прослеживаются уже на этапе классического естествознания. Как известно, перенос математических структур из механики простых сред в электродинамику создал предпосылки для построения Максвеллом теории электромагнитного поля. Использование представлений и математических средств механики частиц в термодинамике привело к созданию молекулярно-кинетической теории теплоты, которая пришла на смену феноменологической термодинамике.

Процессы таких трансляций средств и методов регулируются научной картиной мира. Использование Максвеллом математических средств гидродинамики при построении теории электромагнетизма было целенаправленно той версией физической картины мира, которая возникла после работ Фарадея. В этой версии в физическую картину мира включались представления о близкодействии и полях сил. Прежний же вариант физической картины мира задавал иную стратегию исследований – ориентацию на принцип дальнодействия и формулировку законов электродинамики с использованием математических средств механики точек (электродинамика Ампера – Вебера).

С возникновением дисциплинарно организованной науки в рамках ее отдельных отраслей (наук) – физики, биологии, социально-гуманитарных наук создаются особые образы предмета исследования – дисциплинарные онтологии. Их обозначают также как картины исследуемой реальности (социальные научные картины мира). Каждая из них представляет собой обобщенное видение главных системно-структурных характеристик предмета той или иной науки. Физическая картина мира предстает как одна из такой онтологий.

Конституирование относительно автономных дисциплин сразу же поставило проблему синтеза развиваемых в них представлений о мире. Эта проблема стала одной из ключевых в философии науки, начиная примерно с середины XIX столетия. Она выступала как проблема построения общенаучной картины мира. Процесс формирования такой картины на разных этапах развития науки определял и ее функционирование в качестве глобальной исследовательской программы науки. Уже в XIX столетии возникли связи между различными дисциплинарными картинами мира, формировались общенаучные понятия и представления, которые составляли основу развития общенаучной картины мира. Они и определяли видение общих черт в предметах различных наук. Это, в свою очередь, целенаправляло перенос методов из одной науки в другую. В ХХ столетии обменные процессы между науками стали еще более интенсивными.

Так, включение в общенаучную картину мира представлений об атомах, их структуре и о химических элементах как атомов, связи и взаимодействия которых образуют молекулы, создало предпосылки для интенсивного использования методов атомной физики в химии. А благодаря построению квантовой механики была осуществлена революция в химии, связанная с применением в ней соответствующих методов квантовомеханического описания. Аналогично обстояло дело с использованием в биологии физико-химических методов. Предпосылкой тому было развитие представлений о биологическом субстрате как особых молекулярных структурах.

Таким образом, и в междисциплинарных, и во внутридисциплинарных взаимодействиях можно обнаружить трансляцию средств и методов из одной области знания в другую. В каждой из этих ситуаций перенос методов предполагает обнаружение сходств исследуемых предметных областей. Исследователь никогда не применяет метод без каких-то оснований, беспорядочно и наугад. У него должно быть предпосылочное знание, своего рода табло распознавания аналогичных исследовательских ситуаций, сходства изучаемых предметных областей. В роли такого «табло» выступает для внутридисциплинарных исследований специальная научная картина мира (картина исследуемой реальности, дисциплинарная онтология), а для междисциплинарных – общая научная картина мира, по отношению к которой дисциплинарные онтологии (картины физического, биологического, социального мира) предстают в качестве ее аспектов и фрагментов.

Различие междисциплинарных и дисциплинарных исследований состоит в масштабах обобщения и исследованиях, целенаправляющих трансляцию методов. В междисциплинарных исследованиях связываются между собой раннее казалось бы отдаленные и сугубо специфичные предметные области. Для современной ситуации таких исследований решающую роль играет включение в общенаучную картину мира представлений о физических, биологических и социальных объектах как о саморазвивающихся системах с их синергетическими характеристиками. Новое видение открывает и новые возможности междисциплинарного синтеза. В него включается наряду с естественными и социальные науки. Проведенные в XIX в. различения «наук о природе» и «наук о духе» при новых подходах становятся относительными. Изучаемые объекты все чаще предстают как различные варианты процессов самоорганизации, становления и функционирования исторически развивающихся систем. И тогда становится возможной взаимная трансляция синергетических описаний и методов из естественных в социальные науки и обратно.



Широкое применение получает в ХХ веке структурализм – общее название методов гуманитарных наук, связанный с обнаружением и описанием структур в разных областях культуры. Структурализм в своем развитии проходит несколько этапов: 1) становление собственного метода в структурной лингвистике; 2) философский структурализм, традиционно отождествляемый с французским структурализмом – господствующей интеллектуальной парадигмой структурализм становится в 1960-е годы; переход структурализма в постструктурализм и семиотику текста.

Становление структурализма происходит в 1920 - 1950-е годы. Структурная лингвистика – европейская (Ф. де Соссюр, Л. Ельмслев и Пражский лингвистический кружок) и американская (Йельский дескриптивизм) – сыграла значительную роль в этот период. Именно де Соссюр развивал оппозицию между языком и речью, противоречие между синхронистским и диахроническим порядками и понятие знака как единства означающего и означаемого, отношение к которому к референту произвольно и немотивированно внутри данной системы языка – положения, основополагающие для структурализма методологии. Пражский лингвистический кружок развивал функциональный структурализм. Из всего массива идей, разрабатываемых в Пражском лингвистическом кружке в 1920 – 1930-годы основополагающими являются попытка преодоления оппозиции между статикой и динамикой языка, открытие фонемы, монологической оппозиции. Поскольку язык описывается как функциональная система, служащая целям коммуникации, то, следовательно, она включает в собственную структуру динамическое измерение. Динамический подход к языку расширяется тезисом об открытом характере системы языка, включающей не только центральные элементы, но и новые, периферийные. Динамическая дистрибуция и прогрессия этих элементов описываются как коммуникативный динамизм. Н. Трубецкой, следуя соссюровской оппозиции языка и речи, обосновывает деление фонетики на две отдельные науки о языковых звуках: фонетика как учение о звуках речи, т. е. о реально произносимых звуках во всей их эмпирической данности, и фонология, как учение о звуках языка, т. е. о выявлении в звуковом потоке единиц – фонем, организованных в систему. Это как бы сущность звуков, абстрагированных в чистом виде с точки зрения того, что совершенно необходимо им для выполнения смыслоразличительной функции. Поскольку фонема служит для различения смысла, то только из сопоставления звуковых комплексов, слов можно вычислить, какие составные элементы звука необходимы, т. е. входят в фонему, а какие могут без ущерба в фонему не включаться. Но при таком сопоставлении вычленяются как минимум сразу две разные фонемы, между которыми существует отношение «фонологической оппозиции». Последняя и является тем, что конституирует фонему – «…в фонологии основная роль принадлежит не фонемам, а смыслоразличительной оппозиции» (Н. Трубецкой) /4, 518/. Американский структурализм развивает антименталистский дескриптивный подход к языку и дистрибутивный анализ – также основополагающие в становлении структуралистской методологии. Не внутренние психические факты типа идей, понятий или интенций, а анализ непосредственно наблюдаемого поведения, анализ речевых актов в контексте человеческого поведения. Синхрония предпочитается диахронии. Дистрибутивный анализ предполагает представление о языке как системе. Первый шаг состоит в создании базы лингвистических данных. Второй шаг аналитической процедуры заключается в сегментации этих данных в фонемы, морфемы и т. д. и в выборе соответствующих элементов анализа. Третий шаг заключается в установлении отношений между этими элементами. Классификация и сегментация предопределили название таксономического структурализма. Структурализм становится господствующей интеллектуальной парадигмой в 1950 – 1960-е годы во Франции в результате распространения метода на другие области культуры.

Общий недостаток всей структуралистской традиции заключается в нейтрализации или редуцировании структуральности структуры, смещением ее в центр или отсыланием к присутствию, фиксированному началу, которое само по себе избегает структуральности, так чтобы ограничить игру структуры. Любая устойчивая структура, предположение об этой структуре всегда основано на молчаливом постулировании некоего центра, который не полностью подлежит структуре; другими словами, на постулировании субъекта, отличного от структуры. И только тематизируя и исключая из понятия структуры все образные коннотации, геометрическую репрезентацию унифицированного и центрированного пространства, предполагается размыкание структуры, открытие ее, «структуральность структуры». Такая постановка вопроса о структуре приобретает характерные резонансы в постструктурализме – специфической реакции на структурализм.

К постструктурализму, а также к структурному психоанализу, неомарксизму, феноменологии, философии М. Хайдеггера, традициям «постнаучного мышления», «поэтического мышления», к традициям семиотики и структурной лингвистики восходит постмодернизм – понятие, используемое современной философской рефлексией для обозначения характерного для культуры сегодняшнего дня типа философствования, содержательно-аксиологически дистанцирующегося не только от классической, но и от неклассической традиций и конституирующего себя как постсовременная, т. е. постнеклассическая, философия. В современной философской литературе ведутся достаточно оживленные дискуссии о соотношении таких аспектов содержания данного понятия, как собственно философский, социологический (З. Бауман, Р. Виллиамс, К. Кумар, С. Лаш, Д. Лион, Дж. Урри, Ф. Фехер, А. Хеллер), культурологический (С. Бест, Д. Келлнер, Е. Джеллнер, М. Постер, Б. С. Тэрнер, Б. Смарт), литературно- и архитектурно-художественный (Ч. Дженкс, И. Хасан) и др. (при этом следует иметь в виду условность подобного разнесения названных мыслителей по департаментам, жесткость границ между которыми они сами решительно отвергают). Указанные дискуссии, в свою очередь, выводят на проблему экспликации – наряду с содержанием понятия «философии постмодернизма» - и содержания таких понятий, как «постмодернистская социология», «постмодернистская культурология», «постмодернистская лингвистика» и т. д. В последнее время, однако, начинает доминировать тенденция к предельно широкому пониманию термина «постмодернизм» и признанию того, что его, как выразился Г. Кюнг, «следует употреблять не как историко-литературное или теоретико-архитектурное, а как всемирно-историческое понятие» /5, 810/.

Итак, открытия синергетического, релятивистского, структуралистского и других подходов неклассикой внесли значительный вклад в развитие науки в дальнейший, постнеклассический период ее развития и способствовали развитию новой научной рациональности, междисциплинарности и маргинальности науки. Если неклассика может быть сопряжена с модернизмом, то постнеклассика – с постмодернизмом. Появление вычислительной техники сыграло важнейшую роль в развитии и проникновении во все сферы жизни информационных технологий.



1. 2. Культура постмодерна: наука и информационные технологии, проблемы демаркации науки и ненауки.
Бурный прогресс современных информационных технологий (развитие электронных средств обработки и хранения информации, рост влияния электронных средств массовой информации, создание мощных коммуникативных систем типа сети Интернет и пр.) был, как известно, обусловлен такими особенностями современной культуры, как ориентация на разумные принципы организации жизни, на научную рациональность, на либеральные ценности, демократические институты и пр. Казалось бы, развитие технологий должно было укрепить эти институты и ориентации. Однако реальность оказалась значительно более сложной. Новейшие информационные технологии порождают также и разрушительные для оснований европейской культуры процессы. По словам Б. И. Пружинина, «информационные технологии порождают феномены, зачастую просто выхолащивающие смысл этих самых ценностей – от обессмысливающих демократические институты технологий манипулирования политическим сознанием людей до постмодернистской дискредитации самой идеи рациональной организации жизни» /6; 5/.

Мощность информационных технологий, используемых сегодня электронными средствами массовой информации, настолько перекрывает соответствующие возможности индивида, что фактически лишает его собственных информационных оснований. При этом отдельный человек лишается оснований не только для критической оценки информации, получаемой от СМИ, но и вообще лишается возможности самостоятельно формировать структуру своих представлений (во всяком случае, представлений о целом ряде релевантных аспектов реальности). В результате, в сфере, допустим, политической жизни это означает следующее: в силу невиданной интенсификации информационных потоков контроль над ними предполагает контроль над сложнейшими высокотехнологичными средствами обработки информации, и поскольку такие средства доступны далеко не всем, это оборачивается неизбежным произволом отдельных социальных и культурных групп в отборе информации. В конечном счете такое положение дел чревато фактическим прекращением свободного оборота информации в обществе. Причем, как обнаружилось, дело не меняется и оттого, что манипулирующих сознанием индивида конкурирующих групп может быть несколько – индивиду все равно не удается добраться до собственных реальных оснований оценки ситуации.

И все это вместо свободного обмена информацией, идеалами которого вдохновлялись и вдохновляются до сих пор создатели и участники сети Интернет – самой доступной и свободной информационной системы в мире. Ведь как выясняется, на доступности и содержании потоков информации, функционирующих во Всемирной паутине, сказывается даже состояние региональных телефонных сетей, а тем более, господствующий в Сети национальный язык. Что же касается собственно СМИ, то «перед ними открываются теперь такие практически неограниченные возможности манипулирования сознанием индивида, такие возможности создания потребных политических альтернатив и придания им соответствующей эмоционально-нравственной окраски, что уже сегодня довольно трудно сказать, что это за власть такая – выборная демократия? – задается вопросом автор, - причем под вопросом оказывается не только возможность свободного политического выбора, но и сама идея свободного волеизъяления, а вместе с ней и идея личности – одна из стержневых идей европейской культуры» /6, 5-6/.

Как свидетельствует Б. И. Пружинин, в том же направлении (к развалу личности, к дезинтеграции субъекта познания, деятельности, опыта) подталкивают и компьютерные технологии, виртуализующие мир и ведущие к весьма болезненному конфликту Я реального и Я виртуального. Причем аналогичные процессы можно сегодня обнаружить в коммуникациях самого различного рода – в сфере экономической, культурной, познавательной. Например, благодаря возможностям, которые предоставляет для обмена информацией Интернет, резко возросла мобильность научных коммуникаций и, стало быть, эффективность научной деятельности. Но возможность черпать научную информацию прямо из сети Интернет и напрямую поставлять ее в Сеть имеет и свою оборотную сторону, которая, похоже, не менее значима по своим последствиям. В частности, в науке сегодня фактически разрушается достаточно сбалансированная экспертная система, сложившаяся в коммуникациях научных сообществ еще в XIX столетии и позволяющая не засорять науку сомнительной информацией. Популяризаторы науки очень любят рассказывать о том, какие усилия были затрачены тем или иным выдающимся ученым, чтобы пробиться через экспертные барьеры в научных коммуникациях. Но при этом, как правило, забывают о том, сколько сил ученых было сохранено, благодаря отсеву псевдонаучной информации. Система экспертных барьеров и фильтров, формальных и неформальных, при всех ее очевидных издержках и минусах позволяла вплоть до сравнительно недавних пор поддерживать достаточно эффективный баланс между стабильностью и динамикой науки. Интернет, позволяющий каждому быть услышанным, минуя иерархию экспертных барьеров, ведет в конкретных областях науки к размыванию сложившихся познавательных парадигм и их неоправданному умножению. В науке возрастает, так сказать, дефект рациональности – недопустимо множатся рациональные, но несовместные структуры. В массиве информации, функционирующей в сети Интернет, есть все – и грезы, и знание, и псевдознание. Обратившийся к Интернету ученый просто тонет в немаркированной информации, массив которой превосходит его критические возможности. И перестает быть субъектом познания. Это происходит не только в науке. Ряд аспектов жизни современного человека виртуализируется и он, опираясь на доступные, находящиеся в его распоряжении традиционные критерии, уже не в состоянии отличить, что существует лишь в его сознании, а что на самом деле.

Б. И. Пружинин ставит перед философами задачу выявить и прояснить смысл происходящего. Усилия такого рода предпринимаются сегодня в рамках самых различных направлений современной философии, обращающихся к проблемам коммуникативной реальности. На взгляд автора, «разрушительные социокультурные последствия внедрения новых информационных технологий очень эффективно и наиболее точно описываются в постмодернистской терминологии… Сторонники этой позиции…, в общем, полагают, что вектор нынешнего социального и культурного движения направлен на дезинтеграцию такого культурного феномена как «человек» и связанных с этим феноменом традиционных для европейской культуры ориентиров. Соответственно, они рассматривают с этой точки зрения современную реальность и достаточно точно выявляют в ней как раз те социальные и культурные процессы, где, в частности, разрушительная роль новых информационных технологий по отношению к феномену «человека» обнаруживается очень убедительно и ярко. Однако, возможно, именно эта яркость, вкупе с очевидным игровым удовольствием, который постмодернисты получают от описания разрушительных социокультурных процессов, вызывают весьма острую ответную реакцию на постмодернистское изображение происходящего. Подчеркиваю, ответную реакцию не на реальность, очевидно содержащую в себе также и отмеченные выше разрушительные процессы, а на постмодернистское изображение этих процессов. Мне кажется, именно отсюда, именно из желания противостоять постмодернизму, проистекает сегодня стремление представить эти разрушительные процессы как всего лишь временные болезненные явления, которые будут преодолены как бы сами собой - и жизнь вернется во вполне традиционное русло» /6; 6/.

Б. И. Пружинин утвнрждает, что именно желанием противостоять постмодернизму можно объяснить возрождение позиции, очень напоминающей «технологический оптимизм» 80-х годов прошлого столетия: нечто вроде прогнозов О. Тоффлера, который, убедительно показав неизбежность негативных социокультурных последствий научно-технической революции, считал, тем не менее, что все поставит на свои места «третья технологическая волна» - волна новых информационных технологий. По словам автора, постмодернисты трезвее смотрят на происходящее. А то, что в данном случае составляет действительно слабый пункт их позиции, располагается несколько в иной плоскости – это свойственная постмодернизму поза иронической отстраненности, поза самоустранения от реальности, доводящая до самоускользания, поза, которая фактически оборачивается своеобразным объективизмом, но по отношению только к определенным, избранным разновидностям социальных и культурных процессов. Позицию постмодернистов в этом плане он обозначает как локальный объективизм, что, кстати, перекликается с замечанием Пьера Бурдье: « постмодернисты занимаются точечным позититивизмом, чтобы уйти от вопросов, который им ставит порой сам постмодерн». Слова Бурдье Пружинин относит к постмодернистским описаниям отмеченных выше разрушительных процессов, так или иначе связанных с внедрением новых информационных технологий. Причем в этом пункте позиция постмодернистов будто бы сближается со взглядами «технологических оптимистов», полагающих возможным научно-техническое решение наукой же и техникой поставленных социокультурных проблем. И те, и другие смотрят на происходящее как на происходящее помимо них, не с ними, а перед ними, и это позволяет и тем, и другим довольно свободно акцентировать в реальности то, что их устраивает.

«Что же касается собственно разрушительной антигуманитарной и антирационалистической составляющей таких изменений, то ее, очевидно, не стоит преувеличивать. Внедрение новых информационных технологий не только разрушает класс социокультурных структур, но и является одним из наиболее мощных техногенных факторов, постоянно изменяющих, перестраивающих нашу социальную и культурную среду. А сохранятся или не сохранятся при этом гуманитарные или рационалистические ориентиры как таковые в меняющейся среде, зависит в значительной степени от того, насколько мы их намерены сохранить, т. е. зависят от того, насколько мы готовы жить в меняющемся мире. Если мы устали от социальных и культурных рисков, потрясений, изменений, очередным мощным источником которых оказываются ныне новые информационные технологии, то мы охотно прием антигуманитарные и антирационалистические импульсы, исходящие от этих же самых технологий. Примем, однако, именно потому, что не желаем принимать культурные ориентиры, стимулирующие динамику общества. Но это будет наш, т. е. исторический выбор, а отнюдь не объективный итог новых информационных технологий. Мы оказываемся втянутыми в весьма активный, стремительный процесс, по поводу которого м в принципе не можем сказать, к каким социальным и культурным, а может быть даже и антропологическим последствиям, он ведет сам по себе. Но мы хорошо понимаем – последствия таковы, что человечество уже не может упустить этот процесс из поля зрения. И, по-видимому, такое состояние открытости, незавершенности происходящего является наиболее стабильной характеристикой нынешней социальной и культурной реальности – реальности, в формирование которой самое активное участие принимают новые информационные технологии. Вопрос не в том, нравятся нам или не нравятся те или иные происходящие изменения. Вопрос в том, желаем ли мы

жить в постоянно меняющемся мире. В мире, меняющемся под влиянием, в том числе, и новых информационных технологий» /6, 7-8/.

Негативные последствия внедрения информационных технологий, Д. И. Дубровский связывает с так называемым феноменом «журнализма», то есть особой формы мышления, особого способа отображения и имитации действительности. «Журнализм» в его разнообразных жанрах претендует на изображение и истолкование явлений действительности, любых событий, любых сфер политики, экономики, науки, искусства, обыденной жизни и т. п. Такого рода универсализм, стесненные рамки жанров, сильная зависимость от определенных политических и экономических интересов (включая групповые и институциональные), острая конкуренция и ко всему еще постоянный цейтнот обусловливают фрагментарность, ситуативность, нередко одномерность и поверхностность отображения (изображения) действительности. «Журнализм», как способ мышления, обращен к массовому сознанию, сочетает в себе функции здравого отображения и своевольной имитации текущей действительности; проявляет в реализации последней чудеса изворотливости, изобретательности, чтобы поддерживать чувства истины, правды, «объективности», этих обычных для сознания механизмов санкционирования реального. Эмоционально-энергетический центр отображения – новость, желательно сенсация. Поиск и фабрикация новостей, вечная погоня за сенсацией (первым, обязательно первым увидеть, услышать, успеть сообщить!) – тяжкий, кошмарный прессинг журналистского сознания. Проявляется «журнализм» и в философской продукции.

Этот феномен выражает существенную черту начавшейся информационной эпохи – заметную деформацию культуротворческой деятельности в условиях колоссального роста потоков информации, числа ее производителей, коммуникаций, ускорения и умножения изменений социальной жизни, связанных с развитием информационных технологий.

«Негативные проявления феномена «журнализма» связаны с размыванием критериев истинности, правды, подлинной ценности. Это влечет слом экспертных барьеров на пути тиражирования информации, особенно благодаря Интернету. Публикуется что угодно – малограмотный лепет, бредовые идеи, неоглядное множество серых, компилятивных текстов, сработанных в той же «версиальной» манере, когда ничего нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Философский масскульт! Полное торжество демократии, все равны: талант и энергичная посредственность, профессионал и самонадеянный дилетант, Академик РАН и «Академик высшей магии».

Здесь справедливо подчеркивать опасность такого рода ситуации. И ее нужно рассматривать, конечно, в более широком контексте разгула иррационализма и «магизма» в современной культуротворческой деятельности. Страна чудес: в России практикуют почти полмиллиона магов, колдунов, гадалок, экстрасенсов-целителей и т. п. (каково же число их клиентов!). Это – хорошо организованный рынок, на котором ежегодно оборачивается более миллиарда долларов. Есть на что покупать прессу, телевидение, которые пестрят рекламой оккультных услуг, изо дня в день зомбируют массовое сознание. И в этом принимает участие немалое число представителей так называемой интеллектуальной элиты. На рынке оккультных услуг нарастает конкуренция и вместе с нею процессы институциализации… Можно было бы привести большое число имен титулованных деятелей культуры (особенно из числа артистов, писателей и журналистов), которые вполне искренне или в корыстных целях рекламируют, пропагандируют, поддерживают оккультизм. Это как бы крайняя часть спектра «магизма» в современной культуре. Далее располагаются его более «сдержанные» формы, в которых акцентируются «неизведанное», сверхъестественное, «чудесное» без прямой рекламы практикующих магов и колдунов, но с привлечением религиозно-мистических учений. Еще далее мы видим некую смесь околонаучных и лженаучных воззрений (с философским уклоном) по поводу природы человека, резервных возможностей психики, парапсихологических феноменов, восточных практик (йоги и др.), выдающихся способностей отдельных личностей. К этой части спектра примыкает область, в которой размыты границы между наукой и псевдонаукой, чему способствует деятельность множества дипломированных ученых и некоторых философов, увлеченных паранаучными идеями. Здесь расстилается океан неопределенности – поприще скепсиса, растерянности, невротизма, всевозможных спекуляций, которым трудно что-либо противопоставить. Ведь нас донимают не только проблемы и псевдопроблемы, мы еще стоим над пропастью знания о незнании (до-проблемная ситуация!), и это всегда служило козырной картой иррационализма. Наконец, за всем этим располагается то измерение культуры, в котором доминируют проверенные исторической практикой представления, научные подходы, критический здравый смысл, продуктивное воображение и реалистическое проектирование, где постоянно созидаются опорные пункты для противостояния мракобесию, спиритуалистической эйфории, иррационалистическим поветриям, ловкому шарлатанству, обману» /6, 9-10/.

Обрисованная Дубровским ситуация, по его же мнению, не претендует на роль некоей систематизации, так как социокультурная реальность многомерна. Эти негативные явления касаются лишь некоторых измерений нынешней социокультурной реальности. Нечто подобное не раз уже бывало в истории, пусть не в таких масштабах. Иррационализм же всегда являлся неизбежным спутником рационализма и здравомыслия. Можно считать, что иррациональное (в смысле антирационального) выступает неустранимым компонентом индивидуального сознания и постольку всегда представлено и в элитарном, и в массовом сознании. Вопрос о том, каков его удельный вес, в каких формах оно выражается и каковы его конкретные социокультурные функции.

Автор связывает современную социокультурную реальность с культурой постмодерна, где постмодернизм «явился провозвестником начавшейся информационной эпохи и выразил реакцию на ряд ее негативных особенностей. Не думаю, что эта реакция была адекватной. Оголтелый релятивизм, скепсис, нигилизм, эпатирующая манера самовыражения – характерные черты невротического сознания. И это в сочетании с концептуальной худосочностью, которая со временем все более бросается в глаза» /6, 10-11/.

Не согласна с высказанной точкой зрения Н. С. Автономова: «…считать его (постмодернизм – И. С.) философией новых технологий (их «глашатаем» или «эхом») это все равно, что считать Тартускую школу идеологическим знамением кибернетики и роботизации. Связи между названными явлениями есть, но они не прямые и не непосредственные…характерными способами восприятия постмодерна в России были в советское время игнорирование или заушательская критика, затем, в начале постсоветского периода – довольно широкое обожествление, а сейчас, 10-15 лет спустя – активная дьяволизация. В силу обычного отставания нашей культуры от западной эти оценки и восприятия постоянно оказывались смещенными по отношению к актуальной западной ситуации, причем эта смещенность не отслеживалась подчас не только читателями, но и специалистами. Так, игнорирование имело место тогда, когда эти мыслительные поиски были на Западе актуальны, превознесение – тогда, когда они стали увядать, проклятия – тогда, когда в мире уже нащупываются другие пути, о которых мы просто ничего не знаем... Итак, я не могу согласиться …ни с дяволизацией ПМ и современных технологий, ни с бодрым призывом к старичкам – а ну, веселее поспешайте за молодежью…» /6, 27-28/. Автор этого высказывания призывает своих коллег использовать новые средства для рациональных целей: заполнять, по мере возможности, новые информационные пространства высоким и ценным, систематизировать их наличное содержимое, овладевать им как библиотекой, в которой нужно хорошо ориентироваться, чтобы достичь своих целей. «Поскольку Интернет – беспрецендентное хранилище культурной памяти и огромная возможность ее активации, наше дело – совершенствовать нашу способность выбирать то, что нам нужно, и не утопать в беспределье ненужного» /6, 28/.

Все сказанное выше перекликается с проблемой разграничения науки и так называемого альтернативного знания, в число которого входят ненаука, паранаука и псевдонаука. Недаром Д. И. Дубровский в своей критике феномена журнализма и информационных технологий упоминает и данную проблему. Дело в том, что в последние годы очень популярны стали мистицизм, всевозможные эзотерические и религиозные течения, значительно увеличилось число парапсихологов, экстрасенсов, белых и черных магов и других приверженцев иррационализма., так как в течение долгих десятилетий в Советском Союзе религия и оккультизм были под запретом. Сложившаяся в современной культуре ситуация вынуждает задуматься философов и ученых о будущем науки и судьбе научной рациональности.

Однако еще в период своего становления наука была нередко «спаяна» с ненаучным знанием. Известно, что такая «точная» наука как химия, «вышла из недр» алхимии, астрономия своим развитием должна быть «обязана» астрологии и т. п. К тому же в период становления самой науки в Новое время немалое влияние на отцов первой научной картины мира – механицизма оказали эзотерические учения и близкие к ним алхимия, астрология и магия. Идеи неопифагореизма, неоплатонизма, герметические («Corpus Hermeticum») и каббалистические теории (каббала) способствовали разрушению теологической картины мира и развитию научной картины мира По мнению известных итальянских историков философии Дж. Реале и Д. Антисери, «это является неопровержимым фактом» /7, 55/. Однако когда зарождающаяся наука окрепла, она стала активно отмежевываться от своих оккультно-эзотерических оснований и, в конце концов, дистанцировалась от них.

Как свидетельствует В. А. Лекторский, необходимым элементом конституирования науки всегда было ее отделение от вненаучного знания (обыденное знание, искусство и т. д.), которое не выдает себя за научное и в то же время является знанием, и противостояние псевдонауке, которое выдает себя за науку, но знанием не является. Эта тема поэтому обсуждается столько же времени, сколько существует сама наука.

Ненаука в лице алхимии, астрологии и подобных оккультных дисциплин всегда сопровождала науку в качестве альтернативного знания, претендуя на истинность, на особое постижение реальности. Однако сегодня в культуре возникла ситуация, в которой, по утверждению В. А. Лекторского, среди культурной элиты «теряется пафос поиска истины» и торжествует игровое отношение к жизни. В сложившейся ситуации он винит широко распространившееся мнение, выдаваемое за выражение «постмодернистской чувствительности». Последнее означает характерную для философии постмодернизма и для культуры постмодерна, парадигмальную установку на восприятие мира в качестве хаоса /4, 812/. «В соответствии с постмодернистской чувствительностью теряется принципиальное различие между знанием и незнанием, между истиной и ложью, между наукой, ненаукой и псевдонаукой. Если принять эту позицию, то размывается культурная функция той сферы деятельности, которую считают наукой, так как ее идентичность в это случае размывается. А то, что традиционно считалось наукой, оказывается с этой точки зрения одной из сфер профессиональной деятельности, которое имеет определенное прикладное значение – прежде всего в создании возможностей для проектирования новых технических систем, - но претензии которой на обладание истиной не имеют оснований. При таком понимании и наука, и астрология, и хиромантия, и всякого рода оккультные изыскания рассматриваются как равноправные элементы конструирования культурной реальности, в которой они существуют наряду с шоу-бизнесом и другими способами зарабатывания денег» /8, 4/.

Запрещать псевдонауку нельзя, к тому же делать это бессмысленно. Запрет означает преследование за инакомыслие, «охоту на ведьм». Если мы действительно хотим жить в свободном демократическом мире, то мы допускаем плюрализм мнений, свободу слова, совести, вероисповедания и т. п. В обществе всегда найдется немало людей, которые в силу своих культурных, этнических, религиозных и прочих убеждений, нуждаются в ненаучных, в том числе псевдонаучных рекомендациях. Поэтому до надавних пор отношение к псевдонауке в странах либерально-демократической цивилизации определялось принципом толерантности.



В. А. Лекторский опасается того, что если грань между наукой и псевдонаукой, между истиной и ложью будет стираться, тогда научная рациональность может потерять свою ценность. А ведь именно рациональность была основным стержнем европейской культуры на всем протяжении ее развития. Отказ рациональности как ценности означает тем самым разрушение самого фундамента этой культуры. Автор замечает, между прочим, что либерализм, являющийся одним из оснований современного демократического общественного устройства, невозможен без принятия принципа рациональности. Потому, что индивид может быть свободным только в том случае, если он принимает такие решения, за которые он готов нести ответственность. Необходимо, чтобы индивид мог сам осмысливать существующую ситуацию, принимая во внимание свои интересы и интересы других людей и социальных групп и т. д. «Недаром признанные теоретики либерализма всегда уделяли принципу рациональности вообще и научной рациональности в частности особое внимание. «Открытое общество» по К. Попперу необходимо предполагает этот принцип. Очевидно, что без опоры на этот принцип невозможны не только демократия в ее современном виде, но и решение экологических проблем, и переход к информационной цивилизации, о которой так много говорят сегодня. Вряд ли имеет шансы на выживание то общество, которое отказывается от научной рациональности как от культивируемой ценности. Без научной рациональности невозможно построить современные информационные технологии», - считает автор /8, 7/.

Причину кризиса отечественной науки Д. М. Фельдман видит в неэффективности или даже в бездействии внутри нее принципов и механизмов воспроизводства человеческих отношений, складывающихся в ходе получения знания. При этом он отмечает, что престиж науки в России «с внешней точки зрения» по-прежнему довольно высок. Подтверждением этого может быть не только то, что маги и чародеи широко используют формы организации научного сообщества и рекомендуют себя как обладатели степеней бакалавра, магистра или доктора белой / черной магии и членов разнообразных академий и институтов, занятых добычей оккультного знания. Куда показательнее то обстоятельство, что сегодня едва ли не все ведущие представители политической элиты России сочли нужным служить обществу не просто как сотрудники госаппарата, парламентарии, политические комментаторы, обозреватели, организаторы избирательных кампаний и специалисты по раскрутке граждан, желающих заняться политической деятельностью, но и как кандидаты и доктора различных наук, а нередко и члены сразу нескольких академий. Сегодня принадлежность к научному сообществу и даже весьма высокий статус отдельных его представителей, определяемый их профессиональными достижениями, не давая необходимых средств к достойному существованию, позволяет вместе с тем небезвыгодно использовать звание ученого в общественной жизни, например, при реализации давно и хорошо известных политических, избирательных и других технологий. Ни для кого не секрет, что в науке имеет место такое негативное явление, как коррупция: «…к сожалению, мы сталкиваемся и со стремлением подработать, превращая в товар утверждаемые научным сообществом и скрепляющие его ценности. На продажу идут квалификационные работы, авторство научных публикаций, ученые степени и звания… Не брезгуют и торговлей оценками на экзаменах, подрывая саму основу воспроизведения интеллектуального (не говоря уже о нравственном!) потенциала науки. Это, конечно, так же не ново, как и воровство, коррупция, взяточничество и т. д., но в нашей стране (как и в Казахстане – И. С.) масштабы распространения этого явления внутри института науки, да и всего научно-образовательного сообщества, растут и даже вроде бы легитимируются, не встречая отпора и открытого осуждения со стороны его наиболее авторитетных представителей. В приверженности своим корпоративным правилам, нормам и ценностям мы сегодня менее тверды, чем многие другие профессиональные сообщества» /8, 21/. Автор оспаривает неоднократно высказывавшееся мнение о том, что никакая магия, никакое колдовство, никакие прочие псевдонаучные и квазинаучные направления никогда бы не сумели поколебать великий авторитет науки, если бы сама наука не была так ослаблена изнутри своим нравственным, духовным, политическим, интеллектуальным несовершенством. «Ненаука» не столько паразитирует на слабостях науки, сколько живет и развивается в близкой к ней, но собственной сфере. «Сегодня мы еще раз убедились, как трудно провести четкую грань между сущностью, формами и даже методами научного и «квазинаучного» познания. Хорошо известно, например, что некоторые, так сказать, «альтернативные» целители, экстрасенсы и др. весьма широко опираются на данные, формы деятельности и средства вроде бы «чуждой» и «противной» им науки. В свою очередь, многие ученые, несгибаемые рационалисты и последовательные сциентисты, оказавшись в пороговой, пограничной ситуации, обращаются, а иногда и очень настойчиво просятся к магу, провидцу, экстрасенсу и т. д. И это также не умаляет в моих глазах их авторитета, как религиозные воззрения И. Ньютона, И. Павлова, А. Эйнштейна не ставят под сомнение принадлежность к науке этих великих ученых» /8, 23/.

Проблема отделения научного и вненаучного лежит скорее не в их несовместимости, а в нашем неумении разделить то, что представляет слитное единство различных сфер жизни. Необходимы надежные, общепринятые критерии рациональности и научности. Для того, чтобы наука преуспевала, не нужно бороться с мистиками, колдунами и прочими эзотериками, а необходимо совершенствование организации института науки, выработка им инструментов инструментов самоуправления и саморегуляции, адекватных характеру собственно познавательной деятельности, т. е. в конечном счете пополнение и модернизация арсенала средств, способствующих росту научного знания.

Итак, как видим, новые информационные технологии, альтернативное знание и наука, культура постмодерна – все оказывается взаимосвязанным. Интернет, телевидение, периодическая печать имеют как позитивные стороны, так и негативные. Позитивная сторона заключается в том, что индивиду предоставляется возможность широкого выбора информации, оперативная помощь в добывании информации, необходимой как в его профессиональной деятельности, так и в учебном процессе. Негативная – в том, что информация эта зачастую бывает сомнительного характера, и пользователю (читателю, зрителю), тем более, неискушенному, бывает довольно сложно разобраться в потоке такого рода информации. Причем, в такой обстановке могут происходить массовые манипуляции человеческим сознанием, хотя подвергать манипулированию человека, способного к трезвой оценке и контролю над ситуацией, окажется уже сложнее. То же самое можно сказать и о проблеме разграничения научного знания и альтернативного знания. Как было сказано Дж. Реале и Д. Антисери: «существуют и такие ненаучные идеи, которые оказываются плодотворными для науки, положительно влияют на ее развитие. И хотя современная наука отличается четкостью и ясностью языка и поддается контролю, это не исключает того, что некоторые смутные идеи могли оказаться полезными при зарождении ряда научных теорий» /7, 57/. Оккультные науки имеют не только негативные стороны в виде одурачивания клиентов с целью выколачивания денежных средств для собственного жизненного поддержания, но и позитивные стороны: в жизненной практике нередки случаи, когда экстрасенсы, знахари и другие представители альтернативного знания оказывают помощь обратившимся, в таких ситуациях, когда наука (например, медицина) бывает бессильна. Говоря словами Г. Г. Соловьевой, «в современном философском дискурсе термины «рациональность» и «иррациональность» обнаружили свою откровенную парадоксальность. Иррациональное обернулось рациональным, а рациональное стало «прислушиваться» к семантике тела, к символическому языку бессознательного, пытаясь ввести страдание в «медиум понятия». Появился «новый рационализм», нацеленный на реабилитацию прежде репрессированных пластов опыта» /9, 6/.

На вопрос о том, какое отношение имеет ко всему этому постмодернизм, можно, наверное, ответить словами В. Вельша, что «постмодерн… понимается как состояние радикальной плюральности (подчеркивание наше – И. С.), а постмодернизм – как его концепция» /5, 813/. В постмодернизме значимо то, что он избегает всех форм монизма и универсализации, не приемлет единой общеобязательной утопии и различных явных и неявных форм деспотизма; критически относится не только к позитивистским (логоцентристским) представлениям, но к идеалам и нормам классической науки, науки Нового времени вообще. Вместо этого – провозглашение множественности и диверсивности (диверсификации), многообразия и конкуренции парадигм, сосуществования гетерогенных элементов, признание и поощрение многообразия современных проектов жизни, социальных взаимоотношений, философских учений и научных концепций. Постмодерн – характеристика объективной ситуации в культуре начала ХХI века, которую никто своей волей и по своему желанию отменить не в состоянии, как бы того страстно не желал. «И даже в России, откуда слышатся мощные голоса, опровергающие постмодернизм – потому, что не соответствует он русской душе, извечно тоскующей по абсолюту, добру, справедливости – постмодерн обнаруживает себя с устрашающей, можно сказать, железной последовательностью. Это, прежде всего глобализация, те процессы в культуре, которые связаны с формированием постиндустриальной цивилизации, современных информационных технологий, идеологии «симулякров»: означающее порывает с означаемым и претендуя на самостоятельность, вступает в неожиданные комбинации и отношения с такими же «свободными» псевдознаками, симулякрами» /9, 389/.

По мнению Л. А. Микешиной «соединение компьютера, Интернета с ПМ – это «взрывоопасная смесь», если она в руках массового сознания и его манипуляторов, и не только политиков, но их «медиума» - СМИ, тенденциозно конструирующих социальную реальность. Соответственно роль философии в обществе в этих условиях обретает новые задачи критико-аналитического характера, однако, ставя перед философией задачу осмысления последствий внедрения новых информационных технологий, следует много выяснить внутри нее самой. Такой подход с необходимостью ставит проблему измерения, развития самой философии, появление новых тем, проблематик, разделов, уточнение многих прежних представлений» /6, 47/. Однако к сказанному следует добавить, что ведь именно философия постмодернизма смогла адекватно осмыслить, осознать обрисованную ситуацию, пытаясь ее каким-то образом укротить. Ведь даже оппоненты этой философии признают, что «постмодернисты все правильно описывают, только они… при этом так противно иронизируют» /6, 27/. Но ирония – это не самое плохое психологическое средство выживания в ситуации, с которой человеку трудно справиться. «Ирония относится к проявлениям умственной деятельности, направленной на поиски постоянно ускользающей истины» /4, 381/.

По утверждению Г. Г. Соловьевой, «философия, которая не «пасует», не прячется за спиной других культурных феноменов, а берет на себя смелость – иначе какая же она философия – осознать, осмыслить означенную ситуацию, и, следовательно, каким-то образом ее укротить – философия постмодернизма. Она усложнена и перегружена терминами ненамеренно. Такова сама ситуация, не вмещающаяся в рамки традиционных или модернистских концептов и конструктов. Переселение человека в виртуальную реальность, превращение его из субъекта деятельности и общения в лукавого, избегающего всех норм и правил симулякра (как найти его во Всемирной паутине?) – меняет и онтологические стратегии, и антропологические принципы» /9, 390-391/.

Итак, философии постмодернизма следует отдать должное, и не ее вина, что в современном научном мире возникла ситуация, в которой наука теряет свое привилегированное положение, а ненаука, как в доклассическую эпоху, оказывается вовлеченной в создание новых научных теорий, и где мир стал представлять собой сплошной огромный экран, потому что современная жизнь не представима без экранов ТВ, дисплеев компьютеров, мобильных телефонов и т. д. Современному индивиду следует только не принимать все подряд на веру и научится критически осмысливать происходящее вокруг.

Современный мир представляет собой «ризоматическую множественность» («ризома» – это ботанический термин, введенный Ж. Делезом и Ф. Гваттари: растение типа ландыша, имеющее множество корневищ и ростков, самостоятельных, но сохраняющих связь, Ж. Делез к «ризоме» добавляет еще «серию»), или «констелляцию» (образ, используемый Т. Адорно из астрономии: созвездие, двойное движение звезд и движущегося, мерцающего центра), или «рассеяние» (по Ж. Деррида), где все имеет право на существование и в «симулякрах» обнаруживается «воля к различию» при сохранении взаимного притяжения.



1. 3. Предмет познания и изменение понимания субъекта в постнеклассической философии.
Для того чтобы адекватно передать, что входит в предметную сферу постнеклассики, необходимо проследить эволюцию интересующего нас вопроса от классики через неклассику к постнеклассике.

Итак, классическая наука в отношении трактовки собственной предметной сферы характеризовалась как «философия тождества», которая видит мир в качестве целого единства, открытого для рационального когнитивного усилия, причем продуктом этого усилия выступает эксплицитно объективированное знание. По оценке А. Уайтхеда, для представителей классики характерно «инстинктивное убеждение» в том, что у мира «существует некая тайна и что эта тайна может быть раскрыта», на чем основана «непоколебимая вера в то, что любое подробно изученное явление может быть совершенно определенным образом – путем специализации общих принципов – соотнесено с предшествующими ему явлениями». Подобное видение собственной предметности позволяет философии возводить «единичные особенности до понятия» и конституировать свою познавательную стратегию как моделирование в собственном когнитивном усилии «всей рациональности мира», как было засвидетельствовано М. Фуко. В рамках неклассической философии подобная установка подвергается рефлексивному осмыслению и выступает предметом критики: «философия тождества» предстает как внутренне противоречивая («вопиющее противоречие – causa sui» у Ф. Ницше). Неклассическая философия конституирует предмет познания как характеризующийся онтологически заданной и имманентной релятивностью, а потому в принципе не могущий быть моделируемым посредством универсально дедуктивных линейных концептуальных схем (Ж. Делез ретроспективно фиксирует «ориентацию М. Хайдеггера на философию онтологического Различия» как важнейшую веху в процессе преодоления «философии тождества»). В постнеклассической философии парадигмальный статус обретают понятия «различие», «различение», Differance): по оценке Ж. Делеза, собственно «Различие» и есть «подлинное философское начало». Видение собственного предмета как имманентно «различного» и принципиально не открытого для моделирования в парадигме «философии тождества» конституирует постнеклассическую философию в качестве «философии различия». На смену линейному видению процессуальности приходит опыт нелинейного видения мира (по определению И. Пригожина, «универсум открывается как нечто многовариантное»), что задает в концептуальном пространстве философского мышления принципиально новые парадигмальные установки, связанные с новым видением детерминационных отношений, новым пониманием темпоральности мира, а также новые идеалы познания, основанными на отказе от презумпций универсальности «законов бытия».



В сфере стиля мышления для классики был характерен абсолютный логоцентризм, предполагающий фундированность мышления презумпцией универсального логоса, пронизывающего собой универсум и задающего последнему рациональные основания и имманентную логику развития. Представления о мироздании, основанные на логоцентризме, артикулируются как метафизика, предполагая наличие трансцендентных оснований бытия. Становление неклассического типа философствования сопряжено с сомнением в метафизическом стиле мышления (позитивистское дистанцирование от метафизики как таковой, ее трактовка в качестве спекулятивно-философского метода в классическом позитивизме и марксизме или в качестве неадекватного способа осмысления неотчужденного человеческого бытия у М. Хайдеггера. Что же касается стиля мышления, характерного для постнеклассического типа философствования, то он характеризуется радикальным отказом от презумпции логоса и в силу этого может быть обозначен как «постметафизический», в рамках которого реализуется окончательное преодоление современной философией классического «онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризма» мышления, в то время как концептуальные основания постмодернистской «метафизики отсутствия» лишают смысла такие традиционные понятийные структуры классики, как «смысл», «значение», «сущность» и т. п., так как, говоря словами Ж. Деррида, снимают возможность «онто-теологического определения бытия как наличия».

В отношении специфики рефлексивно осмысливаемого опыта динамика историко-философской традиции от классики через неклассику к постнеклассике может быть артикулирована как последовательные попытки рефлексивного осмысления таких феноменов, как опыт (идеал) гармонии (гармония мироздания и гармония человека и мира как фундаментальные ценности и незыблемые презумпции классической культуры и, соответственно, классической философии); опыт противоречия (диалектический метод неклассической философии как центрированный на презумпции онтологической артикулированной противоречивости любого процесса, в рамках чего противоречие было осмысленно как своего рода источник эволюционной динамики вообще и, наконец, опыт трансгрессии: по оценке М. Фуко, статус «опыт трансгрессии» в контексте современной культуры «столь же укоренен в его почве, как это было в диалектической мысли с опытом противоречия», и характерное для современной философии формирование нового стиля мышления связанно именно с этим фундаментально новым опытом человечества, который невозможно выразить «на тысячелетнем языке диалектики» - современная философия является тем мыслительным пространством, где трансгрессивному опыту человечества «предстоит найти язык, который будет для него тем же, чем была диалектика для противоречия».

В обрисованном контексте постнеклассический тип философствования в плане модальных представлений выходит за пределы характерной для классики и неклассики оппозиции возможности и действительности, с одной стороны, и невозможности - с другой, реализуя свои модельные построения зачастую именно в модальности невозможности.



В плане типов философской рациональности классика может быть охарактеризована как период тотального аксиологического доминирования предельного рафинированного рацио-логизма, не только понимаемого в пространстве философского мышления в качестве абсолютной ценности, но и трактуемого как атрибутивное свойство философствования как такового. Последнее было, однако, поставлено под сомнение неклассическим типом философствования: оценка диктата логико-грамматического строя языка как насилия над творческой свободой и мышлением была высказана еще в начале ХХ века Т. Тцара в рамках эстетики дадаизма: «Я разрушаю выдвижные ящички мозга» /5, 460/. В рамках постнеклассической философии данная установка получила новый импульс к своему развитию, подготовив почву к существенной критике в рамках постмодернистской философии «логоцентризма европейского предложения» (Ю. Кристева) и «империи логоса» западной культуры (Ж. Деррида) и, в итоге, к формированию игровых моделей рациональности. В контексте постулируемого постмодернизмом «заката метанарраций» место исторически заданных (легитимированных) и единственно допустимых в том или ином культурном локосе дискурсивныз практик («дискурса Всеобщего») занимает плюрализм языковых игр, предлагая культуре взамен универсальной рациональности и универсального языка легитимацию всех видов языка и рациональности.

Применительно к используемому тем или иным типом философствования категориальному аппарату, классика может быть охарактеризована как ориентированная на эксплицитность дефиниций и определенность содержания используемых понятий. Однако подобная семантическая стабильность культивируемых вербальных средств, как и сама исключительность статуса последних в сфере философского мышления, подвергаются сомнению в философии неклассического типа: в философской традиции конституируются такие неклассические жанры, как эссеистика, философская поэзия и (как наиболее радикальный и эпатажный отказ от традиции, характерный для модернизма) – вневербальные формы философствования, начиная от моделирования возможных миров в сфере живописи модерна и заканчивая феноменом «философского кинематографа». Что же касается постнеклассики, то в ее мыслительном пространстве классические требования определенности значения и изоморфизма его соотнесенности с десигнатом и денотатом сменяются фундаментальным отказом от любых «идентичностей» (П. Клоссовски), что находит свое проявление в программной замене понятийных средств выражения мысли (как способов фиксации онтологически заданной реальности) на симулякр как способ фиксации принципиально нефиксируемых состояний. Применительно к постмодернизму можно зафиксировать ориентацию на своего рода «поэтическое мышление», допускающее моменты семантической неполноты (своего рода «недосказанности») вербальных средств мышления и, соответственно, предоставляющих большую - в сравнении с мыслительными инструментами классики – свободу для фиксации феноменов, не могущих быть адекватно схваченными в сугубо рациональных мыслительных формах.

В сфере моделирования универсума для философской классики типична интерпретация последнего в качестве целостной завершенной системы, знание о которой конституируется в классике в качестве традиционной онтологии. В качестве типичного варианта классического моделирования универсума может рассматриваться натурфилософия как философия природы, понятий в качестве характеризующейся имманентной динамикой целостности. В отличие от этого, само конституирование философии неклассического типа сопряжено со своего рода « кризисом онтологии», понятой в ее классическом смысле, и плюрализацией онтологической проблематики как таковой (экзистенциальная, психологическая, логическая, языковая и др. артикуляции бытия в неклассике). В контексте этой установки универсум моделируется философией неклассического типа на основе принципиальной релятивности его видения, радикальным выражением которой выступает, в частности, «принцип онтологической относительности» Куайна /5, 461/. Проблема моделирования универсума артикулируется для неклассики как проблема его интерпретации, открывая горизонт для постнеклассического отказа от самой идеи моделирования универсума в качестве автохтонного и целостного. Постмодернизм фронтально отказывается от понятия «объект», поскольку плюрализм трактовок любой предметности исчерпывает собою ее бытие как таковое, лишая его какой бы то ни было онтологической укорененности, делая нарратив единственной формой артикуляции бытия, а постметафизический стиль мышления задает неизбежный отказ от трактовок бытия универсума как фундированного имманентными закономерностями: одной из ключевых метафор постмодернизма становится «руин», фиксирующая принципиальную фрагментарность мира, чья принципиальная неавтохтонность и неизбежная (причем многослойная) культурно-семиотическая ангажированность пресекают саму возможность моделирования его в качестве не только космоса, но и бытия как такового.. Более того, в контексте постмодернистской концепции симуляции невозможной оказывается какая бы то ни было артикуляция реальности как таковой, - место последней занимает в постмодернизме «гиперреальность» как виртуальный результат симулирования реального, не могущий претендовать на онтологический статус. Собственно, согласно постмодернистской ретроспекции, вся предшествующая философская традиция может интерпретироваться как последовательное и углубление идеи деонтологизации как таковой – вплоть до оформления эксплицитного отказа от попыток универсального моделирования бытия в постмодернизме (в терминологии Б. Мак-Хала – «запрет на метафизику», «unlicensed metaphysics») /5, 461/.

В сфере моделирования когнитивных процедур классическая философия ориентирована на идеал гносеологического оптимизма (наиболее ярко воплощенный в концепции отражения). Так, могут быть выделены классический, неклассический и постнеклассический типы рациональности. Неклассический отличается от классического тем, что принцип объективности знания дополняется в нем принципом учета позиции субъекта познания: позиции как собственно когнитивной (что восходит к гносеологии Копенгагенской школы и, далее, - к принципу дополнительности Н. Бора), так и позиции социокультурной – в широком смысле этого слова (что восходит к классическому марксизму с его презумпцией понимания субъекта познания как социально артикулированного). Постнеклассический тип научной рациональности включает в свое содержание также аксиологическую компоненту, то есть предполагает – в качестве своего результата – наряду с объективной истиной и нравственную оценку содержания и возможных практических аппликаций этого знания (как, например, современная генетика). Типичным примером научной рациональности постнеклассического типа может служить синергетика, поскольку органично включает в себя, с одной стороны, концептуальнуя модель реальности, а с другой – программу нового типа отношения человека к миру, основанного на презумпции «малого воздействия» на систему в точке бифуркации ( в отличие от глобализма вмешательства в природные процессы, характерные для традиционных систем природопользования), и, соответственно, предполагающего формирование морали нового типа (того, что Г. Николис и Р. Хелеман, один из авторов современной концепции бифуркации, называет моралью сослагательного наклонения») /5, 462/. Практически это означает радикально новую постановку вопроса о сущности, механизмах и пределах воздействия человека на природу.

В сфере моделирования социальных процессов переход в сфере философии от классики к неклассике связан с трансформацией парадигмы социального реализма, во многом ( вплоть до формирования дисциплинарной социологии) могущего быть обозначенным как методологически не отрефлексированный в парадигму историцизма, впервые осуществившего ( в контексте методологической экспансии дисциплинарно конституировавшейся социологии) сознательное дистанцирование от социологизма. В свою очередь, переход от неклассики к постнеклассике в сфере моделирования социальных процессов знаменуется оформлением постмодернистской модели социальной динамики в контексте концепции постистории и формированием особой концепции события как ситуативно актуализирующего состояния (performance), в рамках которого оказывается реализуемой не определенность, но виртуальная конкретность смыслов.

В сфере антропологии, если для классики был характерен своего рода когнитивизм в интерпретации человека: последний понимался как носитель сознания, познающий субъект, то для философии неклассического типа типичным оказывается расширение трактовки человека посредством введения в аналитику его бытия проблем, связанных с социокультурной и физиологической основами его существования, что ввело в антропологию проблемные поля, центрированные вокруг феноменов социального интереса субъекта, его идеологической идентификации, включенности в социокультурные семиотические среды – с одной стороны, и вокруг феноменов сексуальности, болезни, смерти, безумия – с другой. Эволюция неклассической философии деформирует традиционно-классическое понимание субъекта как носителя чистой когнитивной рациональности: монолитность субъекта расшатывается в неклассической философии процессуальностью противостояния «Оно» и «Сверх-Я» в классическом фрейдизме, перманентным марксистским трансцензусом к абстракции общества, фокусировкой феноменологией внимания на интенциональности сознания, структуралистским переносом центра тяжести с личного субъекта на безличный текст и др. Развитие этого семантического вектора приводит к тому парадигмальному сдвигу в интерпретации субъекта, который обозначается в философии постмодернизма как «смерть субъекта», находящая свою предметную спецификацию в парадигмах «смерти автора», «смерть Бога». Выдвинутая в классическом психоанализе презумпция подчиненности бессознательных желаний культурным нормативам «Супер-Эго» в рамках структурного психоанализа была переформулирована в тезис о заданности желания материальными формами языка. Субъект как связующее звено между «реальным», «воображаемым» и «символическим» (объективирующемся в «означающем»), характеризуется Ж. Лаканом как «децентрированный», так как его мысль и существование оказываются нетождественными друг другу, будучи опосредованы чуждой им реальностью языка. Бессознательное, таким образом, предстает как язык, а желание - как текст. Рациональный субъект декартовского типа, равно как и вожделеющий субъект типа фрейдистского, сменяются «децентрированным» инструментом презентации культурных смыслов («означающих») языка: «говорящий субъект» как «субъект в процессе» (Ю. Кристева) и как следствие – «смерть человека», растворенного в детерминационном воздействии структур языка и дискурсивных практик на индивидуальное сознание. Однако если говорить о новейших тенденциях современного постмодернизма – After-postmodernism, то характерное для постнеклассической философии растворение идентичности субъекта в семиотических средах (языковых знаках, культурных кодах, дискурсивных и коммуникативных практиках и т. п.) в пределе своем порождает интенцию на обратное семантическое движение, а именно – интенцию на «возрождение субъекта» (коммуникационная программа в современном постмодернизме).

Применительно к фундаментальным мыслительным гештальтам философского мышления классика характеризовалась четким бинаризмом своей фундаментальной оппозиции – оппозиции субъекта и объекта: для философии классического типа субъект-объектная оппозиция выступала не просто фундаментальным гештальтом, но семантическим стержнем философской ментальности как таковой, предметно-семантически и структурно организующей все пространство философского мышления. Применительно же к неклассическому типу философствования субъект-объектная оппозиция в значительной степени утрачивает свой основополагающий статус: неклассическая философия задает семантико-аксиологический вектор философствования, находясь внутри которого практически невозможно задать жесткую дихотомию субъекта и объекта: психоаналитическая трактовка желания, марксистская интерпретация и объекта, и субъекта в качестве социально организованной практики, феноменологическая концепция сознания и т. п. Однако неклассическая философия еще не размыкает фундаментальной для философского мышления субъект-объектной оппозиции: в психоанализе субъект – в норме – адаптирован к объективному миру; объект, понимаемый в форме практики, противостоит в марксизме действующему и познающему субъекту; феноменологическая презумпция интенциальности задает сознание как направленное на объект и т. п. Что же касается постнеклассического типа философствования, то для него характерно не только тотальное разрушение субъект-объектной оппозиции, но и последовательная деструкция ее составляющих, а именно – концептов «объект» и «субъект», конституируя философское мышление как интеллектуальное движение вне жесткой бинарной оппозиции субъекта и объекта и вне жестких бинарных оппозиций вообще. Так называемый метафорический термин «смерть субъекта» служит для обозначения одного из двух полюсов амбивалентной тенденции размывания определенности субъект-объектной оппозиции в рамках постмодернистской программы преодоления традиции бинаризма, фиксирующий отказ постмодернистского типа философствования от презумпции субъекта в любых версиях его артикуляции (ино-, поли- и, наконец, бес-субъектность «непознаваемого субъекта» эпохи постмодерна). Оформление презумпции «смерть субъекта» в современной культуре подготовлено эволюцией неклассической философии, во многом деформировавшей традиционно-классическое понимание субъекта как носителя чистой когнитивной рациональности (начиная с философии жизни). Термин «смерть субъекта» вошел в философский оборот после работ М. Фуко «археологического периода» (начиная с работы «Слова и вещи: Археология гуманитарных наук», 1966) и был специфицирован Р. Бартом как «смерть автора» в одноименной работе 1968 года. Парадигматическая фигура «смерти субъекта» в постмодернистской философии означает, прежде всего, гибель традиционного (стабильного, однозначно центрированного и линейно детерминированного со стороны общего социального порядка) субъекта дюркгеймовского типа. Если классическая культура задает образец экстремального объективизма, то максимальный субъективистский акцент падает на традицию художественного модернизма с его пафосом личного начала: от экспрессионистской программы выражения в художестенном произведении внутреннего состояния автора – до эстетики так называемого «ультра язычества»: «Я сам, Ты сам, Он сам. Так, отринув множественное число, станем читать молитву Ячества. Единственные. Невписанные. Неповторимые. А главное – упорно держащиеся за свое Я, которому нет и не будет равных…Я сам себе причина. Сам себе критик. Сам себе предел…Я утверждаю высоту и незаменимость Ячества, которое было и будет первой из духовных добродетелей новатора и бунтаря» («Ультраманифесты» Г.де Торе) /5; 990/. В противоположность этому, в рамках постмодернистской философской парадигмы феномен субъекта артикулируется в качестве проблематичного: Ю. Кристева полагает допустимым говорить лишь о «проблематичном процессуальном субъекте языка». М. Фуко в «Герменевтике субъекта» формулирует два основополагающих вопроса соответствующего проблемного поля постмодернистской философии: «вопрос об истинности субъекта» и «вопрос о структуре истинности субъекта», подвергая проблематизации и самый тот способ, посредством которого данные вопросы «встали на повестку дня». По оценке А. Турена, если модернизм провозглашал идею ценности «Я», то постмодернизм – идею его расщепления. Согласно эксплицитно сформулированной позиции постмодернистской философии, сам феномен Я оценивается как культурно артикулированный, связанный с определенной традицией и потому исторически преходящий. Согласно выводам М. Фуко, «взяв сравнительно короткий хронологический отрезок и узкий географический горизонт – европейскую культуру с XVI в., можно сказать с уверенностью, что человек – это изобретение недавнее. …Лишь один период, который явился полтора века назад и, быть может, уже скоро закончится, явил образ человека. И это не было избавлением от давнего непокойства, переходом от тысячелетней заботы к ослепительной ясности…- это просто было следствием изменений основных установок зрения… Если эти установки исчезнут также, как они возникли, если какое-нибудь событие (возможность которого мы можем лишь предвидеть, не зная пока ни его формы, ни облика) разрушит их, как разрушилась на исходе XVII в. почва классического мышления, тогда – в этом можно поручиться – человек изгладится, как лицо, нарисованное на прибрежном песке» /10, 487/. Что же касается собственной версии артикуляции субъекта философией постмодернизма, то для нее характерна радикальная децентрация индивидуального (равно как и любых других форм коллективного) Я. Оперативные правила эпистемы, выступая регулятором по отношению к активности сознания, но не осознаваемые последним рефлексивно, выступают фактором децентрации и деперсонификации субъекта. С точки зрения постмодернизма, само использование термина «субъект» - не более чем дань классической философской традиции: как пишет М. Фуко, так называемый анализ субъекта на деле есть анализ «условий, при которых возможно выполнение неким индивидом функции субъекта. И следовало бы еще уточнить, в каком поле субъект является субъектом и субъектом чего: дискурса, желания, экономического процесса и так далее. Абсолютного субъекта не существует». Критика концепции «трансцедентального субъекта» (А. Ронелл) становится фундаментом формулировки основополагающей для философской парадигмы постмодерна программной презумпции «смерти человека». В контексте структурного психоанализа Ж. Лаканом была выявлена языковая форма бытия бессознательного как «речи Другого». Именно «Другой» и является, с точки зрения Лакана, тем культурным механизмом, посредством которого находят свое разрешение «приключения индивидуальных желаний, так как он выступает, с одной стороны, как объект желания, а с другой – как внешний закон и порядок, персонифицированные в Отце как изначальном «Другом». В процессе психоанализа устами пациента «говорит желание» («речь того Другого, голос вожделения), но, будучи вербально артикулированным, желание оказывается не автохтонным, но подчиненным внешним требованиям языкового строя и речевой практики («речь Другого как не-себя). «Я» (в терминологии Ж. Лакана «воображаемое») детерминируется не столько импульсами бессознательного (хаотического «реального», не подлежащего вербализации), сколько его вписанностью в общий символический порядок, подключенностью к «означающему», т. е. к языковым структурам, задающим артикуляционные правила. Структурный психоанализ наполняет эту установку новым смыслом. Выдвинутая в классическом психоанализе презумпция подчиненности бессознательных желаний культурным нормативам «Супер-Эго» переформулирована Ж. Лаканом в тезис о заданности желания материальными формами языка. Субъект как связующее звено между «реальным», «воображаемым» и «символическим» (объективирующемся в «означающем»), характеризуется Ж. Лаканом как «децентрированный, так как его мысль и существование оказываются нетождественными друг другу, будучи опосредованы чуждой им реальностью языка. Бессознательное, таким образом, предстает как язык, а желание - как текст. Рациональный субъект декартовского типа, равно как и вожделеющий субъект типа фрейдистского, сменяются «децентрированным» инструментом презентации культурных смыслов («означающих») языка: по Ю. Кристевой, «говорящий субъект» как «субъект в процессе» и, как следствие – «смерть человека», растворенного в детерминационном воздействии структур языка и дискурсивных практик на индивидуальное сознание. В рамках тенденции деперсонификации текста оформляется и более радикальная версия «смерти субъекта», а именно – парадигматическая фигура «смерти героя», т. е. центрального персонажа, фокусировавшего бы на себе семантическое пространство нарратива (К. Брук-Роуз). По оценке А. Роб-Грийе, «смерть» такого «устаревшего понятия», как «персонаж», «констатировалось много раз серьезнейшими публицистами», - и «ныне он превратился в мумию» /5, 991/. Однако если «смертью Автора» оплачена возможность плюральности означивания и бесконечная верификация текстовой семантики, т. е. то, что Р. Барт назвал «рождением читателя», то, перенося акцент в интерпретации смыслопорождения с фигуры Автора на фигуру Читателя, философия постмодернизма отнюдь не конституирует последнего в качестве автономного субъекта классического типа. По формулировке Р. Барта, фигура читателя может быть рассмотрена в качестве «личного адреса» ничуть не более, нежели фигура Автора, так как «читатель – это человек без истории, без биографии, без психологии, он всего лишь некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст». По мнению Ж. Деррида, «интерпретирующее Я» само по себе есть не более чем текст, сотканный из культурных универсалий и дискурсивных матриц, культурных кодов и интерпретационных конвенций. Подобно автору, читатель растворяется в процессуальности собственных дискурсивных практик, обусловленных внешними и не автохтонными по отношению к субъекту правилами, - по выражению М. Грессе, читатель уловлен «сетью культуры», т. е. той системой фундаментальных конвенций, которые диктуются универсалиями данной культурной традиции. Иными словами, читатель, как и автор, оказывается даже не «гостем», но порождением текста. Если философский модернизм в лице Ф. Ницше оценивал «Я» в качестве «rendez-vous опытов», то для постмодернизма, напротив, характерен тезис о непреодолимом разрыве опыта как такового, с одной стороны, и носителя дискурса, в котором этот опыт может быть выражен, - с другой. Р. Барт, например, показывает во «Фрагментах любовного дискурса», что опыт, который декларируется в качестве имманентного, на самом деле выступает принципиально спекулятивным, - в качестве примера он приводит ситуацию так называемой «безумной любви»: «Безумие. (Я схожу с ума»). Это значит, что я безумен для того, чтобы пребывать в любви, но я отнюдь не безумен для того, чтобы сказать об этом, я раздваиваю свой образ». Таким образом, постмодернизм приходит к признанию того, что, по словам Бланшо, «никогда «я» не было субъектом опыта», а уж трансгрессивный опыт тем более оценивается как «то, чего ни одно существующее не может достигнуть в первом лице». Таким образом, «субъект высказывания», - в системе отсчета постмодернизма, - «ни в коем случае не может совпадать с «субъектом совершившихся вчера поступков»: по оценке Р. Барта, «содержащееся в дискурсе «я» более не является местом, где восстанавливается человеческая личность в непорочной цельности предварительно накопленного опыта». Это означает, что какова бы ни была цель дискурсивной процедуры, всегда – и в рамках письма, и в рамках чтения – «субъект… не бывает экстерриториальным по отношению к своему дискурсу» (Р. Барт). Более того, фактически «ни в филогенетическом, ни в онтогенетическом плане человек не существует до языка», - в когнитивной плоскости это значит, что «язык учит нас понимать человека, а не наоборот». (Р. Барт). И, в конечном итоге, вербальная сфера, по Р. Барту, - это «та область неопределенности, неоднородности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности». Очерчивая границы постмодернистского типа философствования, М. Фуко в качестве одного из важнейших признаков постмодернизма выделяет финальное «крушение философской субъективности, ее рассеивание внутри языка, который лишает ее господства, но множит ее лики в пространстве пробелов…». Следует отметить, что, порывая с модернистским пафосом программной субъективности, постмодернизм преемственно развивает идеи, высказанные М. Хайдеггером и Ж.-П. Сартром относительно вербальной артикуляции человеческого бытия. Так, ссылаясь на хайдеггеровский тезис о языке как «господине» человека, Ж.-П. Сартр пишет: «язык действительно является господином человека, …он формирует его личность и судьбу, …законы языка, вместо того, чтобы быть всего лишь практическими рецептами коммуникации…, проявляются – подобно физическим законам – как необходимые условия, предшествующие человеку и формирующие его». Однако растворение субъекта в процессуальности дискурсивных практик – далеко не единственный регистр, в котором реализуется парадигмальная установка на «смерть субъекта». Децентрация последнего характерна для всех проблемных областей философии постмодернизма. Так, анализируя феномен эффекта, столь значимый в ряду предметных ориентаций постмодерна, Ф. Джеймисон констатирует, что чувственная сфера в целом перестает быть центрированной и персонифицированной субъектом. Отказ от концепта «субъект» во многом связан с признанием в философии постмодернизма случайности феномена «Я». Как пишет Ж. Батай, «возможность моего «я» - в конечном счете, безумная недостоверность». Аналогично, анализируя предложенную П. Клоссовски модель индивидуальности как «непредвиденного случая», Ж. Делез полагает, что «индивидуальность должна осознать себя как событие, а осуществляющее в себе событие – как другую индивидуальность», в силу чего «самотождественность индивидуальности» не может быть понята иначе, нежели случайная. Ссылаясь на Ж-Ф Лиотара, Ф. Джеймисон постулирует в связи с этим так называемый эффект «угасания аффекта»: « в настоящем не существует более Я, чтобы чувствовать … Скорее, эти чувства – что, по Ж.-Ф. Лиотару может быть лучше и точнее названо «интенсивностями» - сейчас текучи и имперсональны и имеют тенденцию к подчинению особого рода эйфории». Как гносеологически, так и социально ориентированные методологии, предлагаемые постмодернизмом, фундированы идеей отказа от самого концепта «субъект». Так, например, в генеалогии М. Фуко когнитивная программа в качестве условия своей реализации предполагает «принесение в жертву субъекта познания». Что же касается так называемых социальных ролей, предполагающих определенность их субъекта-исполнителя, то эти версии самоидентификации (как правило, вербально артикулированные да и не выходящие, собственно, за границы нарративных практик) есть не что иное, как маски, наличие которых отнюдь не гарантирует наличия скрытого за ними «Я», претендующего на статус идентичности, «поскольку эта идентичность, впрочем, довольно слабая, которую мы пытаемся застраховать и спрятать под маской, сама по себе лишь пародия: ее населяет множественность, в ней спорят несметные души; пересекаются и повелевают друг другом системы … И в каждой из этих душ история откроет не забытую и всегда готовую возродиться идентичность, но сложную систему элементов, многочисленных, в свою очередь, различных, над которыми не властна никакая сила синтеза» (М. Фуко) /5, 992/. В этом отношении постмодернизм осмысливает себя как постулирующий «смерть самого субъекта» финальный «конец автономной … монады, или Эго, или индивидуума», подвергшегося фундаментальной «децентрации» (Ф. Джеймисон). Следует, наконец, упомянуть развитую философией постмодернизма идею «смерти сверхчеловека» (Ж. Делез) и идею «смерти Бога» как окончательный финал философской презумпции конституированной субъективности. Таким образом, заявленная постмодернизмом идея «смерти субъекта» реализуется в полном объеме. Место субъекта занимает в постмодернизме то, что Ж. Делез определяет как «безличное … поле, не имеющее формы синтетического сознания личности или субъективной самотождественности», а место «Я» - то, что постмодернизм (от Ж. Батая до П. Клоссовски) обозначает как «вакацию «я», само по себе есть его вакация». В этом отношении рефлексивно эксплицируемую М. Фуко попытку постмодернизма «выйти из философии субъекта» можно считать более чем успешной. Что касается современной версии артикуляции проблемы субъекта в постмодернистской философии, то для нее характерна программная ориентация на «воскрешение субъекта», т. е. возвращение в фокус исследовательской аналитики проблемных полей, центрированных вокруг феноменов индивидуальности (коммуникационная программа в контексте такого направления философии, как after-postmodernism).

After-postmodernism – современная (поздняя) версия развития постмодернистской философии – в отличие от постмодернистской классики деконструктивизма. В своем оформлении во многом стимулирован таким феноменом современной культуры постмодерна, как «кризис идентификации», и содержательно разворачивается как генерирование программ преодоления последнего. В этом контексте может быть выделено два фундаментальных вектора трансформации парадигмальных установок постмодернизма на современном этапе его развития: 1) вектор программного неоклассицизма, т. е. «культурного классицизма в постмодернистском пространстве», предполагающий существенное смягчение критики референциальной концепции знака и отказ от радикальной элиминации феномена, означаемого в качестве детерминанты текстовой семантики; указанная установка инспирирует формулировку такой задачи, как «реанимация значения» или «возврат утраченных значений» - как в денотативном, так и в аксиологическом смыслах этого слова, что приводит к оформлению (восстановлению) соответствующих проблемных полей в рамках постмодернистского типа философствования (проблемы денотации и референции, условия и возможности стабильной языковой семантики, проблема понимания как реконструкции исходного смысла текста и т. п.); 2) коммуникационный вектор, смещающий акцент с текстологической реальности на реальность коммуникативную и центрирующийся, в связи с этим, вокруг понятия Другого. Современная культура обозначается Ж, Бодрийяром как культура «экстаза коммуникации» (показателен в этом отношении аксиологический сдвиг философской традиции для соответствующих периодов философской эволюции трудов: от «Бытия и времени» М. Хайдеггера к «Бытию и Другому» Левинаса). Если в классическом постмодернизме Другой интерпретировался как внешнее (социокультурное) содержание структур бессознательного (что фактически было унаследовано от лакановской версии структурного психоанализа, где бессознательное было артикулировано как «голос Другого»), то After-postmodernism задает концепту «Другой» новую (коммуникационную) интерпретацию, в системе отсчета которой реальность языка перестает быть для постмодернизма самодовлеющей /5, 7-8/.

Как уже указывалось выше, темпоральная локализация классики, неклассики и постнеклассики является достаточно условной, так как временные границы между данными типами философствования определяются не по формально-временному, но по содержательным критериям (в силу чего труды авторов-современников могут принадлежать к классике и неклассике, или, соответственно, неклассике и постнеклассике; более того, в рамках творчества одного конкретного философа могут быть в ряде случаев выделены классический и неклассический или неклассический и постнеклассический периоды, либо же различные его произведения могут быть по-разному идентифицированы в пространстве различения классики, неклассики и постнеклассики). Вместе с тем, некоторая хронологическая определенность исторической локализации указанных типов философствования может быть задана посредством фиксации ранних (первых) их прецедентов: так содержательно-хронологически классика начинается с текстов Платона и Аристотеля, неклассика – с текстов Ницше, Кьеркегора, Маркса, Дильтея, постнеклассика – с текстов позднего Хайдеггера и раннего Барта. В определенном смысле неклассика может быть сопряжена (в крайнем варианте – условно идентифицирована) с модернистским проектом в философии, постнеклассика - с проектом постмодернистским. Следует отметить также две альтернативных, но параллельно реализующихся тенденции исторической динамики названных типов философствования: с одной стороны, каждый из них демонстрирует эксплицитно выраженную жесткую позицию дистанцирования по отношению к предшествующей традиции и рефлексивно осмысливает себя в качестве преодоления последней (в истории философии собственная традиция неизменно выступает объектом последовательной критики, начиная с негативного отношения античной натурфилософии к мифологическому стилю мышления), с другой же стороны, напротив, для каждого из исторических типов философствования (за исключением, разумеется, классики) характерна интенция ретроспективного (и как можно более глубокого) своего укоренения в традицию посредством возведения своего начала к достаточно отдаленным от него в содержательном плане истоков (например, позиция постмодернизма в отношении текстов маркиза де Сада). В рамках каждого из выделенных периодов развития философии могут быть, в свою очередь, выделены (на основании различных критериальных подходов) те или иные этапы их эволюции: так, например, на сегодняшний день в истории постнеклассической философии может быть выделен своего рода классический (деконструктивистский) период – в отличие от современного периода развития постмодернизма – After-postmodernism.

Таким образом, постнеклассика представляет собой обновленный образ науки и философии, в ней возникает тема согласования разных моделей мира, определения режима их взаимодействия. Новые проблемы указывают на создание режима функционирования образцов, обеспечивающих сосуществования социальных систем и их события с системами природными. Меняются трактовки традиционных философских понятий, в том числе с точки зрения обновленного социально-философского подхода: субъект, объект, система, обобщение, конкретизация, мера и т. д. – все они заново открываются со стороны их становления, в аспекте взаимодействия, в плане самоизменения социальных субъектов. Так, понятие общего все менее трактуется в качестве абстрагирования от индивидуальных субъектов, более значимой оказывается его функция результата взаимодействия конкретных субъектов и смены их соизменения. В этом аспекте оно указывает на форму, уравновешивающую процессы бытия различных субъектов, систем, объектов, на форму динамическую, становящуюся, меняющуюся. Многомерность «другого», глубина объективности, процессуальная полифоничность деятельности людей остаются открытыми. Сама социальная форма остается открытой для изменений, фиксирующих процессы, связи, взаимодействия, не вписывающиеся в уже установленные меры. Постнеклассическая философия сталкивается с необходимостью и проблемой своеобразного синтеза метафизических реконструкций и повседневного опыта людей.


следующая страница >>