М. А. Полетаева дискурсивный анализ научных текстов как метод современной культурологии понятие дискурса от греч изложение - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Программа курса. Преподаватель А. А. Кибрик I. Введение в дискурсивный... 1 45.18kb.
Синергетика от греч. συν — 1 33.22kb.
Целостный анализ как универсальный метод научного познания художественных... 2 833.64kb.
Контент-анализа как метод изучения содержания текстов 1 73.99kb.
Типы текстов в структуре дискурса 1 299.79kb.
Сборник научных статей Ижевск 2004 (045) А. А. Шадрин 1 174.2kb.
Принципы формирования современной немецкоязычной терминологии банковского... 1 377.77kb.
Термин «кибернетика»: значение и история 1 71.47kb.
Антропологический смысл философского дискурса 1 168.45kb.
Социометрия общая характеристика метода; основные понятия и процедуры... 1 108.42kb.
Н. А. Мелехова теоретические подходы к анализу телевизионного дискурса 1 62.21kb.
Универсальные позиции для характеристики интернет-медиа 1 11.67kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

М. А. Полетаева дискурсивный анализ научных текстов как метод современной культурологии - страница №1/1



М.А. Полетаева
ДИСКУРСИВНЫЙ АНАЛИЗ НАУЧНЫХ ТЕКСТОВ

КАК МЕТОД СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРОЛОГИИ
Понятие дискурса (от греч. – изложение, рассказ; лат. – беганье туда и сюда, разветвление, беседа, разговор; франц. – речь) является весьма неоднозначным в современной науке. Прежде всего, следует обратить внимание на принципиальное различие между дискурсом и текстом, которое впервые выявил Т.А. Ван Дейк. Он предложил понимать текст как абстрактную формальную конструкцию, задающую возможности для актуализации дискурса в определенном социокультурном контексте и в связи с экстралингвистическими факторами (оценочные суждения, мнения, цели и т.д.). «Действительное понимание дискурса зависит от изменяющихся когнитивных характеристик пользователей языка и от контекста»1. Более того, в современном постструктурализме признается, что дискурс существует в определенном смысловом поле и призван передавать определенные смыслы, нацелен на коммуникативные действия со своей прагматикой.2 В целом, дискурсивный анализ является весьма эффективным методом исследования смысловой структуры произведений культуры.

В данной статье мы будем опираться на определение, предложенное М.Фуко (при всём понимании того, что в разработку этой проблемы внесли свой вклад С.Ароновиц, Ж.Деррида, Б.Леви и другие исследователи), в котором данная дефиниция описывается как способ говорения и обязательно имеет определение – какой или чей дискурс, ибо исследователей интересует не дискурс вообще, а его конкретные разновидности, задаваемые широким набором параметров. К ним следует отнести: во-первых, языковые отличительные черты (в той мере, в которой они могут быть явно идентифицированы), во-вторых, стилистическая специфика (преимущественно определяемая количественными тенденциями в использовании языковых средств), а также специфика тематики, систем убеждений, способов рассуждения и т.д. На наш взгляд, вполне можно утверждать, что дискурс в данном понимании – это сложная многоспектровая палитра речевых актов, их интерпретаций, объектов, различных модальностей символического выражения, понятий, методов, стратегий и др.

Современные исследователи сосредоточивают внимание на различных видах дискурса – экономическом, медийном, научном и т.п. В рамках данной статьи представляется необходимым уделить внимание специфике научного дискурса, поскольку именно он является предметом культурфилософского анализа. Как мы уже писали выше, именно М.Фуко в «Археологии знания» опирается в анализе знания на понятие «дискурс» и выделяет различные «дискурсивные формации» – целостное поле, включающее в себя определенное число высказываний, объектов, типов выражения, тематических решений, понятий и подчиняющих все эти элементы общей стилистике. Вычленяя формации предметов, модальностей выражения, понятий, стратегий, Фуко подчеркивает, что систему мышления следует рассматривать, исходя из определенной совокупности дискурсов1. Научный дискурс может быть определен благодаря включению предметов, которые обсуждаются, типов выражения, которые вовлечены в действие, понятий, которые используются, и стратегий, которые создаются.2 Объединение этих структурных элементов и представляет дискурсивную формацию науки. Говоря в общем, знание Фуко понимает как дискурсивную практику, вбирающую в себя все эти компоненты, как некое поле координации и субординации высказываний, где возникают, определяются, изменяются и используются понятия. «Наука появляется лишь в стихии дискурсивной формации и на основе знания»1.

В дальнейшем, переходя от «археологии знания» к объяснению «генеалогии власти», Фуко говорит о том, что ни один дискурс не может избежать включенности в поле силовых отношений, сопряженных с дискурсом власти. При этом, научный дискурс, также как и все другие, существует в поле отношений власти, являясь его неотъемлемой частью, и не может быть лишен функций власти и ее характеристик. Таким образом, ученый вовлечен в поле силовых отношений различных социальных страт и не может пребывать вне политики. Иными словами, творчество любого ученого так или иначе несет в себе принятые в обществе стандарты, клише и образцы. При этом Фуко обращает внимание на то, что научный дискурс является компонентом научной практики, на которой лежит отпечаток властных отношений. М.Фуко полагает, что ученый не может быть свободным от дискурса власти, то есть какова власть, такова и наука.

Полемизируя с Фуко, известный французский постструктуралист Р.Барт выявляет в культуре «вневластные» структуры, являющиеся воплощением свободы и обладающие способностью преодолеть идеологические стереотипы и дефетишизировать социальную действительность в дискурсивном пространстве. По Р.Барту дискурс власти не только совпадает с дискурсом превосходства и связанного с ним «чувством совершенного поступка», «чувством виновности во всех, на кого этот дискурс направлен»2, но и коренится в языке. «Объектом, в котором от начала времен гнездится власть, является сама языковая деятельность, или, точнее, ее обязательное выражение – язык»3. Характеризуя язык как «общеобязательную форму принуждения»4, Барт пишет, что «язык и дискурс нераздельны, ибо движутся вдоль одной и той же оси власти», «всё целиком пространство дискурса регламентировано сетью правил, ограничений, предписывающих и карающих норм»1. Для Барта очевидно, что сознание человека не может существовать вне языка и, соответственно – вне дискурса власти. Каждый из нас в той или иной степени несвободен, поскольку жить и быть свободным от языка и тем самым от дискурса власти невозможно. И все же, в отличие от Фуко, Барт признает возможным существование вневластного дискурса, воплощенного в литературных текстах, которые позволяют «расслышать звучание вневластного языка»2. В литературе содержится импульс свободы, благодаря которому возможно избежать влияния властного дискурса. Однако уже с конца 1970-х годов Барт разделяет языки и дискурс в зависимости от их отношения к власти: «Одни языки высказываются, развиваются, получают свои характерные черты в свете (или под сенью) власти, ее многочисленных, социальных и идеологических механизмов», «другие же вырабатываются, обретаются, вооружаются вне власти и/или против нее»3. Первые он называет энкратическими, вторые – акратическими. Для нас очевидно, что научные взгляды Барта со временем претерпели существенные изменения, поскольку его изначальная позиция (дискурс власти универсален и тотален) трансформировалась в представления о существовании особого типа языка, неподвластного дискурсу власти. Иными словами, если ранее язык не рассматривался в качестве средства коммуникации, а лишь как компонент властного дискурса, то позднее Р.Барт пришел к выводу о дуалистичности языков. Она заключается в том, что одна часть языков полностью включена в дискурс власти, а другая – свободна от него. В этом контексте научный дискурс также может быть рассмотрен двояко, то есть наука в разных своих проявлениях выступает как в качестве носителя властного дискурса, так и в качестве коммуникации, не испытывающей давления властных клише и стереотипов.

Несмотря на оригинальность и значимость позиции Р.Барта, в целом французские постструктуралисты придерживаются иных взглядов, гораздо более близких к видению данной проблемы М.Фуко. К примеру, Б.Леви утверждает: «Власть – не чуждый обществу элемент. Она составляет с ним единое целое, она формирует его состояния... Власть – это демиург, без которого общество – ничто»1.

В русле нашей статьи немалый интерес представляют взгляды Ж. Дерриды, который, говоря о научном дискурсе, отождествляет его с властью логоса, языка и мысли. Проводя аналогию научного дискурса с политической властью, Деррида указывает на схожесть их функций: регламентация, запрет, предписание, ограничение, исключение и др. Таким образом, научный дискурс исключает возможность ценностных суждений и оценочных характеристик. К примеру, в языке математики не предполагается использование качественного описания как научного метода; естественные же науки должны базироваться на результатах эмпирических исследований, не принимая во внимание авторский субъективизм. В целом, научный дискурс реализует властные функции, выдвигая в качестве единственно верных исторически обусловленные критерии научности, отвергая при этом все иные.

Как мы видим, Деррида весьма доказательно обосновывает тезис о том, что властные механизмы науки действуют в широком социальном пространстве, признавая одни области знания научными согласно критерию точности и проверяемости, а другие – ненаучными, поскольку они не соответствуют вышеозначенному критерию.

Также подобный подход можно обнаружить у С.Ароновица. В своем исследовании «Наука как власть. Дискурс и идеология в современном обществе», автор утверждает, что наука является особой дискурсивной средой, в которой в условиях постиндустриальности начинают происходить качественные изменения, поскольку возникают новые источники властвования. К ним относится расширение сферы влияния науки на общество, выражающееся в усложнении функций ученых, создании научно-производственных объединений, во внедрении научных лабораторий в производство. При этом Ароновица более всего интересует проблема взаимодействия науки и технологии, в рамках которой он доказывает доминирование техники над наукой.1

Итак, методологическая позиция, связанная с пониманием научного дискурса как дискурса власти, имеет серьезные культуролгические основания, укорененные в традиции западного постструктурализма. Поэтому мы считаем возможным и необходимым анализировать научный дискурс в контексте властных отношений, выраженных в научном языке, используемых метафорах, объяснительных схемах, понятийном аппарате и т.д.

Также имеет смысл еще раз обратиться к концепции Т.А.Ван Дейка, содержащей положение о том, что любой дискурс создается в определенной ситуации общения, где участники обладают различными социальными ролями и установками. При этом автором выделяется два типа дискурса - персональный (личностно-ориентированный) и институциональный (статусно-ориентированный). Институциональный дискурс представляет собой общение в заданных рамках статусно-ролевых отношений и выделяется на основании двух признаков: цель и участники общения.2 На наш взгляд, дискурсы, сопряжённые с проблематикой глобализации, являются, безусловно, статусно-ориентированными и несут в себе серьёзный идеологический потенциал.

В рамках данной статьи представляется необходимым выработать основные параметры дискурсивного анализа научных текстов с культурологических позиций с учетом постструктуралистского подхода. При этом стоит подчеркнуть, что речь будет идти не о структурном лингвистическом анализе1, в котором уделяется наибольшее внимание внешним языковым атрибутам дискурса, а собственно о его смысловой и идеологической нагрузке, ибо мы рассматриваем дискурс не только как явление языка, но существенно шире – как явление культуры в целом. Следует сказать, что в понимании культуры мы остаемся в рамках определения культуры как «системы упорядоченности в мире вещей, организованных территорий, процессов и продуктов человеческой деятельности, организационных форм, человеческой общности, межличностных и коллективных взаимоотношений, коммуникаций, человеческого сознания и поведения, созданная и поддерживаемая самими людьми»2.

Возвращаясь к дискурсивному анализу как методу современной культурологии, нужно отметить, что его отправной точкой, на наш взгляд, должно быть вычленение спектра предметов, которые обсуждаются в том или ином научном тексте. Выявление предмета научного исследования в тексте представляется столь значимым, поскольку именно в нем содержится поле проблематизации, в рамках которого и творит тот или иной ученый. В данном случае под предметом исследования мы понимаем познавательную проблему, локализуемую в объекте. Иными словами, объект – это явление объективной реальности, наблюдаемое ученым непосредственно или реконструируемое по сохранившимся «следам», предмет – это свойство, выделяемое в объекте для изучения. Так, например, глобализация может быть рассмотрена с экономических, социологических, политологических или культурологических позиций, которые и выступают в роли вышеозначенного предмета. На наш взгляд, рассмотрение предметного поля научного дискурса невозможно в отрыве от основного круга понятий, используемых тем или иным автором, разрабатывающим избранную им проблему. Как уже говорилось выше, «основой науки являются знания», базовым элементом которых являются дефиниции, формируемые и разделяемые тем или иным научным сообществом. Именно поэтому при проведении культурологического дискурсивного анализа требуется выявить, как используются и изменяются основные понятия в конкретной научной области. Говоря, к примеру, о глобализации, необходимо выявить поля интерпретаций собственно термина «глобализация» и сопряженных с ним – «мультикультурализм», «постмодерн», «постиндустриальность» и т.д.

После вычленения спектра предметов и определения круга понятий имеет смысл обратиться к властному дискурсу, проявляющему себя в научном. В этой связи представляется весьма продуктивным выявление идеологических установок, сформированных в зависимости не только от политического, но и социокультурного контекста. Следует отметить, что идеологическая обусловленность научного текста может быть как очевидной и отрефлексированной самим автором, так проявляющейся латентно и стихийно. Однако властный дискурс неизбежно сопутствует научному и в некоторых случаях детерминирует последний. При этом в условиях глобализирующегося мира политический дискурс может существовать лишь ризомно, множественно, плюрально, в отличие от, к примеру, советского политического дискурса, который, как показал П.Серио, является выражением единой обезличенной идеологии и особой советской ментальности.1 Таким образом, научное сознание под воздействием глобализации претерпевает существенные трансформации, анализ которых и является значимой задачей современных культурологических исследований.

На завершающем этапе культурологического дискурсивного анализа, по нашему мнению, в поле зрения исследователя должны оказаться научные стратегии, выдвигаемые авторами изучаемых текстов. В данном случае под научными стратегиями мы понимаем авторские варианты прогнозов и социальных проектов будущего развития как человечества в целом, так и его локальных сообществ. Со второй половины ХХ века в научном дискурсе заметно активизируются футурологические интенции, которые составляют существенную часть проблемного поля современной науки, без учета которых ее развитие не представляется возможным.

Итак, основные параметры дискурсивного анализа научных текстов как метода культурологических исследований могут быть обозначены следующим образом:



  1. предмет и понятийный аппарат исследования;

  2. соотнесенность с властным дискурсом;

  3. стратегии развития.

Исходя из предложенного алгоритма, возможен эффективный анализ любых научных текстов с позиций современной культурологии. В качестве примера подобного анализа мы предлагаем обратиться к монографии С.Бенхабиб1.

Дискурс С.Бенхабиб отличает стремление придерживаться свободного от крайностей «среднего пути», которому дано глубокое теоретическое обоснование. Однако межкультурная солидарность как теоретический конструкт не может, на взгляд автора, противоречить воплощенным принципам западного либерализма, признанию прав и свобод человека в качестве высшей ценности.

Значимой проблемной зоной для данного исследовательского дискурса является институализация культур, представленная как объективный процесс, обусловленный одной из тенденций глобализации. Так в современном мире происходят широкомасштабные миграции, в результате которых в западных странах формируются мультиэтнические и мультикультурные сообщества, состоящие в основном из представителей стран третьего мира. Для характеристики этого процесса С. Бенхабиб вводит новое понятие «обратная глобализация», отражающее суть глобализации в Европе и Америке, то есть в центре глобализации1. Основу обратной глобализации составляют как группы мигрантов, так и сообщества коренного населения, некогда колонизованного; к ним можно также отнести представителей национальных автономий. Все они стремятся к поиску и продуцированию тех принципиальных отличий, которые позволяют им сохранять собственное (национальное, этническое, религиозное и пр.) своеобразие и маркировать собственную идентичность. Именно этот процесс С. Бенхабиб и называет «притязаниями культуры» в рамках обратной глобализации. Эти притязания бросают культуре доминирующего большинства радикальный вызов; причем основания этого вызова лежат не в привычной для западной цивилизации приватной сфере, а в области коллективной идентичности, то есть непохожести их культуры на культуру глобализованного большинства2.

Обращаясь к кругу понятий, которые содержатся в дискурсе С. Бенхабиб, следует прежде всего остановиться на интерпретации понятия «культура». Следует сразу отметить, что для автора не существует единого концепта «культура», а только множественный – «культуры», что приводит к мысли о множественности стратегий глобализации. «Культуры, - пишет она, - представляют собой совокупность элементов человеческой деятельности по осмыслению и репрезентации, организации и интерпретации [действительности], которая раскалывается на части конфликтующими между собой нарративами»3. Этот концепт опирается на признание значимости самого актора – действующего лица, который, во-первых, самостоятельно выбирает культурную принадлежность («если индивидуальная воля не является достаточно авторитетной основой для идентификации, то кто же тогда располагает властью приписывать личности какой-то образ и каковы теоретические основания подобной власти?» - спрашивает автор1); и, во-вторых, даже, выбрав ее, не отождествляет свое индивидуальное сознание со стандартизированными формами проявления групповой идентичности2.

Таким образом, любая культура формирует определенную систему маркеров, позволяющую ее носителю как идентифицировать себя с той или иной общностью, так и найти свое место в многоликом глобальном мире. Всякий человек, пытаясь сформировать собственную систему взглядов, определяющую место человека в мире, создает культурно обусловленные «системы представлений, сходные по структуре и способам построения»3, а также «повествования и истории, обосновывающие их состоятельность»4.

Характеризуя дискурс С. Бенхабиб, надо сказать, что он во многом детерминирован ее политическими взглядами. Будучи приверженцем традиционных западных либеральных ценностей, она полагает, что никакие политические силы не вправе принуждать человека соотносить себя с той или иной общностью, ибо в таком случае деконструируется собственно культурная природа идентичности, что в реальности происходит достаточно часто; и это чревато обострениями конфликтов между людьми по поводу их идентичности в глобальном мире. Но, по мнению автора, существует другой путь развития культур, а именно достижение ими определенной «зрелости», когда основными принципом взаимодействия становится взаимообогащающий диалог, предлагающий альтернативу так называемым притязаниям культур.

Как мы видим, исследование процесса глобализации ведется на макроуровне, в рамках которого индивидуальное сознание актора является базисом выстраиваемого конструкта. И это дает возможность по иному взглянуть на понимание глобального и локального в современном мире, что и выражается через понятие мультикультурализма. Его сущность в актуальной практике заключается в переносе личной идентичности на коллективную и в формировании вследствие этого новых политических групп, которые основывают свои притязания на культурной уникальности каждого индивида как члена данной группы. Эти притязания культуры в современной науке рассматриваются как наиболее значимые, порой противоречащие традициям демократии западного типа. Более того, и в политической практике существует именно конфронтационная модель притязания культур, названная С. Бенхабиб «мозаичным мультикультурализмом», наиболее характерная для США. Подвергая ее критике, автор настаивает на том, что в ее рамках не обеспечивается ни равенства культур, ни их реального разнообразия. Современное состояние мультикультурализма в США обусловлено, с одной стороны, интересами политических элит, а, с другой стороны, глобализационными процессами, развитием националистических движений и движений за самоопределение, непредвиденными последствиями политики перераспределения в условиях государства благосостояния и изменениями моделей социокультурной интеграции в западных обществах1.

Итак, будучи сторонником трансформационалистского подхода в глобалистике, С. Бенхабиб, опираясь на идеи Р. Робертсона, выдвигает две принципиально новые стратегии в понимании сущности происходящих социокультурных изменений. Во-первых, центр внимания исследователя сместился с макроуровня (к примеру, мир-система И. Валлерстайна или цивилизационный конфликт С. Хантингтона) на микроуровень, то есть приоритетное значение приобрел анализ индивидуального сознания отдельного человека – участника процесса глобализации. Во-вторых, традиционная бинарная модель, в рамках которой противопоставляется локальное и глобальное, трансформировалась в дискурсе С. Бенхабиб в глобальность, проявленную в мультикультурализме.

Проявленность властных интенций в научном дискурсе С. Бенхабиб заключается в приверженности либеральной западной традиции, и, прежде всего, в уважении прав и свобод человека и гражданина. Наибольшую опасность для западной либеральной демократии представляет, по мнению автора, процесс институализации культурных групп, в ходе которого субкультуры обретают политическое выражение, опираясь не на маркеры идентификации индивида, а на его приписанность к тому или иному субкультурному сообществу. Результатом этого процесса является фактическое копирование субкультурой доминирующих черт той политической структуры, в рамках которой она институализируется. Происходит своеобразный культурный сдвиг, заключающийся в утере истинного единства носителями данной традиции, что приводит к политизации отдельного локального сообщества. Такая политизирующаяся культура рано или поздно становится массовой культурой, которую автор считает обедненной формой культуры, поскольку она характеризуется "поверхностностью, однородностью, механической воспроизводимостью, нестойкостью и неоригинальностью; [она...] никого не воспитывает и не изменяет, она не формирует душу, не выражает духа или коллективного гения народа"1. Помимо обеднения культуры данный процесс ведет нарастанию конфликтности в обществе, поскольку объединение людей с целью политической легитимации их субкультуры на основе произвольно избранного признака (религия, этничность, гендерная принадлежность, сексуальная ориентация и т.д.) подразумевает дискриминацию всех остальных групп и индивидов. Таковы характерные черты современной ситуации в США, которые, как мы уже писали выше, С.Бенхабиб называет мозаичным мультикультурализмом. А это, в свою очередь, исключает возможность плодотворного взаимодействия с членами других субкультур на принципах равноправия, взаимного уважения, толерантности и т.д. Исходя из того, что «культуры, как и общества, - это не однообразные, а многоголосные, многоуровневые, децентрализованные и расколотые на части системы действия и смыслотворчества», она приходит к убедительному выводу, что «в политическом смысле право на культурное самовыражение должно быть основано на всеобщем признании гражданских прав, и его не следует рассматривать как альтернативу им»1.

В этой связи, характерной чертой научного дискурса С. Бенхабиб является то, что она теоретически обосновывает недопустимость нарушения базиса либеральной демократии по требованию субкультурных сообществ различных уровней. Автор при этом отчетливо понимает, что в либерально-демократической модели изначально заложено неразрешимое противоречие, заключающееся в конфликте «между всеобщими правами и суверенным самоопределением»2. Но на этом основании, по мнению Бенхабиб, вовсе не стоит отказываться от либеральных ценностей как основополагающих.

Критика мультикультуралистской парадигмы с позиций отстаивания либерализма резко выделяет дискурсивные стратегии С.Бенхабиб среди исследователей глобализации. В ее понимании существует три вида угроз либеральной демократии со стороны мозаичного мультикультурализма. Первый из них проявляется в том, что произвольность и хаотичность идентификации современного индивида противоречит принципу всеобщего равенства и уважения прав гражданина и человека. Как считает Бенхабиб, универсальность эгалитарного подхода подразумевает обезличенность, а в мультикультуральном обществе каждый человек стремится выделиться за счет субкультурных отличий. Получается, что призванная обеспечить всеобщее равенство идеология либерализма подрывается притязаниями субкультур и их борьбой за признания собственных уникальных прав. При этом, гуманистическая интенция дискурса Бенхабиб заключается в том, что автор обеспокоен утерей личностной целостной идентичности человека, которая является залогом его гармоничного развития. Разорванное сознание индивида дает возможность различным сообществам манипулировать им, превращая человека в средство политической конкуренции. Основанием второго вида угроз является ярко выраженная неопределенность признаков, на основе которых формируются те или иные субкультурные объединения или меньшинства. Постепенно представители этих групп начинают выдвигать все более широкие требования к государству и обществу, забывая, что «будучи членами социальной группы определенного рода, мы имеем основания заявлять о своих правах в [одной] определенной области, но не в других [областях]»1. Здесь С. Бенхабиб вновь обращает наше внимание на дискредитацию либеральной модели. Третий вид вызовов мультикультурализма сопряжен с подрывом экономических и политико-правовых основ гражданского общества. На взгляд автора, всякое предоставление особых прав, привилегий одним группам неизбежно влечет за собой дискриминацию всех остальных членов общества. Происходит не только перераспределение экономических благ в пользу тех или иных меньшинств, но, что особенно опасно, по мнению Бенхабиб, и деформация правовой традиции. Показательным для позиции автора является избыточность примеров, иллюстрирующих вышеозначенную проблему, из юридической практики современных США.

Подводя итог всем претензиям автора к мультикультуралистской парадигме современности, нужно сказать, что притязания субкультур имеют большее значение, чем воплощение принципа всеобщего равенства, а это грозит «полным подрывом положений американской конституции, гарантирующих равную защиту [со стороны] закона и отсутствие дискриминации»2.

Переходя к освещению прогностических интенций научного дискурса С. Бенхабиб, остановимся на следующих значимых аспектах. Отправной точкой ее размышлений является уверенность в том, что любые футурологические построения должны основываться на формировании новой концепции общественного развития, базис которой составляет «презумпция равенства культур»1, сформулированная по аналогии с правовой презумпцией. Оценивая ближайшие перспективы развития Запада, С. Бенхабиб считает невозможным прогнозировать с достаточной степенью вероятности баланс или дисбаланс различных субкультур до тех пор, пока не будет разработана и внедрена в социальную практику означенная выше концепция. Именно на ее основе автор видит возможность развития толерантного восприятия иных культур, беспрепятственной коммуникации носителей различных идентичностей, расширения поля диалога субкультурных общностей. В своих прогностических интенциях С. Бенхабиб по-прежнему настаивает на необходимости сохранения традиционных западных либеральных ценностей, и, прежде всего, принципа соблюдения прав человека, который благодаря распространению презумпции равенства культур обретет новое качество.

Контуры новой социальной доктрины, предложенной С. Бенхабиб, также находят свое воплощение в концепте «совещательной демократии», сторонники которой будут стремиться к признанию внутреннего разнообразия локальных культур, демонстрируя множественность идентичностей их носителей. Данная стратегия предоставит возможность диверсифицировать ту или иную локальную культуру, позволив ее представителям открыть новые перспективы самосовершенствования и самовыражения. А путь к реализации этой стратегии лежит через преодоление «внешней» оценки культурных и этнических течений в движении к взгляду «изнутри». Только в такой ситуации «формулирование позиции этического универсализма, основанного на плюрализме, предстает и как возможность, и как необходимость»2

Основным актором предполагаемых социокультурных изменений станут не институализированные субкультуры как группы особого порядка, беспрестанно борющиеся за свои права, а отдельный атомарный индивид, свободный от коллективных дискриминационных предрассудков.

Таким образом, С. Бенхабиб утверждает, что все описанные выше позитивные изменения социума в ближайшем будущем возможны лишь в рамках западной либеральной демократии, которая и является единственным и фундаментальным условием их реализации.



Подводя итог, следует отметить, что дискурсивный анализ научных текстов как метод современной культурологии содержит огромный эвристический потенциал, что и обуславливает его востребованность в познавательной парадигме современной науки.



1 Ван Дейк Т.А. Язык, познание, коммуникация. М., 1989. С.45.

2 Об этом подробнее см.: Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М., 1999.

1 Фуко М. Археология знания. СПб., 2004. С. 42.

2 Там же. С.259.

1 Там же. С.262.

2 Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 548.

3 Там же. С. 548.

4 Там же. С. 549.

1 Там же. С. 559.

2 Там же. С. 550.

3 Барт Р. Указ. соч. С. 536.

1 Леви Б.А. Варварство с человеческим лицом//Зарубежная эстетика и теория литературы. М., 1987. С.421

1 Aronowitz S. Science as power. Discourse and Ideology in Modern Society. Hampshire. Minnesota. 1988. Р.128.

2 Ван Дейк Т.А. Указ. соч. С.32.

1 Подробнее о лингвистическом дискурсивном анализе см.: Кибрик А.А. Когнитивные исследования по дискурсу//Вопросы языкознания. 1994, №5. С.48-56.

2 Флиер А.Я., Полетаева М.А. Происхождение и развитие культуры. М., 2008. С.14.

1 Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса, С.73.

1 Бенхабиб С. Притязания культуры. Равенство и разнообразие в глобальную эру. М., 2003.

1 Бенхабиб С. Указ. соч. С.217.

2 Там же. С.63.

3 Там же. С.21.

1 Там же. С.88.

2 Там же. С.164.

3 Там же. С.36.

4 Там же. С.222.

1 Бенхабиб С. Указ. соч. С.135-136.

1 Там же. С.3.

1 Там же. С.31.

2 Там же. С.26.

1 Там же. С.85.

2 Там же. С.105.

1 Там же. С.68.

2 Там же. С.42.