Моральное животное Часть вторая: Социальный цемент Глава 7: Семьи - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Моральное животное Часть вторая: Социальный цемент Глава 7: Семьи - страница №1/3

Роберт Райт

http://protopop.chat.ru/ma2.html


Моральное животное

Часть вторая: Социальный цемент

Глава 7: Семьи

Переводчик: Анатолий Протопопов На примере рабочего муравья мы имеем насекомое, чрезвычайно отличающееся от своих родителей, тем не менее абсолютно бесплодное; следовательно, не могущее передавать из поколения в поколение приобретенные модификации строения или инстинктов. Можно задать хороший вопрос - насколько возможно согласовать этот случай с теорией естественного отбора?


Происхождение видов (1859)

[Вчера] Додди [сын Дарвина Уильям] расщедрился угостить Энни своим последним куском его имбирного пряника а сегодня... он снова положил свой последний кусок в ящик для Энни, затем побежал, крича довольно хвастливым тоном "о добрый Додди! добрый Додди".


Наблюдения за детьми Дарвина (1842)

      Все мы любим думать о самих себе как о самоотверженных личностях. И в каких-то случаях это правда. Но в сравнении с общественными насекомыми мы - неблагодарные твари. Пчелы умирают ради товарки-пчелы, вырывая свои внутренности после ужаливания врага. Некоторые муравьи, защищая колонию взрывают себя. Другие муравьи жертвуют всю свою жизнь, работая дверью, не впуская насекомых, не внушающих доверия; другие работают мешками с аварийным запасом еды, вися вздувшимися на потолке. Конечно эта "мебель" не имеет никакого потомства.


      Дарвин затратил более десятилетия, задавшись вопросом о том, как естественный отбор мог создать целые касты муравьёв, не порождающих потомков. Сам же он тем временем, потомков породил довольно много. Проблема стерильных насекомых привлекла его внимание как раз во время рождения его четвёртого ребёнка, Генриетты в конце 1843; к моменту рождения его десятого и последнего ребёнка, Чарльза в 1856 году он всё ещё не решил её. Все эти годы он хранил теорию естественного отбора в тайне, и одной из причин этого могло быть явное противоречие этой теории ситуации с муравьями. Парадокс казался "непреодолимым, и фактически фатальным для всей моей теории".
      Обдумывая загадку насекомых, Дарвин вероятно не подозревал, что решение её могло также объяснять структуру повседневной жизни его семьи: почему его дети демонстрировали привязанность друг к другу, почему они иногда боролись; почему он чувствовал потребность учить их добродетельной доброте, почему они иногда сопротивлялись; даже, почему его и Эмму потеря одного из детей огорчала глубже, чем потеря другого. Понимание движущих сил самопожертвования у насекомых открыло бы движущие силы поддержания семейной жизни у млекопитающих, включая людей.
      Хотя Дарвин наконец понял, по крайней мере смутно, правильное объяснение бесплодия насекомого, и заподозрил, что это могло объяснение как-то применимо к объяснению поведения людей, он не приблизился к осознанию чрезвычайной широты и разнообразия этой применимости. И этого не сделал никто в течение целого столетия спустя.
      Одной причиной этого может быть то, что объяснение Дарвина, как он его сформулировал, было трудно понять. В Происхождении Видов он написал, что парадокс эволюции стерильности "станет менее парадоксальным, или - надеюсь, исчезнет, если вспомнить, что отбор приложим к семье точно так же, как и индивидууму, и может таким образом привести к желательному результату. Когда вкусный овощ приготовлен, индивидуум тем самым разрушен; но садовод посеет семена той же самой партии, и уверенно ожидает получить почти то же самое; селекционеры рогатого скота стремятся получить мраморное сочетание мяса и жира; животное было забито, но селекционер подходит с доверием к этой же самой линии".
      Сведение селекционеров животных и растений в одну картину могло показаться странным; эта картина приобрела законченный смысл после 1963 года, когда молодой Британский биолог Уильям Д. Гамильтон делал набросок теории родственного отбора. Теория Гамильтона - это переложение (и расширение) понимания Дарвина на язык генетики - язык, который не существовал при его жизни.
      Термин "родственный отбор" предполагает связь с утверждением Дарвина о том, что "отбор может применяться к семейству", а не только к индивидуальному организму. Но это предположение, будучи истинным, вводит тем не менее в заблуждение. Красота теории Гамильтона состоит в том, что она рассматривает существование отбора не только и не столько на уровне индивидуума или семейства, но - и это важно!, на уровне гена. Гамильтон был первый, чтобы ясно озвучил эту центральную тему новой парадигмы Дарвинизма: рассматривать выживание генов.
      Рассмотрим молодую земляную белку (бурундука), у которой ещё нет детёнышей. Обнаружив хищника, она встаёт на задние конечности и издаёт громкий предупреждающий сигнал, который может привлечь внимание хищника, и привести к моментальной смерти. Если смотреть на естественный отбор так, как на него смотрели почти все биологи до середины двадцатого столетия (то есть процесс, заинтересованный в выживании и воспроизводстве животных и их потомства), то этот предупреждающий сигнал не имеет смысла. Если у земляной белки, подающей его, нет потомства, которое нужно спасать, то этот предупреждающий сигнал - эволюционное самоубийство. Верно? Это важный вопрос, на который Гамильтон отвечал отрицательно.
      В теории Гамильтона фокус перемещается от самой земляной белки, подающей сигнал, к гену (фактически это будут несколько генов)(*) ответственный за тревожный сигнал. Земляные белки не живут вечно, и не порождают других животных. Единственный потенциально бессмертный органический субъект - ген (или, строго говоря - информация, им кодируемая; сам ген (как её носитель) "умирает" в любом случае). Таким образом, в эволюционных временных рамках, включающих сотни, тысячи, или миллионы поколений, вопрос состоит не в том, как путешествуют во времени индивидуумы; все мы знаем, что в конце концов мрачный ответ этому один. Вопрос в том, как путешествуют во времени гены индивидуумов. Некоторые исчезают, некоторые будут процветать; сущность вопроса - какие именно. Как ген сигнала "самоубийственного предупреждения" будет путешествовать во времени?
      Слегка удивительный ответ на этот вопрос даёт теория Гамильтона: "довольно хорошо". При соответствующих обстоятельствах. Причина этого в том, что земляная белка, несущая этот ген, может иметь несколько близких родственников, которые будут спасены этим тревожным сигналом, и некоторые из тех родственников, вероятно тоже несут этот ген. К примеру можно принять, что половина всех братьев и сестер будут носителями этого гена (если они полуродные братья, когда доля генов (четверть) будет всё ещё значима).
      Если этот предупреждающий сигнал спасает жизни четырех полных родных братьев, которые иначе умерли бы, то будут спасены два носителя этого гена, ответственного за этот сигнал. Значит, ген как таковой преуспел бы, даже если сторож, несущий его, приносит себя в жертву. Этот вроде бы самоотверженный ген будет успешнее проходить сквозь века, чем вроде бы эгоистичный ген, который побуждает его носителя нестись к в безопасное место, в то время как четыре родных брата (и в среднем - две копии гена) - погибли бы. То же самое верно, если ген спасает только одного полного родного брата, при условии что шансы сторожа погибнуть составляют один из четырёх. На длительных временных интервалах, таким образом будут спасены два гена на один потерянный.

* Фактически земляная белка (или человек) разделяет гораздо более половины его генов с родным братом - и соответственно - с другими особями его вида. Но сравнительно новые гены, которые только что появились в популяции, в среднем, имеются у половины полных родных братьев организма. И когда мы говорим о развитии новых черт, мы имеем в виду именно новые гены.



Гены братской любви

      Здесь нет никакой мистики. Гены не ощущают каким-то волшебным образом присутствия копий себя в других организмах, и не пробуют спасать их. Гены - не ясновидцы, они даже не сознательны; они не "стараются" делать что-либо. Но если появляется ген, который случайно побуждает своего носителя вести себя так, чтобы помогать выживанию или репродуктивным перспективам других носителей, вероятно содержащих копию того же самого гена, тогда ген может процветать, даже если перспективы его конкретного носителя будут ухудшены в ходе этого поведения. Это и есть родственный отбор.


      Эти рассуждения могут применяться не только для описанного случая, когда ген побуждает млекопитающее издавать сигнал предупреждения при обнаружении угрозы его домашней норе с проживающими там родичами. Эти рассуждения применимы также в отношении гена, вызывающего стерильность насекомого, чтобы оно посвятило свою жизнь помощи своим плодовитым родственникам (содержащим этот ген в "подавленной" форме) выжить и размножиться. Также эти рассуждения применимы к генам, склоняющим людей к раннему распознаванию родных братьев и сестёр - тех, кто разделяют с ними еду, дают советы, защищают, и так далее; другими словами - гены, ведущие к симпатии, сочувствию, состраданию - то есть гены любви.
      Отказ принять во внимание внутрисемейную любовь затруднял ясное понимание принципов родственного отбора до "дня Гамильтона". В 1955 году, британский биолог Дж. Б. С. Халдан в популярной статье отметил, что ген, побуждающий вас подскочить к реке и спасти тонущего ребёнка (имея в виду вашу смерть с вероятностью один к десяти), мог бы процветать, если ребёнок - ваше дитя, или ваш брат (сестра); ген мог бы даже распространяться (медленнее), если этот ребёнок - ваш первый кузен, поскольку первый кузен разделяет, в среднем, восьмую часть ваших генов. Но вместо того, чтобы продолжить этот ход мысли, он его коротко обрезал заключив, что в критической ситуации у людей нет времени на математические вычисления, сказав далее, что наши палеолитические предки конечно же не бросались в калькуляции их степени родства. Поэтому Халдан заключил, что "гены героизма" распространятся только "в довольно маленьких поселениях, где большинство детей были более-менее близкими родственниками человека, рискующего своей жизнью ради них". Другими словами: неразборчивый героизм, отражая среднюю степень родства, мог развиваться, только если эта степень была в среднем довольно высока.
      При всей проницательности Халдана, рассматривающего ситуацию с позиций гена, а не индивидуума, его отказ следовать этой логике до конца - странен (мягко говоря). Словно он думал, что естественный отбор осознаёт свои вычисления, и организмы сознательно повторяют их, вместо того, чтобы наполнять организмы чувствами, которые - в своих рамках - есть заменители вычислений. Разве Халдан не заметил, что люди склонны питать наиболее тёплые чувства к тем людям, которые разделяют наибольшую долю их генов? И что люди наиболее склонным рисковать жизнью ради людей, к которым они питают наиболее тёплые чувства? Почему должно иметь значение, что палеолитические люди были не горазды в математике? Они были животными - у них были чувства.
      Технически говоря, ход мыслей Халдан был правилен. В маленькой, тесно связанной родством популяции, неразборчивый альтруизм мог действительно развиваться. И это верно, даже если частично альтруизм был направлен на неродственников. И даже если вы направляете ваш альтруизм строго на родных братьев, то часть этих усилий будет потрачена впустую (в эволюционном смысле), так как родные братья разделяют не все ваши гены, и конкретный родной брат может не нести ген, ответственный за альтруизм. В обоих случаях важно, что ген альтруизма будет улучшать перспективы носителей, которые склонны нести свои копии; также имеет значение то, что в конечном счёте ген делает больше пользы, чем вреда в деле его распространения. Поведение всегда реализуется в условиях неопределённости, и всё, что может делать естественный отбор - так это делать всякие странности. В сценарии Халдана способ делать странности состоит в том, чтобы привить умеренный и широкий альтруизм, с силой, точно соответствующей средней степени родства с людьми, живущими рядом. Это возможно.
      Но как отметил Гамильтон в 1964 году, естественный отбор, учитывая возможность повысит эту нетипичность, минимизируя неуверенность. Гены, обостряющие точность направления альтруизма будут процветать. Ген, побуждающий шимпанзе дать две унции мяса родному брату, будет в конечном счете преобладать над геном, который побуждает его дать унцию родному брату и унции к неродственному шимпанзе. Так идентификация родственника очень трудна, то эволюция должна произвести сильное и хорошо-направленное напряжение благосклонности, а не слабое и диффузное. И именно это произошло. Это произошло (до какой-то степени), с земляными белками, которые более вероятно, подадут предупреждение в присутствии близких родственников. Это произошло (тоже до некоторой степени), с шимпанзе и другими человекообразными приматами, которые часто демонстрируют уникально благосклонные отношения между родными братьями. И это, в значительной степени произошло с нами.
      Возможно мир был бы лучше, если бы это было не так. Братская любовь (в буквальном смысле) существует за счёт братской любви в смысле библейском - чем более точно мы дарим безоговорочную доброту родственникам, тем меньше остается другим (можно обратить внимание на то, что представители человеческих популяций с наиболее крепкими семейными и клановыми узами - как правило наиболее враждебно относятся представителям других популяций - А.П.). (Некоторые полагают, что именно это оградило марксиста Халдана от столкновения с правдой.) Но что бы там ни было, буквальный вид братской любви - это тот вид, который у нас есть.
      Многие общественные насекомые распознают свою семью посредством химических сигналов, называемых феррмонами. Менее понятно, как вычисляют (сознательно или подсознательно) своих родственников люди и другие млекопитающие. Конечно, созерцание матери, день за днём кормящей и заботящейся о ребенке - один из заметных намёков. Мы также можем наблюдать социальные связи нашей матери, и на их основе вычислить принадлежность к своим, скажем, её сестры, и следовательно - её детей. Кроме того, с появлением языка, матери могли бы прямо сообщать нам, кто есть кто - инструкцию по учёту наших генетических интересов через учёт их генетических интересов. (То есть гены, побуждающие мать учить детей распознавать родственников процветали бы, как и гены, побуждающие детей обращать на это внимание). Назвать другие механизмы распознавания родственников трудно, даже если таковые вообще имеются, поскольку эксперименты, которые могли бы ответить на этот вопрос, могут быть неэтичны (как например - изъятие детей из семей).
      Ясно лишь, что эти механизмы существуют. Всякий, у кого есть родные братья (сёстры) - в любой культуре - знаком с сопереживанием к родному брату как с сильной потребностью, как в смысле действий по предоставлению помощи, так и с чувством вины при непредоставлении её. Всякий, кто пережил смерть родного брата, знаком с печалью. Эти люди знают, что это за любовь, и так родственный отбор благодарит их за это.
      Это вдвойне важно для мужчин, которые, если бы не было родственного отбора, никогда не чувствовали бы глубокую любовь вообще. До того, как наш вид перешёл к высоким мужским родительским инвестициям, у мужчин не было причин для сильного альтруизма к потомству. Этот вид привязанности был присущ исключительно женщинам, частично потому, что только они могли быть уверены, что это их потомство. Но мужчины могли быть определённо уверены, кто по отношению к ним их братья и сестры, поэтому любовь вползала в их души через родственный отбор. Если бы мужчины не приобрели таким образом способность к любви в отношении родных братьев, то они не могли бы с такой готовностью перейти к высокой мужской родительской инвестиции, и даже более глубокой любви, её порождающей. Эволюция может только работать с сырьём, которые случайно обнаруживается вокруг; если бы любви к некоторым видам детей - родным братьям - не существовало в мужской психике несколько миллионов лет назад, тропа к любви их собственных детей - тропа к высокому MPI - могла бы быть слишком уж извилиста.

Новая математика

      С теорией Гамильтона в руках легче оценить связь, которую Дарвин увидел между коровой, которая даёт "хорошо мраморную говядину", забивается и съедается, и муравьём, тяжко трудящимся всю свою жизнь без надежды на личное размножение. Ген коровы, ответственный за хорошую мраморную структуру её мяса, что и говорить, не сделал ничего для своего носителя, которое теперь забито, и не может прямо передать генетическое наследство в потомков; мертвые коровы не могут иметь много потомков. Но этот ген будет делать много полезного для своего носителя косвенным образом, поскольку, производя мраморное мясо, побуждает фермера кормить и разводить близких родственников этого носителя, некоторые из которых содержат копии этого гена. То же и со стерильным муравьём. Этот муравей совсем не имеет прямых наследников, но гены, ответственные за этот факт, делают много прекрасного, благодаря за время и энергию, с пользой потраченную на помощь близким родственникам, чтобы те были более плодовиты. Хотя ген стерильности подавлен в этих плодовитых родственниках, но он у них есть, и переходит в следующее поколение, где он снова выплёвывает бесплодных альтруистов, преданных его передаче. Именно в этом смысле рабочая пчела и вкусный рогатый скот подобны: некоторые гены, препятствуя их передаче через один трубопровод, служат смазкой для передачи их через другие, в итоге обеспечивая более эффективную передачу.


      Именно это Дарвин, ничего не зная о генах, о природе наследственности, должен был ощутить за столетие до Гамильтона - и в этом одна причин его высокой дани к осторожности высказывания и точности мысли.
      Стало быть можно не сомневаться в превосходстве Гамильтоновской версии родственного отбора над Дарвиновской. Можно с достаточной точность говорить (как это делал Дарвин), что иногда (как со стерильностью насекомого) естественный отбор работает уровне семей, а иногда на уровне индивидуального организма. Но почему бы не упростить формулировки? Почему бы не сказать, что в обеих случаях, финальная единица отбора - ген? Почему бы не дать единственное краткое определение, которое охватывало бы все формы естественного отбора? А именно: "гены, способствующие выживанию и воспроизводству копий себя - побеждают". Они могут делать это прямо, побуждая их носителя выживать, рождать потомство, и готовить это потомство к выживанию и воспроизводству. Но также они могут делать это косвенно - скажем, побуждая их носителя к труду - неустанному, бесплодному, и самоотверженному, дабы муравьиная королева могла плодить очень много потомства, содержащего их. Однако гены сделают работу, которая эгоистична с их точки зрения, даже если это выглядит альтруизмом на уровне организма. Потому-то книга Ричарда Докинза и называется "Эгоистичный ген". (Название вызвало возражения людей, обративших внимание на то, что гены не имеют намерений, и стало быть не могут быть "эгоистичными". Это конечно верно, но фраза не предполагает буквального прочтения).
      Естественно, уровень организма имеет непосредственное отношение к людям; ведь люди - это организмы. Но этот факт вторичен для естественного отбора. Если и говорить, что естественный отбор "заботится" о чём-нибудь , то метафорически - увы не об нас, но об информации в наших половых клетках (яйцеклетках и сперме). Конечно, естественный отбор "хочет", чтобы мы вели себя определённым образом. Но даже если мы ведём себя именно так, он не обещает, что мы будем при этом непременно счастливы. Может быть мы будем грустны, или получим физические увечья, и даже умрём. Единственная вещь, которую естественный отбор в конечном счёте "хочет" держать в хорошей форме - информацию в наших генах. Следование этой цели одобрит любое наше страдание.
      Это была философская суть простого взгляда Гамильтона, сделанного абстрактно-скелетно в 1963 году в письме редакторам журнала "Американский Натуралист". Он представил ген Г, который порождает альтруистическое поведение и заметил: "Вопреки принципу 'выживания наиболее пригодных' - окончательный критерий распространения Г - не наивыгоднейшее для носителя его поведение, но поведение, наивыгоднейшее для гена Г; такое поведение будет иметь место, если средний итог поведения добавит к генетическому пулу горстку генов, содержащих Г в более высокой концентрации, чем в исходном генетическом пуле самом по себе".
      Гамильтон одел это наблюдению в плоть в следующем году в статье "Генетическая эволюция социального поведения" в "Журнале Теоретической Биологии". Статья, недооцениваемая несколько лет, стала одной из наиболее широко цитируемых работ в истории дарвинизма, и реконструировала математику эволюционной биологии. До появления теории родственного отбора было принято полагать, что конечным критерием эволюции является "приспособленность", окончательным проявлением которого казалась общая сумма непосредственного биологического наследства организма. Гены, которые повысили приспособленность организма - которые максимизировали количество и качество потомков, и так далее - это и будут процветающие гены. Теперь о конечном критерии эволюции думают как о "включительной приспособленности", принимающем во внимание также косвенное распространение генов через родных братьев, кузенов, и так далее. Гамильтон написал в 1964 году: "Тогда мы здесь обнаружили величину - включительную приспособленность, которая в условиях модели имеет тенденцию максимизироваться почти так же, как приспособленность имеет тенденцию максимизироваться в более простой классической модели".
      Гамильтоновская математика содержит важный символ - r - представленный ранее биологом Севеллом Райтом, но теперь содержащий новое значение; r представляет степень родства организмов. У полных родных братьев, r = 1/2, среди полуродных братьев, племянниц, племянников, тёть, и дядей, он 1/4, у первых кузенов, он 1/8. Новая математика говорит, что гены самопожертвенного поведения будут процветать, пока стоимость для альтруиста (в смысле воздействия на будущий репродуктивный успех) - меньше, чем выгода получателю той же степени родства между ними. То есть пока C меньше чем B*r.
      Когда Гамильтон анонсировал теорию родственного отбора, он использовал как его пример ту же самую группу организмов, которые так озадачили Дарвина. Также как и Дарвин, он был поражен экстраординарным самопожертвованием среди многих насекомых отряда Hymenoptera, особенно высокообщественных муравьёв, пчёл и осы. Почему у них наблюдается такая интенсивность альтруизма, и сопутствующего ему социального единства, которая в мире насекомых наблюдается очень мало где? На это может быть несколько эволюционных причин, но Гамильтон показывает пальцем на ту, что ему представляется центральной. Он отметил, что благодаря причудливому способу воспроизводства, этот вид демонстрирует необычно большой r. Сёстры-муравьихи разделяют 3/4 своих генов благодаря общему происхождению, а не 1/2. Это как раз тот случай, когда альтруизм экстраординарной величины оправдан в глазах естественного отбора.
      Если r больше 3/4, то эволюционные аргументы за альтруизм и социальную солидарность, становятся даже сильнее. Возьмём клеточную культуру плесени - она так сильно переплетена, что это вызвало аргументированные дебаты относительно того, как лучше её рассматривать - как общество ячеек, или как единый организм. Поскольку клетки плесени воспроизводятся асексуально, то r у них = 1; они все - идентичные близнецы. С генетической точки зрения, в этом случае нет никакого различия между своей судьбой, и судьбой близлежащей клетки. Не удивительно, что так много клеток плесени не размножаются сами, а вместо этого посвящают себя этого защите плодовитого товарища клетки от стихии. Благосостояние соседа, в эволюционных понятиях - идентично собственному. Это - альтруизм.
      С людьми дела обстоят аналогично - не с группами людей, но группами клеток, которые являются людьми. В некоторый момент - сотни миллионов лет назад, возникла многоклеточная жизнь. Общества клеток так тесно объединились, что приобрели право называться "организмом", и эти организмы в конечном счете произвели нас. Но как видно по клеточной культуре плесени, граница между обществом и организмом довольно условна. Технически правомочно говорить об организме (даже таком, как организм человека), как о дружном сообществе одноклеточных организмов. Эти клетки демонстрируют такое сотрудничество и самопожертвование, в сравнении с которой даже машиноподобная эффективность колонии насекомых выглядит недоделанной. Почти все клетки в человеческом теле бесплодны. Только половые клетки - наши "королевы пчёл" - должны делать копии себя для потомства. Тот факт, что миллионы бесплодных клеток действуют как по договору, несомненно основан на том, что r между ними и половыми клетками равен 1; гены в бесплодных клетках передаются будущим поколениям через сперму или яйцеклетку столь же однозначно, как словно они бы передавали их самостоятельно. Опять же, когда r = 1, альтруизм абсолютен.

Пределы любви

      Обратная сторона этой медали открывается тогда, когда r не равен1, и соответственно альтруизм - не абсолютен. Даже любовь полностью родного брата (братская любовь) - это не всеобъемлющая любовь. Дж.Б.С. Халдан, сказал, однажды отметив, что он никогда не отдал бы своей жизни за брата - но за "двух братьев или восьмерых кузенов" - вполне. По-видимому, он шутил - пародируя, возможно неправильно рассмотренное им излишне буквальное расширение дарвиновской логики. Но его шутка отражает верный базовый факт. Определять степень преданности некоемому родственнику, - это то же самое, что определить степень безразличия и, потенциальный антагонизм; чаша общих интересов родных братьев бывает как полупуста, как и полуполна. Хотя есть генетический смысл помогать брату или сестре, даже большой ценой, но цена эта не может быть бесконечна.


      Таким образом, с одной стороны, современный Дарвинизм не предполагает, что один ребенок монополизирует поступление еды, в то время как брат или сестра слабеют от голода. Но он также не предполагает, что один бутерброд на двоих родных братьев будет разделен обязательно по братски. Возможно нетрудно научить детей делиться с братьями и сестрами (по крайней мере в некоторых обстоятельствах), но трудно научить их делить поровну, поскольку это противоречит их генетическим интересам. Во всяком случае, именно это подразумевает естественный отбор. Мы можем спросить это у бывалых родителей, чтобы узнать подтверждено ли предсказание.
      Расхождение генетических интересов родных братьев создает раздражающий, но иногда очаровательный парадокс. Братья отчаянно конкурируют за привязанность и внимание родителей, за все ресурсы, от них исходящие, и в процессе демонстрации ревности настолько мелочной, что её трудно назвать любовью; но как только один из них станет по-настоящему нуждаться, или будет выглядеть подвергнутым настоящей опасности, так эта любовь выйдет на поверхность. Дарвин описал одно такое изменение в отношениях у его сына Вилли, тогда ему было около пяти лет, к младшей сестре Энни. Дарвин написал: "Всякий раз, когда она делает себе больно в нашем присутствии, Вилли выглядит безразличным, а иногда производит большой шум, как будто хочет отвлечь наше внимание". Но однажды Энни поранилась, когда взрослых не было в поле зрения, так что Вилли не мог предполагать, кто возьмёт на себя эту реальную опасность. Тогда его реакция "была весьма отличной. Сначала он попытался очень мило успокоить её, затем сказал, что он позовет Бесси, но она не появлялась; тогда сила духа покинула его, и он тоже заплакал". Дарвин не объяснял этот, или подобные этому случаи братской любви в терминах родственного, или что он говорил "семейного" отбора; кажется он не видел связи между самопожертвованием насекомых и присущей млекопитающим привязанностью.
      Первый биолог, кто подчеркнул частичную пустоту чаши общих генетических интересов - Роберт Триверс. Он отметил в частности, что генетические интересы ребёнка различны не только с братом или сестрой, но и с родителями. По идее, ребёнок должен воспринимать себя так вдвое более ценного, чем родного брата, в то время родитель, одинаково близкий с обоими, оценивает их одинаково. Отсюда другое дарвинистское предсказание: мало того, что родных братьев нужно учить делиться поровну; родители будут и в самом деле стараться их этому учить.
      В 1974 году Триверс анализировал конфликт родитель-потомок в статье с тем названием. На примере оленей-карибу он обсуждал присущую млекопитающим проблему сроков прекращения кормления детёныша материнским молоком. Он наблюдал, как телёнок карибу продолжает сосать материнское вымя намного дольше того срока, когда молоко было обязательно для его выживания, хотя это препятствовало зачатию матерью другого телёнка, который разделил бы часть его генов. Понятно почему: "телёнок - есть абсолютный родственник самому себе, но только частичный родственник его будущим родным братьям...". Придёт время, и пищевая целесообразность от кормления молоком будет настолько незначительна, что генетическая выгода от наличия другого телёнка превзойдёт выгоду от молока. Но мать, неявно оценивая двух потомков одинаково, достигнет этой точки скорее. Так что теория естественного отбора, изложенная в терминах включительной приспособленности, полагает, что конфликт по отниманию от груди - это регулярный эпизод жизни млекопитающих - и вроде бы так и есть. Конфликт может длиться в несколько недель и стать довольно бурным, когда младенцы воплями требуют молока, и даже бьют свою мать. Ветераны наблюдений за бабуинами знают, что неплохой способ найти стаю бабуинов - каждое утро слушать звуки конфликта матери-потомок.
      Можно ожидать, что в борьбе за ресурсы, дети будут использовать любые средства, имеющиеся в их распоряжении, включая непорядочность. Непорядочность может быть грубо направлена на других братьев. ("Вилли иногда старается прибегнуть к небольшой уловке, чтобы удержать Энни от желания съесть его яблоко... 'Энни, твоё больше, чем моё'"). Но уловка может быть тоньше, и адресована большей аудитории, включая родителей. Один из неплохих способов укоротить требования родителей идти на бОльшие жертвы - это преувеличить, или скажем так - выборочно подчеркнуть жертвы, уже сделанные. Пример есть в эпиграфе этой главы: двухлетний Вилли (по кличке Додди), дал младшей сестре последний кусок пряника, а затем воскликнул, чтобы все слышали: "О добрый Додди, добрый Додди". Многие родители знакомы с этим видом демонстративной уступки.
      Другую уловку дети используют для получения ресурсов от родителей - приукрасить их потребности. Эмма Дарвин записала действия трехлетнего сына Леонарда после того, как "он содрал небольшой участок кожи с запястья": "Он решил, что папа пожалел его недостаточно и решительно намекнул ему: 'Кожа слезла - и потерялась - и кровь течёт'". Годом позже были зафиксированы такие слова Леонарда "Папа, я кашлял ужасно - в несколько раз ужаснее - в пять ужаснее - и даже больше, нельзя ли мне выпить немножко этой чёрной штучки [солодкового корня]?"
      Чтобы далее поддерживать образ любимца, молодежь может подчеркивать жестокость и несправедливость, чинимую родителями. В пике интенсивности, этот акцент известен как вспышка истерики - часть молодёжной жизни не только у нашего вида, но также и у шимпанзе, бабуинов, и других приматов. Известно, что молодое оскорблённое шимпанзе в этой ситуации, как выразился один приматолог полстолетия назад, "часто глядит украдкой на свою мать или опекуна, как бы убедиться, что его действие привлекло внимание".
      К счастью молодых приматов, родители готовы для эксплуатации ими. Внимание к крику ребёнка и к его жалобам отвечают интересам генов родителя, они могут сигнализировать о реальных потребностях их носителя Другими словами: родители любят своих детей и могут быть ослеплены этой любовью.
      Однако мысль о том что вспышка истерики - это манипуляция, не будет революционным откровением для большинства родителей, что говорит о том, что они не совсем слепы в своей любви. Хотя естественный отбор прежде всего открыл родителей для манипуляции детьми, но он по идее должен бы снабдить их средствами противодействия манипуляциям, типа способности отличать скулёж ребёнка от его истинной потребности. Но раз эта способность существует, естественный отбор должен снабдить детей способами противодействия этой способности - в форме более проникновенного скулежа. Гонка вооружений продолжается бесконечно.
      Как подчеркнул Триверс в своей статье в 1974 году, точка зрения генов предполагает, что родители сами нечестно управляемы. Они хотят, или, по крайней мере - их гены "хотят" извлекать из ребёнка альтруизм и жертвы, более направленные на интересы родственников, и таким образом прививать ребенку больше любви, чем нужно для его генетических интересов. Это верно не только в отношении любви к братьям, но и любви к дядям, тётям, кузенам - всем кто несёт в среднем не менее половины генов родителя. Потому-то и так мало дебатов, в которых родитель требовал бы от ребёнка меньшую внимательность к братьям родителя, племянницам, и племянникам.
      Дети биологически восприимчивы к пропаганде родителя, также как родитель восприимчив к пропаганде ребёнка. Причина в том, очень часто эволюционно целесообразно делать то, что говорят родители. Хотя генетические интересы родителя и ребенка отличаются, но не полностью; на 50 процентов они накладываются, так что ни у кого нет более сильного генетического стимула, чем у родителя, к заполнению головы ребёнка полезными фактами и изречениями. Значит нет никого, кому бы ребёнок должен бы уделять больше внимания. Гены ребенка должны "хотеть", чтобы ребенок приобщился к уникально преданному банку данных, размещенному в его родителях.
      И гены явно следуют этим путём. В молодости мы наполнены страхом и доверчивостью в присутствии родителей. Одна из дочерей Дарвина вспоминала, что "Что бы он ни сказал - всё было абсолютной правдой и законом для нас". Конечно она преувеличивает. (Когда Дарвин обнаружил пятилетнего Леонарда, скачущим на диване и сказал ему, что противоречит правилам, Леонард ответил, "Хорошо тогда я советую вам выйти из комнаты"). Однако маленькие дети питают сильное, если не полное, доверие к родителям, и родители (в теории), злоупотребляют им.
      В частности родители будут норовить делать то, что Триверс назвал "штамповкой" в облике "обучения". Он написал: "в то время как обучение (в противоположность штамповке) должно признаваться детьми как нечто, отвечающее их собственным интересам, родители склонны сверхакцентировать свою роль как преподавателя, чтобы минимизировать сопротивление их детей". Триверс мог бы взглянуть с цинизмом на одно из воспоминаний Дарвина о его матери: "я помнил её высказывание о том, что если она просила, чтобы я делал что-нибудь...то это было только для моего блага".
      У родителей есть второе, более специфическое преимущество в стараниях (частично) подчинить себе гены их детей. Родственный отбор гарантирует направленность совести на родных братьев, активизируя чувство вины после любого существенного пренебрежения ими. Так как родители - центральные игроки в этой игре, то естественный отбор должен сделать их хорошими игроками в этой игре. С другой стороны (как отметил Триверс), естественный отбор должен тогда повернуться другой стороной, выработать средства противодействия эксплуатации детей - например, им может быть направленный скептицизм в отношении требований родителей быть обязанным братьям. Вот другая гонка вооружений.
      Результат всех это - полномасштабное сражение за душу каждого ребенка. Триверс написал: "индивидуальность и совесть ребенка формируются на арене конфликта".
      Триверс рассматривает господствующий взгляд на воспитание ребенка - как на "окультуривание", в ходе которого преисполненные чувством долга родители снабжают детей жизненными навыками - как безнадежно наивный. "Не разрешено предполагать, что родители, пытающиеся придать такие достоинства как ответственность, благопристойность, честность, надёжность, великодушие, и самоотречение - просто снабжают потомство полезной информацией относительно должного поведения в локальной культуре, так как все эти достоинства, вероятно затронут соотношение альтруистичного и эгоистичного поведения, важного для семьи родителя; родители и их потомство, надо полагать, рассматривают такое поведение различно". Есть подозрение, что Триверс рассматривает понятие "окультуривание" как молчаливый заговор угнетателей. Он обращает внимание на то, что "преобладающая концепция социализации - это до некоторой степени представление, которое (как можно ожидать), взрослые поддержат и распространят".
      В этом есть намёк на то, что Дарвинизм, долго и шаблонно воспринимавшийся как мировоззрение правого толка, может испускать эманации другого вида. Увиденные сквозь новую парадигму, моральные и идеологические рассуждения могут выглядеть постоянной борьбой за власть, в которой сильный часто доминирует, а слабый часто эксплуатируется". Как писали Карл Маркс и Фридрих Энгельс - "Господствующие идеи каждой эпохи - это всегда идеи, принадлежащие её господствующему классу".

Мама всегда любила тебя больше всех

      Пока что мы рассматривали упрощенные модели родственного отбора и конфликта родитель-потомок, полагаясь на удобные, но в некоторых случаях сомнительные предположения. Одно такое предположение заключается в том, что в эволюции человека братья имели одного и того же отца и мать. В той мере, в какой эта предпосылка неадекватна - а это до некоторой степени конечно так - в той "натуральное" соотношение альтруизма между родными братьями - не равно два к одному в пользу себя, но где-то между двумя и четырьмя к одному. (Эта поправка может ослабить возражения родителей, которые находят своё потомство более склонным к антагонизму чем следует из математики Гамильтона, если её полагать "натуральной"). Возможно конечно, что потомки на деле (подсознательно) оценивают несовпадение их собственного родства с отцом и матерью, с родством их братьев, и затем относятся к ним соответственно. Было бы интересно, например, посмотреть - будут ли братья с двумя родителями-домоседами более щедры друг к другу, чем братья, чьи родители часто бывают врозь.


      Другим упрощением была идея о том, что сам по себе r - ваша степень родства с другими людьми - определяет ваше генетически оптимальное отношение к ним. Математический вопрос, который поднял Уильям Гамильтон поднял - действительно ли C меньше чем B*r? - имеет две других переменные: стоимость вашего альтруизма для вас (C) и выгода получателю (B). Оба сформулированы в координатах эволюционной приспособленности: насколько ваши возможности по созданию жизнеспособного, репродуктивно успешного потомства понизятся для вас вследствие акта альтруизма, и насколько они повысятся для получателя. Оба этих вопроса очевидно, зависят от того, с чего те возможности начинаются, и вообще имеются ли - от того, какой репродуктивный потенциал имеете вы, и какой - другой человек. Репродуктивный потенциал крайне неодинаков - и для разных родственников, и для разных возрастов.
      Например, у крупного, сильного, сообразительного, красивого, честолюбивого брата вероятность репродуктивного успеха выше, чем у замкнутого, унылого, глупого брата. И это было бы особенно верно в древней эволюционной среде, где мужчины с высоким статусом могли иметь более чем одну жену - или, при невозможности многожёнства - могли бы быть обильными и успешными любовниками. По идее, родители должны (сознательно или подсознательно) обращать внимание на такие различия. Они должны делить инвестиции между своими разными детьми с проницательностью менеджера по инвестициям с Уолл Стрит с целью максимизировать полную репродуктивную отдачу при каждом приращении инвестиции. Следовательно, вполне возможно эволюционное основание для жалобы, что "Мама [или Папа] всегда любила тебя больше всех". В комедийной серии Братьев Смозерс, прославившейся в 1960-ых, всегда обыгрывалось противостояние между унылыми шутками Томми с лицом как пирог, жалующемуся своему более жёсткому и динамичному брату Дику.
      Относительный репродуктивный потенциал двух потомков может зависеть не только от них самих. Он может зависеть от социального положения семьи. В бедной семье с симпатичной девочкой и красивым, но сверх этого ничем особенно не одарённым мальчиком, дети дочери с большей вероятностью окажутся в материально благоприятной обстановке; девочки чаще "женятся" на социально-экономической шкале, чем мальчики. В богатой семье с высоким статусом именно сыновья, при прочих равных условиях, будут иметь более высокий репродуктивный потенциал; мужчина, в отличие от женщины, может использовать богатство и статус для репродуктивного успеха.
      Запрограммированы ли люди на реализацию этой тревожной логики? Будут ли богатые (или высокостатусные) родители подсознательно расточать внимание сыновьям за счет дочерей, так как сыновья могут (или могли в древней обстановке) более эффективно конвертировать статус или материальные ресурсы в потомство? Будут ли бедные родители поступать наоборот? Звучит жутковато, но это не значит, что так не случается.
      Логика основана в более общем представлении, которое Роберт Триверс сделал в 1973 года в статье в соавторстве с математиком Дэном Е. Уиллардом. У любого полигинийного вида, одни самцы будут очень плодовиты, а другие - будут полностью выключены из процесса воспроизводства (а так или иначе, прямо или очень завуалировано, полигиниен, за единичными исключениями, любой раздельнополый вид - А.П.). Поэтому матерям, находящимся в стеснённых материальных условиях, могло бы быть выгодно (генетически) рассматривать дочерей как более ценный актив, чем сыновей. Принимая во внимание, что слабое здоровье матери приводит к хилому потомству (из-за скудного молока), можно понять, что это будет приводить к особенной болезненности сыновей. Мужчина с плохими условиями детства может быть выключен из репродуктивного соревнования вообще, в то время как фертильная женщина в почти любом состоянии имеет шансы привлечь полового партнёра.
      Некоторые млекопитающие (помимо человека), кажется следуют этой логике. Плохо питающаяся мать флоридской крысы, отторгает сыновей от соска, даже доводя их до голодной смерти, а дочерей в то же время кормит молоком свободно. У другого вида это отражается даже на соотношении новорождённых самцов и самок; у матерей в наиболее благоприятных условиях рождаются главным образом сыновья, а в менее выгодных условиях рождаются в основном дочери. (Да есть такая тенденция, но она далеко не преобладает, по крайней мере - на длительных временных отрезках. Гораздо чаще бывает наоборот - у вида, находящегося под жёстким давлением отбора (т.е. в неблагоприятных условиях) рождается больше самцов, чтобы ужесточить половой отбор и следовательно - адаптивность к новым жёстким условиям; у людей в частности происходит именно так, вспомним хотя бы "мальчиковый военный бум", породивший теории о том, что дескать мать-пирода якобы компенсирует таким образом потерю мужчин на войне. Эту тенденцию даже используют как один из измеряемых признаков благополучия вида - по динамике соотношения самцов и самок в приплоде. А.П.)
      У нашего вида, до какой-то степени полигинийного, богатство и статус могут быть не менее важны, чем здоровье. Также как и оружие, которым мужчины конкурируют за женщин - и, по крайней мере в случае статуса это имело место в течение миллионов лет. Так для родителей, находящиеся в социально и имущественно выгодных условиях, вложение капитала в основном в сыновей (а не дочерей), имело бы (эволюционный) смысл. Это - хороший пример логики, которой часто так или иначе отказывают в праве быть частью природы человека, так как она слишком бессовестна. Бессовестная холодность как-то добавляет дарвинизму доверия. (Как сказал Томас Хаксли после предложения Дарвиным особенно неприглядной гипотезы о размножении медуз: "неприличие процесса - в некоторой степени в пользу его вероятности"). Пока есть свидетельства, что дарвинизм здесь прав, и гораздо меньше свидетельств в пользу обратного. В конце 1970-ых, антрополог Милдред Дикеманн, изучив жизнь Индии и Китая девятнадцатого века, и средневековой Европы, обнаружил, что женское детоубийство - убийство новорожденных дочерей (просто потому, что они - дочери) - наиболее интенсивно практиковалось у высших классов общества. Также во многих культурах, включая ту, в которой жил Дарвин, имеется известная тенденция, что богатые семейства передают по наследству самые большие активы сыновьям, а не дочерям. (Родственник Дарвина, экономист начала двадцатого века Джошуа Веджвуд, отмечал в своём исследовании наследования, что "Это выглядело обычным среди состоятельных предков в моём примере, что сыновья получали большую долю чем дочери. В случае меньших состояний, равное разделение гораздо более обычно"). Предвзятость к сыновьям или дочерям может принимать тонкие формы. Антропологи Лаура Бециг и Пауль Турк, работавшие в Микронезии, нашли, что родители высокого статуса проводят больше времени с сыновьями, а родители низкого статуса - с дочерями. Все эти результаты совместимы с логикой Триверса и Уилларда: для семейств в верхней части социально-экономической шкалы, сыновья - лучшая инвестиция чем дочери.
      Наиболее интригующей может быть поддержка гипотезы Триверса-Уилларда в самом современном обществе. Изучение североамериканских семей нашло явные различия в том, насколько благоволят родители различных социальных классов мальчикам и девочкам. Более половины дочерей, рожденных женщинам с низким доходом кормили грудью, сыновей же при этом - меньше половины; около 60 процентов дочерей, рожденных богатыми женщинами кормили грудью, и почти 90 процентов сыновей. Чуть более драматичные данные: женщины с низким доходом, в среднем рождали следующего ребёнка в течение 3.5 лет после рождения сына, и в течение 4.3 лет после рождения дочери. Другими словами: в конкурсе детей, матери с низким доходом склоняются к победе дочери; они оттягивают рождение конкурирующей цели для инвестиций дольше. Для богатых женщин истинно было обратное: дочери получали конкурирующего брата в течение 3.2 лет от их рождения, сыновья - в течение 3.9 лет. Вряд ли многие матери в исследовании (а может и никто) рассудочно знали, как социальный статус может влиять на репродуктивный успех мужчин и женщин (или строго говоря, как он мог бы повлиять в эволюционной среде). Это - ещё одно напоминание, что естественный отбор имеет привычку работать в подполье, формируя человеческие чувства, не делая людей способными явно понять его логику.
      Хотя эти исследования были сфокусированы на родительской инвестиции, та же самая логика была бы применима к инвестиции в брата. Если вы бедны, то вы (по теории), должны проявлять больше альтруизма сестре, чем брату; если же вы богаты - то наоборот. Конечно верно то, что в зажиточной семье Дарвина его сёстры отдавали много времени заботам и обслуживанию своих братьев. Но в те времена эта тенденция возможно была также явно выражена и среди более низких классов, когда подобострастие женщин было социальным идеалом (вспомним, что культура может направлять наше поведение против ядра дарвиновской логики).
      Кроме того, экстраординарная участливость женщин имеет и другие дарвиновские объяснения. Репродуктивный потенциал изменяется в течение жизненного цикла, и изменяется по-разному для мужчин и женщин. В своей статье 1964 года, Гамильтон абстрактно отметил, что, "можно ожидать, что поведение пострепродуктивного животного будет полностью альтруистическим". В конце концов - как только носитель, где обитают гены, не может передать их в следующее поколение, ему можно посоветовать направить всю свою энергию на носителей, которые могут. Так как именно женщины проводят значительную часть своей жизни в пострепродуктивном режиме, то можно ожидать, что немолодые женщины много чаще, чем немолодые мужчины, будут изливать внимание на родственников. И так и происходит. Одинокая тётя, посвящающая свою жизнь родственникам - гораздо более обычное зрелище, чем одинокий дядя, делающий то же самое. Когда сестра Дарвина Марианна умерла, то сестра Сьюзен и брат Эразм были средних лет и не состояли в браке, но именно Сьюзен приняла детей Марианны.

О печалях

      Даже мужской репродуктивный потенциал непостоянен во времени. Практически он у каждого меняется с каждым годом. Пятидесятилетний человек любого пола имеет, в среднем, намного меньше возможностей завести потомство в его или её будущем, чем он же (или она), имел в тридцать - когда, в свою очередь, потенциал был меньше чем в пятнадцать. С другой стороны, средний пятнадцатилетний человек имеет больший репродуктивный потенциал, чем средний однолетний, так как у однолетнего младенца есть шансы умереть, не достигнув половой зрелости, что было довольно обычным событием в продолжении большей части эволюции человека.


      В этом заключается другое упрощение нашей скелетной модели родственного отбора. Так как репродуктивный потенциал присутствует в обоих сторонах уравнения альтруизма (издержки и доходы альтруистического поведения), то возраст и альтруиста, и его получателя определяют, будет ли альтруизм способствовать повышению включительной приспособленности так, чтобы он был одобрен естественным отбором. Другими словами от возраста, нашего и родственников зависит, насколько тёплые и великодушные чувства мы будем к этим родственникам питать. Например, по мере взросления ребёнка, степень "дороговизны" (т.е. насколько он им дорог) его для родителей должна непрерывно меняться.
      Опредёленно, родительская преданность детям должна вырастать примерно до их ранней юности, когда их репродуктивный потенциал достигает максимума, а затем начинать понижаться. Подобно тому, как коневод больше огорчается смертью чистокровного скакуна за день до его первых скачек, чем через день после его рождения, то и родитель должен быть более убит горем от смерти подростка, чем от смерти младенца. И подросток и зрелая скаковая лошадь - это активы, готовые принести награду, в обоих случаях затрачено много времени и усилий, чтобы привести их к этой точке с нуля. (Это не означает, что родитель не будет чувствовать необходимость быть более чутким и заботливым к младенцу чем к подростку. Если, скажем, приближается банда мародёров, то повинуясь естественному импульсу мать схватит младенца и убежит (таким образом покидая подростка), чтобы позаботиться о себе; но этот импульс действует потому, что подростки могут позаботиться о себе сами, а не потому, что они менее драгоценны чем младенцы.)
      Из этого следует, что родители более огорчаются смертью подростка, нежели трехмесячного младенца; или, что также соответствует теории, сорокалетних взрослых. Есть соблазн отмахнуться от таких результатов: конечно же мы сожалеем о смерти молодого человека больше, чем о смерти немолодого; очевидно трагично умереть, так мало пожив. На что дарвинизм отвечает: Да, но вспомним, что эта самая "очевидность" примера может быть продуктом тех же генов, которые, как мы предлагаем, создавали всё это. Естественный отбор специально работал, чтобы некоторые вещи казались нам "очевидным", "правильным" и "желательным"; напротив другие - "абсурдными", "неправильными", и "отвратительным". Нам нужно тщательно проверить наши "здравомысленные" реакции эволюционными теориями, прежде чем заключить, что сам здравый смысл - не познавательное искажение, созданное эволюцией.
      В этом случае мы должны спросить: Если много непрожитых лет подростка делают его смерть для нас настолько грустной, то почему смерть младенца не кажется более мрачной? Один из ответов - у нас было больше времени, чтобы узнать подростка, и таким образом представить его возможную будущую жизнь более ясно. Но по стечению обстоятельств, изменения этих величин компенсируются - возрастающая близость с человеком во времени с одной стороны, и сжимающейся величиной будущей жизни человека с другой; и их комбинация достигает некоего максимума печали именно в юности, когда репродуктивный потенциал этого человека наивысший. Почему максимум не наблюдается, скажем, в двадцать пять - когда контуры будущей жизни действительно ясны? Или в пять, когда будущая жизнь была бы настолько длительна?
      Пока очевидно, что эта печаль, совершенно подчиняется эволюционным ожиданиям. В 1989 году Канадские исследователи просили взрослых вообразить смерть детей различного возраста и оценить, какие из этих случаев чувство наиболее тяжёлой потери для родителей. Результаты, приведённые в диаграмме (в имеющемся у нас оригинале отсутствует - А.П.) показывают, что сила печали возрастает вплоть до юности, а затем начинает снижаться. Когда эту кривую сравнили с кривой изменения репродуктивного потенциала в ходе жизненного цикла (пример рассчитан по Канадским демографическим данным), то корреляция оказалась довольно сильной. Но намного более сильным - почти точным - было совпадение между кривой печали опрошенных современных канадцев и репродуктивно-потенциальной кривой охотников-собирателей африканского племени !Kung. Другими словами, характер изменения печали почти точно совпадал с эволюционным предсказанием, учитывая демографические реалии в древней среде обитания.
      И в теории, и фактически, нежность родителей к детям также меняется с течением времени. В безжалостных глазах естественного отбора полезность наших родителей для нас снижается, а после некоторого момента, даже быстрее чем наша к ним. По мере того, как мы выходим из юности во взрослый мир, они становятся всё менее и менее важным источником данных, поставщиками и защитниками. И мере того, как они выходят из среднего возраста ближе к старости, вероятность того, что они продолжат распространение наших генов снижается. К какому-то моменту они становятся старыми и слабыми, и нам уже от них мало генетической пользы, если вообще есть (а как же внуков нянчить? - А.П.). Поскольку мы проявляем внимание к их потребностям (или платим кому-то за них), мы даже можем чувствовать отблески нетерпения и негодования. Наши родители в конце жизни так же зависят от нас, как мы однажды зависели от них, тем не менее мы не заботимся об их потребностях таким же удовольствием, с каким они заботились о нас.
      Вечно меняющийся, но почти вечно неравный баланс привязанности и обязанностей между родителем и ребенком - один из самых глубоких, и наиболее сладко-горьких опытов жизни. Что иллюстрирует как неточны могут быть гены, открывая и закрывая наши эмоциональные краны. Хотя вроде бы нет веского эволюционного смысла посвящать время и энергию старому, умирающему отцу, немногие из нас захотят или смогут повернуться к нему спиной. Упрямое ядро семейной любви сохраняется вне её эволюционной полезности. Большинство из нас, возможно, довольно этой неточностью генетического управления - хотя конечно нет способа узнать, каким бы было наше мнение, если бы средство управления работало точно.

Печали Дарвина

      В жизни Дарвина было много печальных случаев, в том числе - смерть трёх из его десяти детей, и смерть его отца. Его поведение в общем соответствует теории.


      Смерть третьего ребенка Дарвина, Мэри Элеонор, произошла лишь через три недели после её рождения в 1842 году. Чарльз и Эмма были бесспорно опечалены, и похороны были тяжелы для Чарльза, однако признаков безбрежной или длительной печали не было. Эмма написала, что "Наше горе - ничто в сравнении с тем, если бы она жила дольше и страдала больше", уверяя свою невестку, которая с двумя другими детьми старалась отвлечь её и Чарльза, "Вам не нужно бояться, что наше горе будет долгим".
      Смерть последнего ребёнка Дарвина, Чарльза Варинга, также по теории должна быть скользящим ударом. Он был мал - полтора года - и явно неполноценен. Одно из наиболее очевидных эволюционных предсказаний состоит в том, что родители будут мало заботиться о детях, которые столь дефектны, что имеют незначительную репродуктивную ценность. (Во многих доиндустриальных обществах младенцы с очевидными дефектами обычно умерщвлялись, и даже в индустриальных обществах дети-инвалиды особенно подвержены жестокости). Дарвин написал короткую мемориальную записку по своему мертвому сыну, но она была местами клинически бесстрастна ("Он часто сделал странные гримасы и дрожал в возбуждении...") и почти лишена душевных мук. Одна из дочерей Дарвина позже сказала про ребёнка: "Мои отец и мать были бесконечно заботливы для него, но когда он умер летом 1858 года, то после их первоначального горя, они могли только чувствовать благодарность".
      Смерть отца в 1848 году тоже не была опустошительной для Дарвина. Чарльз был к тому времени полностью самостоятелен, а его отец, будучи в возрасте восемьдесят два года, исчерпал свой репродуктивный потенциал. Дарвин демонстрировал признаки глубокой печали сколько-то дней после смерти, и конечно нельзя быть уверенным в том, что он не продолжал страдать в течение нескольких месяцев. Но в своих письмах он не стал более экспансивным чем в заметке, что "Ни один из тех, кто не знал его, не поверит, что человек старше 82 лет мог сохранить настолько чуткое и нежное расположение духа, со всей его житейской мудростью, безоблачной к прожитому". Он написал спустя три месяца после его смерти, "Когда я последний раз видел его, он был очень спокоен и выражал безмятежность и веселье, которые и сейчас стоят перед моим мысленным взором.
      Однозначно отличающейся от этих трёх случаев была смерть дочери Энни в 1851, после приступообразной болезни, начавшейся годом раньше. Ей было десять лет, её репродуктивный потенциал только на несколько лет не дошёл до пика.
      В дни, предшествующие её смерти, происходил мучительный и острый обмен письмами между Чарльзом, который возил её к доктору, и Эммой. Через несколько дней после её смерти, Дарвин написал мемориальную записку об Энни, которая разительно отличалась своим тоном от более поздней мемориальной записки по Чарльзу Варингу. "Её радость и жизненный дух, исходящие от всего её облика, каждое движение были гибки, полны жизнью и энергией. Было восхитительно и радостно созерцать её. Её дорогое лицо и сейчас стоит перед моим взором, как она иногда имела обыкновение сбегать вниз по лестнице, с украденной щепоткой табака для меня, весь её вид, сияющий удовлетворением от того, что она доставляет удовольствие... В предшествующей короткой болезни её поведение было без преувеличения ангельским. Она ни разу не пожаловалась; никогда не была беспокойной; была по-прежнему деликатна к другим, и была преисполнена благодарности за всё сделанное для неё в наиболее нежной и трогательной манере.... Когда я подал ей воды, она сказала, 'очень благодарю тебя' и это были, я думаю, последние драгоценные слова, испускаемые её дорогими губами для меня". Он написал в завершении: "Мы потеряли радость нашего дома, и утешение нашей старости. Она должна знать, как мы любили её. О, как она могла бы теперь знать, как глубоко и нежно, мы будем всегда любить её дорогое радостное лицо! Благословляю её"
      Попробуем ввести в анализ печали Дарвина (верьте или нет) немного цинизма. Энни вроде бы была любимым ребёнком Дарвина. Она была ярка и талантлива ("второй Моцарт", как однажды сказал Дарвин); а это активы, которые подняли бы её ценность на брачном рынке, и следовательно - её репродуктивный потенциал. Она была образцовым ребёнком, образцом великодушия, морали, и манер. Или, как мог бы выразился Триверс: Эмма и Чарльз успешно подготовили её включительную приспособленность повысив её цену. Возможно анализ "любимых детей" подтвердил бы, что они чаще обладают ценными признаками - ценными с точки зрения генетических перспектив родителей, которые могут подразумевать (или не подразумевать) ценности генетических перспектив ребёнка.
      Спустя лишь несколько месяцев после смерти отца, Дарвин дал понять, что его печаль по нему прошла. Он упомянув в письме: "мой дорогой Отец, думать о ком мне сейчас - самое приятное удовольствие". В случае Энни, такой момент не был достигнут ни Эммой, ни Чарльзом. Другая их дочь, Генриетта, позже написала, что "можно сказать, что моя мать никогда полностью не оправлялась от этого горя. Она очень редко говорила об Энни, но чувствовалось, что эта рана у неё не заживает. Мой отец не мог вынести повторного открытия его горя, и он никогда, насколько я знаю, не говорил о ней". Через двадцатью пятью лет после смерти Энни, он написал в своей автобиографии, что думает о ней всё ещё со слезами на глазах. Он написал, что её смерть была "только одним очень серьезным горем" для его семьи.
      В 1881 году, после смерти брата Эразма, фактически меньше чем за год до собственной смерти, Дарвин отметил в письме своему другу Джозефу Хукеру различие между "смертью старых и молодых". Он написал: "В последнем случае смерть, когда впереди есть яркое будущее, вызывает горе, которое никогда не стирается".

следующая страница >>