Моральное животное Часть вторая: Социальный цемент Глава 7: Семьи - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Моральное животное Часть вторая: Социальный цемент Глава 7: Семьи - страница №3/3

Глава 10: Совесть Дарвина

Переводчик: Анатолий Протопопов

Высокосложное чувство, изначально происходящее из социальных инстинктов, в значительной степени руководствуемое одобрением наших друзей, направляемое благоразумием, личными интересами, а в более позднее время - глубокими религиозными чувствами, подтвержденное обучением и привычками, всем этим в совокупности - и есть наше моральное чувство или совесть. Происхождение Человека (1871)

      Дарвина иногда полагают чрезмерно приличным человеком. Вспомним оценку одного из его биографов, психиатра Джона Боулби. Боулби счёл совесть Дарвина "сверхактивной" и "повелительной". Восхищаясь отсутствием претенциозности у Дарвина, и его "сильными моральными принципами", Боулби полагал, что "эти качества, были к сожалению развиты преждевременно и в чрезмерной степени, приводя его в состояние "склонности к самопопрёкам" и вызывая у него "периоды хронической тревожности и эпизодов довольно серьезной депрессии".


      Самопопрекание действительно было второй натурой Дарвина. Он вспоминал, что в детстве "думая, что люди восхищались мной, в одном случае за настойчивость, а в другом - за смелость влезания на невысокое дерево", я в то же время испытывал "чувства тщетности и презрения к самому себе". По мере его взросления, самокритика стала своего рода меткой, рефлексивным смирением; заметная доля его пространной корреспонденции состоит из извинений за себя. "Как отвратительно неаккуратно это письмо" написал он, будучи подростком. "Я нахожу, что пишу полную чушь" он написал в 20"; "Я написал необоснованно длинное и унылое письмо, так прощайте", он написал в 30. И далее в том же духе.
      Ночь была балом сомнений Дарвина. Ночью, как говорил его сын Френсис: "что-нибудь досадившее или беспокоившее его днём, будет преследовать его. "Он мог лежать без сна, пересказывая по-новому беседу с соседом, волнуясь что может быть как-то обидел его. Он мог лежать без сна, думая о письмах, на которые он до сих пор не ответил". Френсис также вспоминал, что "Он обычно говорил, что если он не ответил на них, то впоследствии это будет на его совести".
      Моральные чувства Дарвина далеко не ограничивались социальными обязательствами. Через много лет после плавания "Бигля" его всё ещё беспокоила память о рабах, замученных в Бразилии. (На борту "Бигля" он полемизировал с капитаном, саркастически исследуя его позицию в защиту рабства). Даже страдания животных для Дарвина были невыносимы. Френсис вспоминал, как он однажды возвратился с прогулки "бледный и слабый, от зрелища издевательств над лошадью, и от волнения яростного выражения протеста человеку". Всё сходится с позицией Боулби: совесть Дарвина была очень болезненна.
      Опять же, естественный отбор никогда не обещал нам райских кущь. Он "не хочет", чтобы мы были счастливы. Он "хочет", чтобы мы были генетически изобильнее. И в случае Дарвина это "желание" было выполнено весьма неплохо. У него было десять детей, семеро из которых выжили и стали взрослыми. И когда мы будем пытаться выяснить некоторые из наиболее замечательных черт, которые естественный отбор заложил в совесть, то нет причин не использовать совесть Дарвина как экспонат: пример в своей основе выглядит адаптацией. Если она побуждала его делать вещи, усиливающие его генетическое изобилие, то она вероятно работала в соответствии с проектом, даже если причиняла боль.
      Конечно, счастье замечательно. Есть все резоны стремиться к нему. Психиатрам есть все резоны, чтобы стараться вселить это состояние в людей, и напротив - нет резонов для формования вида людей, которых естественный отбор "хочет". Но врачи будут лучше экипированы для вселения счастья в людей, как только они поймут то, что естественный отбор "хочет", и как, в случае людей, "пытается" получить. С какими тягостными умственными приборами мы связаны? Как они могут быть активизированы, и могут ли вообще? Чего это стоит - нам и другим? Понимание того, что может быть, а может не быть патологичным с точки зрения естественного отбора, может помочь нам сопоставить вещи, которые выглядят патологичными с обыденной точки зрения. Один из способов приблизиться к этому пониманию - попытаться обрисовать ситуации, в которых совесть Дарвина работала со сбоями, и когда - без.

Бесстыдная уловка

      Одна поразительная особенность поощрений и наказаний, раздаваемых совестью состоит в том, что как таковые ощущения при этом слабы. Муки совести по силе далеки от мук голода, и соответственно - удовлетворённая совесть не даёт того блаженства, которое даёт секс. Она заставляет нас чувствовать, что мы сделали что-то неправильное, или наоборот - правильно; Виновность или невиновность. Поразительно, что такой аморальный и абсолютно прагматичный процесс как естественный отбор, смог создать психический орган, который вызывает у нас ощущение прикосновения к высшим истинам. Воистину, бесстыдная уловка.


      Но если он эффективен, то он эффективен во всём мире. Родственный отбор обеспечил всех людей способностью чувствовать глубокую вину, в, скажем, прискорбном причинении вреда, или игнорировании брата или сестры, дочери или сына, даже племянницы или племянника. А взаимный альтруизм расширил смысл обязательств (выборочно) за пределы круга родственников. Есть ли где-нибудь хотя бы одна культура, в который пренебрежение друзьями не осуждается и широко одобряется? Мы бы все отнеслись скептическими к сообщению какого-нибудь антрополога, который бы утверждал, что нашёл такую.
      Взаимный альтруизм мог оставить более широкий отпечаток и на совести. Несколько десятилетий назад, психолог Лоуренс Колберг пробовал строить естественную последовательность морального развития человека, ранжированную от простых концепций малыша типа "это плохо" (за что его наказывают родители) до беспристрастного оценивания абстрактных законов. Высшие ступеньки лестницы Колберга, занятые этическими философами (и, возможно, Колбергом), далеки от видотипичных. Но ступенька, которую он назвал "стадия три" выглядит стандартной в разнообразных культурах. Эта стадия влечет за собой желание быть для других людей "приятным" и "хорошим". Или можно сказать так: желание восприниматься как надёжный взаимный альтруист, человек, с кого можно с пользой иметь дело. Этот импульс помогает согласовать моральные коды огромной силы; все мы хотим быть, точнее - пользоваться репутацией хорошего человека.
      За пределами этих видов основных и очевидно универсальных координат морального чувства, конкретное содержание чувства совести непостоянно. Конкретные нормы, влекущие коллективную похвалу или осуждение отличаются не только от культуры к культуре (другое напоминание огромной изменчивости для природы человека - допущение возможностей); но в пределах одной культуры строгость повиновения им меняется от человека человеку. Одни люди - подобно Дарвину, имеют большую и острую совесть и лежат ночью с открытыми глазами, размышляя над их прегрешениями. Другим же это совсем не присуще.
      Видимо некоторые аспекты отдельных сильных сомнений Дарвина имели отношение к отдельным генам. Поведенческие генетики говорят о том, что группа признаков, которые они называют "добросовестностью" наследственно обусловлена на примерно на 30 или 40%; это означает, что примерно треть различий между людьми (по крайней мере - в типичной для конца 20-го века социальной обстановке) имеет след в различных генах. Тем не менее - остаются две трети, имеющие след в окружающей среде. Совесть в значительной степени можно считать примером генетически заданной рукоятки природы человека, подвергающейся настройке среды, могущей широко изменить настройку. Каждый способен чувствовать вину. Но не каждый чувствует её так же остро как Дарвин, по результатам каждодневного общения. Каждый иногда сочувствует страдающему человеку, а иногда - чувствует (кратко), что страдание оправдано гарантированным возмездием. Но факт, что рабы жестоко наказывались в Бразилии, когда её посещал Дарвин, означает, что не все обладали присущим ему соотношением чувств сочувствия и возмездия.
      Вопросы таковы: Почему естественный отбор дал нам такую весьма гибкую совесть, а не стал фиксировать её установки врождённо? И как естественный отбор обеспечил формирование настроек совести? Как и почему рукоятки морали человеческой природы настраиваются?
      Что касается вопроса "как", то сам Дарвин полагал, что его мораль начала настраиваться очень рано - под воздействием семьи. То, что он мог назвать себя "гуманным мальчиком" он приписывал влиянию "обучения и примера моих сестёр. Я не могу сказать, является ли гуманность естественным или врожденным качеством". Его планы приступить к собиранию коллекции насекомых были приостановлены, когда "проконсультировавшись с сестрой я заключил, что не вправе убивать насекомых ради коллекции".
      Главным моралистом была сестра Каролин, которая была старше его на девять лет; она исполняла роль матери после смерти последней в 1817 году; Чарльзу тогда было восемь. Дарвин вспоминает, что Каролин была "чрезмерно рьяна в стараниях улучшить меня; хорошо помню... когда я собирался входить в комнату, где она была, я мысленно спрашивал сам у себя: 'В чём она обвинит меня сейчас?' "
      Отец Дарвина был также силой, с которой нужно считаться - крупный, импозантный, часто строгий мужчина. Его серьезность породила теории о психодинамике между отцом и сыном, и они часто были нелестны для отца. Один Дарвинский биограф вывел такую обобщённую характеристику Роберта Дарвина: "его очертания домашнего деспота оказывали на сына эффект непрекращающегося бедствия невроза и бессилия.
      Акцент, сделанный Дарвином на моральном влиянии семьи был подтверждён поведенческими науками. Родители и выразители власти, включая старших детей, служат наставниками и образцами и для подражания, формируя совесть своей похвалой и порицанием. Это основной путь, описанный Фрейдом в формировании суперэго - который, в его схеме, охватывает и совесть - и он кажется в основном правилен. Дети, равные ребёнку по положению, также обеспечивают положительную и отрицательную обратную связь, поддерживающие соответствие нормам детской площадки.
      Разумеется, родственники в критической степени определяют моральное развитие. Так как у них много общих генов с ребёнком, у них есть сильные, хотя и не безграничные, возможности дать полезные установки. По той же самой причине, ребёнку есть резоны им следовать. Как отметил Роберт Триверс, у детей есть поводы для скептицизма - например, недоверчиво воспринимать родительские проповеди о равенстве с братьями. Но в других сферах, например - сфере взаимоотношений с друзьями, с незнакомцами - основания для родительского воздействия уменьшаются, а следовательно - степень влияния наследственных факторов растёт. В любом случае ясно, что голос близких родственников имеет особый резонанс. Дарвин говорит, что он реагировал педантичные ворчания сестры Каролин, настраивая себя на "упрямое безразличие к тому, что она могла бы сказать". Преуспел ли он в этом - другой вопрос. В своих письмах к Каролин из колледжа, он приносит извинения за его стиль письма, предпринимает напряжённые усилия, чтобы убедить её в своём религиозном благочестии, и вообще проявляет постоянное беспокойство о том, что она могла бы сказать.
      Каналы отеческого влияния также сохранялись широко открытыми в мозгу Дарвина. Молодой Дарвин боготворил своего отца и всю жизнь помнил его мудрый совет, и наиболее грубый упрек - "Ты заботишься о стрельбе, собаках, ловле крыс, и ни о чём более - ты опозоришь и самого себя и всю нашу семью". Чарльз искренне желал одобрения своего отца, и предпринимал упорные усилия, чтобы получить его. Он говорил "Я думаю, что когда я был молод, отец был несколько несправедлив ко мне; но позже я с благодарностью думал, что прославился благодаря ему". Когда Дарвин сказал это замечание одной из своих дочерей, она отметила "печать живого воспоминания счастливой мечтательности, которая сопровождала эти слова", как будто "воспоминание оставило глубокое чувство покоя и благодарности". Это ощущение мира разделяют многие люди, - ощущение, что страдания детства благотворны для уже взрослого человека (в противоположность желанию подшучивать над родительским неодобрением), что свидетельствует о мощи эмоционального воздействия.
      Что же вопрос "почему"? Почему естественный отбор сделал совесть податливой? Допустим, семья Дарвина была естественным поставщиком полезных моральных наставлений; но что в этом полезного? Что, с точки зрения генов, такого особо ценного в экспансивной виновности, которую они вселяли в молодого Дарвина? И если уж на то пошло, если великая совесть настолько ценна, почему гены не прописывают её в мозгу в виде жёстких связей?
      Ответ начинается с осознания того, что действительность сложнее компьютера Роберта Акселрода. В турнире Акселрода группа электронных организмов TIT FOR TAT, одержав победу, зажила долго и счастливо во взаимовыгодном сотрудничестве. Этот опыт ценен наглядностью процесса возможного развития взаимного альтруизма, и следовательно причин наличия у нас эмоции, управляющих им. Конечно же, мы не используем эти эмоции с простой устойчивостью TIT FOR TAT. Люди иногда лгут, обманывают, крадут - и, в отличие от TIT FOR TAT, могут вести себя так даже по отношению к людям, которые хорошо к ним относятся. И более того - они иногда даже процветают таким образом. То, что у нас есть способность быть эксплуататорами, и то, что эта способность иногда очень выгодна, означает, что в ходе эволюции были времена, когда делать добро хорошим людям - не было генетически оптимальной стратегией. У нас могут быть механизмы TIT FOR TAT, но у нас есть также и менее восхитительные механизмы. И мы постоянно сталкиваемся с вопросом, какой из них использовать. Следовательно - вопрос в адаптивной ценности гибкой совести.
      Вот хотя бы предложение Триверса в его статье 1971 года о взаимном альтруизме. Он отметил, что вознаграждение за помощь людям - и вознаграждение за обман людей зависят от социальной обстановки. Но социальные среды меняются с течением времени. Так "можно ожидать, что отбор одобрит пластичность развития черт, приспосабливающих альтруистические и обманывающие тенденции к ответам на эти тенденции в других людях". И таким образом, "усиление ощущения виновности организмом" может "быть сформировано частично семьей, чтобы позволить те формы обмана, которые адаптивны местным условиям, и препятствовать тем, которые приводят к более опасными последствиям". Короче: "моральные установки" - это эвфемизм. Родители заинтересованы вкладывать в детей только то "моральное" поведение, которое выгодно в данных условиях.
      Трудно определить точно, в каких обстоятельствах в ходе эволюции различные моральные стратегии становились более или менее ценными. Возможно, были периодические изменения размеров деревень, или плотности доступной для охоты дичи, или угрожающих хищников. Любой из них мог затрагивать количество и ценность совместных усилий, необходимых в этом месте. И кроме того, человек рождается в семье, которая занимает конкретную нишу в социальной экологии, и каждый человек имеет конкретные социальные активы и долги. Некоторые люди могут процветать без того, чтобы идти на риск обмана, другие - нет.
      Безотносительно к причине, естественный отбор сначала обеспечил наш вид гибкими взаимно альтруистическими стратегиями, появление гибкости которых далее поднимают их ценность. Как только господствующие ветры сотрудничества меняют направление - от поколения к поколению, от одной деревни к другой, или от одной семьи до следующей - эти изменения - есть сила, с которую нужно считаться, а гибкая стратегия - способ это сделать. Как показал Акселрод, ценность конкретной стратегии крайне зависит крайне от норм окружения.
      Если Триверс прав, если формирование совести молодого человека включает частично инструкцию о выгодном обмане (и выгодную защиту от обмана), то можно ожидать, что маленькие дети будут легко изучать практику обмана. И это, пожалуй, преуменьшение. Джин Пиагет, в своём исследовании морального развития в 1932 году, написал, что "склонность говорить неправду - естественная тенденция... Непринуждённая и универсальная". Последующие исследования подтвердили это.
      Конечно, Дарвин тоже был таким естественным лгуном - "премного предрасположен к сочинению преднамеренных неправд". Например, "я когда-то собрал много вкусных фруктов с деревьев моего отца и скрыл их в кустарнике; а затем бежал, затаив дыхание, чтобы распространить новость о том, что обнаружил запас украденных фруктов". (Что, в некотором смысле так и было) Он редко возвращался с прогулки без того, чтобы утверждать, что видел "фазана или какую-то странную птицу", вне зависимости от того, было ли это истиной. И он когда-то сказал мальчику "что я мог выращивать по-разному окрашенные нарциссы и первоцветы, поливая их определёнными цветными жидкостями, что было конечно абсурдной нелепицей; я этого никогда не пробовал".
      Смысл здесь в том, что эти детские неправды - это не только стадия безвредного проступка, на который мы закрываем глаза, но первый из серии тестов на корыстную непорядочность. Посредством положительного подкрепления (для необнаруженных и плодотворных неправд), и отрицательного подкрепления (для неправд, которые раскрываются товарищами, или влекут выговор семьи) мы изучаем, где можно, а где - нельзя избежать последствий, и что наша семья рассматривает (или нет) как законный обман.
      То, что родители редко читают детям лекции про ложь и добродетель, не означает, что они не обучают их лгать. Дети явно продолжают лгать, если это не будет настоятельно пресекаться. И не только те дети, чьи родители лгут чаще, чем с среднем, имеют шансы стать хроническими лгунами; так также - дети, растущие без должного родительского присмотра. Если родители не препятствуют неправде детей, заведомо выгодной для них - и если они говорят такие неправды в их присутствии - то они дают им продвинутый курс лжи.
      Один психолог написал: "Без сомнения, ложь увлекает; причём сам процесс манипуляции может более увлечь детей лгать, чем выгода, из него следующая". Эта дихотомия вводит в заблуждение. Возможно из-за выгод от умелой лжи естественный отбор сделал экспериментирование ложью увлекательным. Еще раз: естественный отбор делает "размышление"; мы же - выполняем.
      Дарвин вспоминал про сочинение историй ради "чистого удовольствия захватывающего внимания и удивления". С одной стороны, "когда эти неправды не были обнаружены, то они возбуждали мое внимание, и производя большой эффект, порождали удовольствие, подобно трагедии". С другой стороны, время от времени они вызывали у него чувство позора. Он не говорит почему, но два источника возможностей в мозгу. Один - это возможность раскрыть некоторые неправды бдительными детьми. Другой - это возможность претерпеть за ложь наказание от старшего родственника.
      Так или иначе, но Дарвин получал обратную связь о допустимости (или нет) лжи из его конкретной социальной обстановки. И так или иначе, эта обратная связь оказывала эффект. Когда он стал взрослым, он был честен по любому разумному стандарту.
      Передача моральных инструкций молодежи подобна передаче генетических инструкций и иногда неразличима в проявлениях. В "Самопомощи" Сэмюэль Смайлс написал, что "характеры родителей таким образом постоянно повторяются в их детях; и ежедневные демонстрации привязанности, дисциплины, трудолюбия, и самообладания - живы и действенны, в то время как услышанное ими ушами возможно уже давно забыто.... Кто скажет, сколько злых намерений было остановлено мыслью о некотором хорошем родителе, чью память дети не может пятнать совершением недостойных дел, или потаканием нечистой мысли?"
      Эта точность передачи морали передачи очевидна у Дарвина. Когда в своей автобиографии он расхваливает отца, отмечая его великодушие, его симпатию, то он мог бы говорить о себе точно то же самое. И сам Дарвин в свою очередь прилагал усилия, чтобы снабдить своих собственных детей твердыми навыками взаимного альтруизма, от моральной неподкупности до социальной приятности. Сыну в школе он написал, "Ты должен писать г. Вартону: лучше начать с 'Мой уважаемый господин'... а в конце написать: 'благодарю вас, и госпожу Вартон за доброту, которой в Вы всегда одаривали меня. Поверьте мне, Ваш искренне обязанный' " (само по себе это ещё не мораль; это может быть лишь муштрованием ритуалов - А.П.).
      Одним вероятным источником таких возможностей могли бы быть регулярные контакты с близлежащими деревнями. Адаптацию, которая помогла бы охватывать эти возможности мы в точности находим в человеческом психике: бинарный моральный пейзаж, состоящий из внутригруппового, заслуживающего уважения, и внегруппового, заслуживающего эксплуатации. С одной стороны, даже члены городских банд кому-то да доверяют; с другой - даже пунктуально вежливые Викторианские мужчины пошли на войну, убежденные в справедливости смерти, которую они сеяли там. Моральное развитие - часто не только вопрос силы совести, но вопрос её широты и применимости.

Судим Викторианцев

      "Моральность", Викторианцев в действительности была предметом некоторых споров. Их обычно обвиняют в большом лицемерии. Но как мы видели, что небольшое лицемерие естественно для нашего вида. И, как ни странно, некоторое лицемерие может служить признаком высокой этики. В "высокоморальном" обществе - где ежедневная жизнь состоит из большого количества любезностей и альтруизма, где подлость и непорядочность надежно наказываются социальными санкциями, там высокая моральная репутация ценна, а плохая, соответственно чревата. Этот дополнительный вес репутации является не последним стимулом делать то, какой люди по своей природе делают так или иначе: преувеличивают их достоинства. Как Уолтер Хоугтон написал в Структуре Викторианской психики, "хотя каждый время от времени изображает из себя кого-то более хорошего, чем он есть (даже для самого себя), но Викторианцы были больше подвержены этому типу обмана чем, мы. Они жили в эпоху намного более высоких стандартов поведения...".


      Даже если мы согласимся с тем, что Викторианское лицемерие является косвенным подтверждением Викторианской этики, то нам нужно будет выяснить, является ли "мораль" правильным словом. В конце концов, для большинства Викторианцев преобладающее поведение не повлекло настоящих жертв. Столь многие люди были так широко деликатны, что каждый получил свою часть взаимности. Но это не обвинительный акт Викторианской этики. Это целое мировоззрение в основании здравой этики: поощрять неофициальные обмены ненулевыми суммами, тем самым поднимая полное благосостояние; то есть поощрять обмен ненулевыми суммами между сферой экономики и закона. Один автор, оплакивая "повышение эгоизма" и ухода "Викторианской Америки" сделал наблюдение, что следуя Викторианским обычаям, "основная масса Американцев жила в социальной системе, которая была предсказуема, устойчива и в основном прилична. И так было несмотря на лицемерие, потому, что большинство людей чувствовало свои обязанности и обязательства перед другим людям, которые делали это не дожидаясь вознаграждения". Можно подвергнуть сомнению буквальную истинность последнего предложения, не сомневаясь в её дрейфе. То, что поддерживало всеобщее чувство долга, не было самопожертвованием в буквальном смысле, но неявным согласим на широкий социальный контракт, по которому обязательства к другим людям будут, хотя и косвенно, возвращены к нам когда-нибудь. Однако, автор прав: ныне на бдительность расходуется огромное время и энергия, в чём не было необходимости в Викторианскую эпоху.
      Можно выразить сущность проблемы, сказав, что Викторианская Англия была замечательным обществом, но состоящим не из особо замечательных людей. Они только делали то, что делаем и мы - поступали добросовестно, вежливо, и внимательно в той мере, за которую будет заплачено. В те времена платили больше. И кроме того, их моральное поведение, как бы похвальным оно ни было, было больше наследием чем выбором; совесть Викторианцев формировалась способами, которые Викторианцы никогда не понимали, и на которые они в каком-то смысле были бессильны повлиять.
      Это вердикт в отношении Чарльза Дарвина, данный нам властью всего, что мы теперь знаем о генах: он был продуктом его социальной среды (полагаю, что категоричность здесь неоправдана - А.П.). Он был добродетельный человек, и он был хорош как пассивное отражение совершенства его общества. И, так или иначе, многое из его добродетельности было вознаграждено.
      Однако, Дарвин, иногда уходит явно выше и вне требований взаимного альтруизма. В Южной Америке, он прививал сады для индейцев-Огненноземельцев. И годы спустя, живя в деревне Доуне, он основал Дружелюбное Общество Доуне, которое проводило планы защиты местных рабочих, также основал "клубы" (где улучшение их морали предполагалось проводить Скиннеровскими (бихевористическими) средствами ругательства, драки, и пьянство облагались штрафами.
      Некоторый дарвинисты играют на сведение даже такого вида доброты к личному интересу. Если некто не может найти способ, которым Огненноземельцы могли бы отплатить (а мы не знаем, что они его не нашли), то далее он предполагает влияние "эффекта репутации"; возможно, что люди с "Бигля" рассказали бы о великодушии Дарвина в Англии, где бы он был бы так или иначе вознаграждён. Но моральные чувства Дарвина были достаточно сильны, чтобы свести вероятность наличия такого цинизма практически к нулю. Однажды он услышал, что местный фермер заморил одну овцу голодом, он лично собрал доказательства, и предъявил их судье. Мёртвой овце было бы очень трудно отблагодарить Дарвина, а фермер конечно не благодарил и подавно; что до "эффекта репутации", то затраты столь фанатической энергии вряд ли можно считать целесообразными для этого. А каким могло бы быть вознаграждение от бессонницы, во время которой он вспоминал страдания Южноамериканских рабов?
      Проще всего объяснить этот вид "чрезмерной" моральности, вспомнив то, что люди - не "максимизаторы адаптивности", а скорее "исполнители адаптации". Обсуждаемая адаптация - совесть - была предназначена для максимизации пригодности к использованию местной среды во имя личных генетических личного интересов, но успех этих усилий далёк от гарантированного, особенно при социальных установках, чуждых естественному отбору.
      Таким образом совесть может направлять людей на поступки, явно не отвечающие их личным интересам, разве что для успокоения самой совести. Симпатия, обязательство, и чувство вины, если их целенаправленно не уничтожали в юности, всегда потенциально могут вызвать у их носителя поведение, которое естественный отбор, не "одобрил бы".
      В начале этой главы мы выдвинули рабочую гипотезу о том, что совесть Дарвина - это гладко функционирующая адаптация. И это во многих проявлениях так и было. Более того, некоторые из этих проявлений весьма похвальны: они показывают, как некоторые "психические органы", будучи хотя ориентированы на личный интерес, в то же время предназначены для гармоничного взаимодействия с "психическими органами" других людей, в процессе которого может быть достигнуто высокое социальное благосостояние. Однако, в некоторых проявлениях совесть Дарвина функционировала дизадаптивно. Это тоже повод для аплодисментов.

Совесть Викторианцев

      Естественный отбор не мог предвидеть, каковой будет социальная среда Дарвина. Генетическая программа человека в отношении совести не включает опцию, отмеченную как "Зажиточный Человек в Викторианской Англии". По этой причине (помимо прочих) мы не должны ожидать, что ранний опыт Дарвина мог бы формировать его совесть целиком как адаптацию. Однако кое-что естественный отбор возможно "ожидал" - например, переменность уровня местного сотрудничества от обстановки к обстановке, чего следует ожидать всегда. Стоит посмотреть, способствовало ли моральное развитие Дарвина его процветанию.


      Вопрос о том, как совесть Дарвина его вознаграждала - в действительности есть вопрос о вознаграждении совести любого Викторианца. Моральный компас Дарвина, являлся лишь обострённой версией базовой Викторианской модели. Викторианцы известны выразительностью своего "характера", и многих из них, помести их в наше время, казались бы странно серьезным и добросовестным, разве что менее, чем Дарвин.
      Сущность Викторианского характера, согласно Сэмюэлю Смайлсу, заключалась в "правдивости, честности, и добродетельности". "Честность в словах и делах - основа характера", написал он в "Самопомощи", "верная приверженность правдивости - её наиболее яркая характеристика". Обратите внимание на контраст с "индивидуальностью", смесью обаяния, стиля, и других социальных побрякушек что, в двадцатом столетии как известно в значительной степени заменило характер как мерило человека. Эта замена отмечается иногда с задумчивым предложением, что настоящее столетие - одна из моральных регрессий необузданного эгоизма. Что ни говори, а "индивидуальность", добавляет так мало к честности или чести, но столь явно является мотором карьеризма.
      Культура индивидуальности пропитана мелкими чувствами, и легко впасть в ностальгию по дням, когда явная лёгкость формировала личность не к самому концу жизни. Но это не означает, что господство характера было эрой чистой честности, незапятнанной личным интересом. Если Триверс прав в объяснении причин податливости совести, то "характер" - возможно, всё же корыстная вещь.
      Сами Викторианцы не колебались в использовании характера. Сэмюэль Смайлс одобрительно отмечал наличие у человека "подлинной независимости принципов и скрупулезной приверженности правде" и отметил далее, что подчинение совести - "дорога к процветанию и богатству". Сам Смайлс полагал, что "характер - это сила" (в смысле, намного более высоком, чем "знание - сила"). Он цитировал волнующие слова государственного деятеля Джорджа Каннинга: "Моя дорога должна лежать через Характер к власти; я не буду испытывать других путей; я достаточно жизнерадостен, чтобы верить что этому курсу - возможно он не наибыстрейший, но наивернейший".
      Если характер был настолько способствовал продвижению в те дни, то почему сейчас это не вполне так? Здесь не место для дарвинианского трактата по моральной истории, но один возможный фактор очевиден: большинство людей в Викторианской Англии жили в обстановке, эквивалентной маленькому городку. Безусловно, процессы урбанизации активно развивались, и следовательно, приближалась эра анонимности. Но, в сравнении с современностью - окрестности, даже городские, были устойчивы. Люди были склонны к оседлости, и сталкивались год за годом с одной и той же группой людей. Это справедливо в пенатах родного города Дарвина, приятной деревни Шрусбери. Если Триверс прав, и молодая совесть формируется посредством активного воздействия семьи, приспосабливаясь местной социальной среде - тогда Шрусбери - то место, в котором можно бы ожидать адекватного вознаграждения за Дарвиновские угрызения совести.
      Есть по крайней мере две причины, по которым прямота и честность имеют конкретный смысл в малом социуме, стабилизируя социальное состояние. Один состоит в том, что невозможно скрыть своё прошлое (что знает каждый, кто жил в маленьком городе). В разделе названной Самопомощи "Будьте тем, кем Вы Кажетесь" Смайлс написал: "человек должен действительно быть тем, кем он кажется, или намерен быть.... Люди, чьи действия находятся в прямом противоречии с их словами, не внушают никакого уважения, и их слова имеют весьма малый вес". Смайлс привёл анекдот о человеке, кто говорит, что "дал бы тысячу фунтов за ваше доброе имя -- Почему? -- Потому, что я заработаю на этом десять тысяч". Дарвин, как его описала молодая Эмма Веджвуд - "самый открытый, откровенный человек, которого я когда-либо видела; каждое его слово выражает настоящие мысли" - это человеком, хорошо приспособленный для процветания в Шрусбери.
      Компьютерный мир Акселрода во многом подобен Шрусбери: одна и та же, довольно маленькая группа характеров, стабильная день ото дня, все помнят, как вы вели себя на последнем контакте. Это, конечно, центральная причина того, почему взаимному альтруизму воздаётся внутри компьютера. Если сделать компьютерный мир даже более похожим на маленький город, позволяя его существам сплетничать о том, насколько добросовестен (или нет) тот или другой, то совместные стратегии процветают даже эффективнее, поскольку в этом случае мошенники успевают совершить меньше надувательств до того, как люди начинают избегать их. (Компьютер Акселрода используется различно. Поскольку моральный базис людей гибок, сотрудничество может распространяться из поколения в поколение (или деградировать), - без каких-то изменений в общем геноме (из чего не следует, что геном в отношении морали ОБЯЗАН быть стабильным - А.П.). Таким образом компьютер, ведя хронику таких волн, может моделировать культурные изменения, так как здесь скорее моделируются именно они, чем генетические, как в прошлой главе.)
      Вторая причина, почему любезность настолько плодотворна в местах подобных Шрусбери - та, что люди, с которыми вы любезны, остаются вашими соседями в течение долгого времени. Даже расточительные расходы социальной энергии, типа широкого дарования теплых шуток, может быть значимой инвестицией. Смайлс написал: "Те небольшие знаки внимания, из которых состоят мелочи жизни, и сами по себе имеющие небольшую ценность, приобретают большую важность от повторения и накопления". Он заметил, что "благожелательность - превалирующий компонент во всех видах взаимно выгодного и приятного общения людей. Леди Монтекью сказала: "ничто не стоит так дёшево, и не ценится так дорого, как вежливость (это общераспространённый вариант цитаты; буквально - "вежливость не стоит ничего, но покупает всё - А.П.)... 'Покоряя души' сказал Бурлей Королеве Елизавете', Вы получаете все мужские сердца и кошельки. ' ".
      Фактически любезность конечно что-то стоит: немного времени и психической энергии (главным образом - энергии по подавлению своих иерархических инстинктов, побуждающих, напротив унизить ближнего - А.П.). В наши дни любезность покупается не слишком активно - по крайней мере, не если она не направляется лазером. Многие (если не большинство) людей, с которыми мы ежедневно сталкиваемся, не знают, кто мы есть и никогда не станут это узнавать. Многие наши знакомства могут быть лишь мимолетными. Люди часто перемещаются, меняют рабочие места. Так что репутация честного человека сейчас менее значима, и жертвы всех видов - даже в пользу коллег или соседей - с меньшей вероятностью возмещается в будущем. В наши дни человек среднего класса, который своим примером учит своего сына быть хитрым и лишь внешне искренним, широко прибегать к той или иной лжи, более стараться обещать, чем доставлять - может хорошо подготовить его для успеха в жизни.
      Это можно видеть в компьютере Акселрода. Если изменить правила, и позволить частое перемещение из группы в группу, чтобы было меньше шансов пожать то, что вы посеяли, то мощь TIT FOR TAT явно убывает, а успех более подлых стратегий возрастает. (Здесь мы снова используем компьютер, чтобы моделировать культурное, а не генетическое развитие; средний уровень совести изменяется, но не из-за основных изменений в генетическом пуле.)
      В компьютере, как и в жизни, эти тенденции самоподдерживаются. Когда уменьшается количество процветающих кооперативных стратегий, то снижается количество локально доступных коопераций, что далее обесценивает сотрудничество так, что количество процветающих кооперативных стратегий падает ещё более. Закономерность работает и в обратную сторону: чем более добросовестны Викторианцы вокруг, тем больше имеет смысл быть добросовестным. Но когда по любой причине маятник наконец достигает апогея, и преграждает путь назад, это естественно вызывает импульс.
      Этот анализ до некоторой степени просто подчеркивает старые трюизмы про следствия городской анонимности: житель Нью-Йорка груб, а Нью-Йорк полон воров-карманников. Но аналогия не слишком далека. Фокус здесь не только в том, что люди бдительно озираются вокруг выглядывая обманщиков, и сознательно противостоят им. Процесс они ощущают смутно, если вообще ощущают; процесс начался, когда они только учились говорить, контуры их совести настраивались для них семьёй (которая сама не всегда понимает то, что происходит) и другими источниками обратной связи окружающей среды. Культурное влияние может быть столь же бессознательно, как и влияние генов. Не удивительно, что они оба так глубоко переплелись.
      Тот же самый фокус обращается к чрезвычайно обсуждаемой в наши дни теме: бедные, находящиеся во власти преступности внутренние города Америки. Начинающим преступникам не нужно смотреть вокруг, оценивать ситуацию, и рационально выбирать преступную жизнь. Если бы это была вся правда, то стандартное решение против криминальности - "изменить структуру побуждений", чтобы криминальности уверенно "не воздавалось" - могло бы работать лучше. Дарвинизм предлагает более тревожную правду: совесть многих бедных детей с раннего возраста, и именно способность для симпатии и вины, погружена в криминальную обстановку, и по мере их роста отливает её в эту тесную форму.
      Источник этой болезни возможно лежит вне городской анонимности. Многие люди в таких городах вызывающе ограничили свои возможности для "легального" сотрудничество с большим миром. Мужчины, склонные к риску вследствие их принадлежности к мужскому полу, не имеют долговременных ожиданий от жизни, которые для очень многих людей само собой разумеются. Мартин Дали и Марго Вилсон доказывали, что "короткие временные горизонты", в течение которых преступники знамениты, могут быть "адаптивным ответом на прогноз о перспективах долголетия и конечного успеха".
      Сэмюэль Смайлс написал: "Богатство и статус не обязательно связаны с качествами истинного джентльмена". "Бедный человек может быть истинным джентльменом, - и по духу, и в повседневной жизни. Он может быть честен, правдив, откровенен, вежлив, сдержан, храбр, уважать себя, и управлять собой, - то есть быть истинным джентльменом". Значит, "ни высший, ни низший, ни богатейший, ни беднейший, ни какого ранга или условий жизни, не отрицает самое высокгое благо характера - большое сердце". Это хорошая мысль, и это может оставаться верным в течение первых нескольких месяцев жизни.
      Но, по крайней мере в современных условиях, - это всё скорее всего станет ложным после того.
      Некоторым людям может показаться странным слышать от дарвиниста характеризацию преступников более "жертвами общества", чем жертвами дефектных генов. Но в этом как раз и есть одно из различий между Дарвинизмом конца этого столетия, и Дарвинизмом предыдущего. Раз уж вы думаете о генах, как программе поведенческого развития, и не только поведения, как формирователя юной психики, соответствующей контексту - тогда все мы начинаем напоминать жертвы (или бенефициарии) нашей среды, нет меньше чем наших генов. Следовательно, можно объяснить различие между двумя группами (скажем, социально-экономическими, или даже этническими) условиями развития вне независимости от генетических различий.
      Конечно, нет никакой метки "городского люмпена" в программе развития, формирущей совесть, также как нет метки "Викторианца". (Действительно, деревня Шрусбери более соответствует тем условиям, которые естественный отбор "ожидал бы", чем сегодняшние большие города.) однако "совершенство", с которым реализуются городские возможности для обмана предлагает, что наследственная среда, часто или нет, но представляла-таки возможности для выгодного преступления.

Конец второй части



Часть 1   Часть 3   Часть 4

Все статьи и переводы Анатолия Протопопова << предыдущая страница