Лино Альдани. Затмение 2000 - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
История экономических учений 1 118.17kb.
Про затвердження Положення про загальноосвітній навчальний заклад... 1 32.17kb.
Законом Краснодарского края от 3 ноября 2000 г. N 325-кз "О культуре" 3 625.69kb.
Методические указания на выполнение индивидуального задания Хабаровск... 2 608.14kb.
Австралия: винный рынок и производство 2 459.89kb.
К. В. Гулаков, В. К. Гулаков Пути повышения производительности oltp-системы... 1 152.29kb.
Книгах 2001 г. Кирдина С. Г. Институциональные матрицы и развитие... 1 75.16kb.
Программа для менеджеров «Управление развитием организации». 1 62.35kb.
В. Д. Шадриков 2 марта 2000 г 1 270.43kb.
В. Д. Шадриков 2000 г. Номер государственной регистрации 2 656.49kb.
А. И. Уткин мироустройство в ХХI веке москва 2000 8 3178.38kb.
Игровое пространство земной vrmmo alfeim Onlin 1 287.36kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Лино Альдани. Затмение 2000 - страница №1/1

Лино Альдани.

Затмение 2000.

Только тот, кто состоял в революционных политических партиях и занимал в этих структурах вполне определенные важные должности может понять многозначность символики данного романа, основной стержень которого - захват и удержание власти, и те противоречивые чувства которые вызывают конечные цели, преследуемые этой властью.

"Никто не может править, оставаясь безвинным", говорил Сен-Жюст1. Более того, революционер прекрасно знает, что революция не может принести сразу то, что было обещано. Но все равно обещает. Потому что, в противном случае, народ не пошел бы за революционерами.

Что и доказывает случившееся на борту "Матери-Земли". Когда в жизнь воплотилась горькая притча о власти, опирающейся на ложь и полное отчуждение от людей, тогда стало ясно, что, да простит меня Гегель2, истина не всегда революционна.

Л.А.

1.

Пусть он войдёт, Альбенитц. Пусть он войдёт сюда, и покончим с этим раз и навсегда.


Вообще-то следовало бы начать с описания места, где мы находимся. Перечислить мельчайшие детали, всякие незначительные, ускользающие от беглого взгляда вещи, и, таким образом, дать понять, что мы находимся в замкнутом пространстве, в каком-то холодном, металлическом, герметично запертом помещении, где всё подчиняется неким в принципе непостижимым законам.

Или ещё лучше, – это как раз подходящий случай, – можно сразу погрузиться в историю. Например, так:

Меня зовут Варго Словик. Мне двадцать четыре года, и я – колонист первого класса на борту "Матери-Земли"...

Только вот тогда я рискую запутаться. Исключить всякую возможность пролить свет на происходящее, и остаться в итоге лишь с бесполезной путеводной нитью в руках. Это как если бы для того, чтобы пройти Большим Кородором, нужны были бы перила.

Я мог бы начать с описания корабля, топографию которого уж никак не назовешь простой. Или рассказать о Евгении Столлере, о Ванде или Норе Керени. О Диане и координатора Покаре я бы рассказал попозже. Как и об устройстве гидропонических ванн, структуре жилых ячеек, Спитцере или о печальной необходимости двойных дежурств. Ну, и так далее.

Как я уже сказал, меня зовут Варго Словик. Мне двадцать четыре года, и я – колонист первого класса на борту "Матери-Земли". Моя жизнь... Можно уложить её всю в пятнадцать слов, а может не хватить и трехсот микрокниг. Это зависит от выбранной точки отсчета. Когда этой точки нет, никто не может отделить то, что важно, от того, что не имеет никакого значения.

На "Матери-Земле" никогда не происходит ничего необычного. Всё течёт спокойно и в строгом, заведённом раз и навсегда порядке. Я родился здесь же на борту, как и моя мать или мой отец, или отец моего отца. Пришлось бы спуститься по семейному древу на пару поколений вниз, лет эдак на сто двадцать пять, чтобы отыскать какого-нибудь прадедулю, появившегося на свет на планете Земля и наслаждавшегося солнцем, запахом моря, свистом ветра меж камней и деревьев.

Для меня же всё это лишь картинки или призраки. Моя настоящая реальность – это глухое поскрипывание длиных металлических коридоров, гул атомных двигателей, неприятный холод ячеек и тоннелей. Эту неменяющуюся, промороженную реальность в том же неизменном виде я передам своим детям, а они – своим, и так далее, пока, наконец, это Счастливое Путешествие, от которого невозможно отказаться, не закончится.


Я ему уже сказал, Альбенитц. Пусть он войдет и покончим со всем раз и навсегда.
Проблем – три.

Во-первых, проблема соотношения слова и понятия.

Во-вторых, проблема соотношения понятия и образа.

В третьих, проблема соотношения образа и призрака образа3.

Так я, Варго Словик, мог бы прогрохотать как сонный товарняк по надежным рельсам, где каждая шпала – недвижима, завинченная по всем правилам искусства. Мир, спокойствие, благосостояние. Смирение. Но я мог бы и провалиться в бездну отчаяния, разложения и растворения, чтобы потом подняться вместе с отрыжкой, отдающей серой и ртутными парами. А потом прорваться ростоком, раздвинувшим плотные комки весенней земли. Жить. Утвердиться. Отрицать того, кто отрицает меня4. Может быть никто лучше чем я не знает сказку об обезьянке5, этом не знающем стыда зверьке, который прыгает с ветки на ветку по дереву, но всё никак не достигнет его вершины. Поезд, рельсы, ртуть и сера, обезьяна, росток и весна: образы, слова, призраки слов, призраки призраков...

Ничего никогда не происходит на "Матери-Земле". Серые часы работы перемежаются с такими же часами отдыха. Есть только длинное монотонное бодрствование, есть длинные бессонные часы, которые я провожу в своей жилой ячейке, ворочаясь с боку на бок на полке и пережевывая неподобающие мысли. Порядок, чистота, соблюдение устава. И, особенно, эффективность, дозированная и контролируемая.

Здесь никогда ничего не происходит. Ну, то есть время от времени, какой-никакой необычный случай стучится в дверь твоего сознания. Надо лишь уметь распознать его. Например, на прошлой неделе Владимир Спитцер, мой сосед по ячейке, угодил в больницу. Я даже не знал, что он был болен. Ни разу с ним не говорил,так же, впрочем, как и все остальные. Для всех нас соседа по ячейке вроде бы и не существует вовсе. Не представляю, что с ним случилось. Знаю только, что на прошлой неделе, проснувшись, обнаружил бокс Владимира пустым. Я немедленно связался с Отделом Логистики, потому что в таких случаях как этот, устав очень чёток: необходимо немедленно докладывать обо всех правонарушениях.

– Все в порядке, колонист – прокаркал через некоторое время голос дежурного офицера. – Владимир Спитцер в больнице. Счастливого Путешествия!

– Счастливого Путешествия, – откликнулся я без особого убеждения.

Позже, когда закончилась моя смена и я вернулся в нашу ячейку, то обнаружил там двух чернорабочих, уносивших личные вещи моего соседа.

– Как он там? – спросил я рассеянно.

Один из них пожал плечами и состроил гримасу, должную означать, что лично он ничего об этом не знает. Другой, наоборот, пессимистично склонил голову.

– Да что с ним, в конце концов?

Еще одна гримаса и неуверенный жест. Перед уходом рабочие немного повозились перед металлической панелью у входной двери. Я увидел как они убрали табличку с именем Владимира Спитцера, а на ее место рядом с моей прикрепили другую.

Когда я наконец остался один, у меня вдруг возникло жгучее желание пойти и прочитать новое имя. Но потом я пересилил себя. Что значит имя, если любой контакт и любое общение невозможны? Имя – меньше чем ничто. Старый или молодой, толстый или худощавый, сосед по ячейке ни что иное как объект, не играющий никакой роли. Он не говорит, не смеётся, не ест. Остается недвижим день и ночь, лишь еле заметно дышит, лежа в своём герметически запертом боксе. Если хочешь, можешь часами разглядывать его, лежащего под крышкой из плексигласа, или развлекаться, пересчитая его ресницы или волоски бороды, а можешь рассматривать в лупу одну за одной поры его кожи, изгиб губ, морщины, складки на руках. В общем, все, что не прикрыто комбинезоном, Но ты никогда не узнаешь цвет его глаз. Потому что сосед спит мертвым сном, спокойный, отсутствующий. Видит сны другого мира, находясь в замкнутой сфере реальности, скрытой от того, кто за ним наблюдает. О, ты конечно можешь с ним говорить! Если захочешь.

Есть некоторые, у кого появляется эта вредная привычка. Когда ночь – длинна, книга – скучная, а сигареты – закончились. Когда бессонница впивается в тебя как зверь с тысячью иголок. Ни единой живой души в коридорах корабля, даже Зал Созерцания пустынен, и тебя со всех сторон начинает медленно окружать холодное и молчаливое безумие. И тогда кое-кто теряет самобладание, сбрасывает покрывало с бокса и начинает говорить, говорить... Говорить с соседом, который его не слышит и ему не отвечает. С неподвижным призраком. Или принимается оскорблять его, бросая бессмысленные угрозы.

Я так никогда не поступал. Владимир Спитцер был моим соседом по ячейке два года. Ну, может быть я и глянул на него пару-тройку раз вечером, во время смены дежурств, в те краткие мгновенья, предшествующие гипнопрерыванию. Он же, наверное, знал меня досконально. Наблюдал за мной, кто знает как сколько раз и как долго. Но мне всё равно.

Владимир Спитцер был "зеленым".

Я, Варго Словик, – "красный".
2.

- Хорошо, Альбенитц. Вызовите его. Узнайте всю его подноготную. Эта история начинает меня нервировать.

Альбенитц Бенито Хорхе, координатор первого класса, важная шишка, на прямой связи с Верховным. Лицо у него мелкое, треугольное, зубы - желтые и острые, как у грызуна. Что-то среднее между бобром и белкой...
Зал Созерцания. Здесь находится огромный полукруглый экран, тянущийся от стены к стене. Удобные сидения с мягчайшими подголовниками и подлокотниками расположены рядами, а пол имеет небольшой наклон. В общем, похоже на театр.

Один раз мой друг Евгений Столлер попытался заставить меня подумать об убожестве зрелища. Это всего лишь яркие точки, говорил он, облако блестящих сгустков, с отдельными бриллиантами, светящимися сильнее остальных. Евгений, он у нас циник, ну, или по крайней мере развлекается, играя его роль. Правда же в том, что картина наружного пространства, черного и глубокого, и горящих в нем факелами звезд, морозных и опасных, которые кажется расположены на расстоянии вытянутой руки, очаровывает даже самого тупого члена экипажа.

Построивший корабль это знал. Тот, кто спроектировал это пугающее окно в сто восемьдесят градусов, должно быть был отличным психологом и тонким эстетом. Обычно в Зале нет ни одного свободного места. Но поздним вечером, когда лампы в коридорах переключают на голубой свет, имитируя наступление ночи, вот тогда, как я уже говорил, Зал почти пуст. Лишь маленькие группки упорно продолжают сидеть там и сям, главным образом, по краям, ближе к окну. Таинственные шепотки носятся под пустыми сводами, в полутенях зреет сомнение, тысячи догм разрушаются. Достаточно одного взгляда, одного язвительного замечания, тембра голоса, чтобы твоё убеждение дало трещину. Достаточно просто паузы.

– Счастливого Путешествия! – желает тебе кто-то, устраиваясь поудобнее.

– Счастливого Путешествия!

– Увидимся, друзья. До скорой встречи!

– До скорой встречи. Счастливого Путешествия!

Часто приветствие звучит фальшиво и неестественно. Издевательски. Мы никогда не увидим Земли Обетованной. Может быть, если все пройдет как было задумано, если корабль продолжит следовать намеченным курсом, а не просто дрейфовать в глубинах космоса, может быть Её достигнут наши потомки. Двенадцать поколений составляют довольно длинную цепь. Я и мои ровесники – это звено в центре цепи. Мы находимся на середине пути, а "Мать-Земля", прежде чем достигнуть цели, должна пройти еще девятнадцать триллионов6 километров. Но несмотря на огромную скорость наших моторов, нужны еще сто пятьдесят лет. Хватит, чтобы умереть несколько раз. Ага, шуточки у Евгения Столлера довольно едкие.

– Ты – идиот, – сказал он мне сегодня, присаживаясь рядом. – Ты всё воспринимаешь слишком серьезно: руководство, их речи, лозунги.

Я глазел по сторонам, бормоча извинения и робея в этом огромном пространстве.

– Ты – идиот, – повторил Евгений. – Нечем здесь любоваться, это просто место для болтовни и сплетен. Звезды снаружи не значат ничего. Важны только тревога и растерянность ограниченных и трусливых людей.

Когда Столлер такое говорит, я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Я долго смотрел на него, а он лишь ухмылялся, и, казалось, наслаждался моим смущением.

– Пойдем отсюда, – сказал он, беря меня за руку. – Пойдем поболтаем со старым Балмером.

Мы вышли из Зала, прошли метров двести по Большому Коридору. В этом месте люди уже не так плотно набиваются в лифт. Евгений втолкнул меня внутрь и через десять секунд мы спустились на третий уровень.

У старины Балмера в обшем-то неплохо. Спокойное местечко, куда приходят в основном любители поиграть в шахматы да влюблённые парочки. Есть общий зал с кучей столов, но есть и отдельные кабинеты, изолированные почти полностью.

Евгений вытащил из кармана пригоршню желтых жетонов.

– Сегодня вечером мы напьёмся, – улыбаясь, он потряс жетонами у меня под носом.

У него всегда в наличии хороший их запасец. Никогда не мог понять, как ему это удается. Если бы я не знал его всю жизнь, если бы он не был моим близким другом, я бы подумал, что всё это богатство – результат работы доносчиком. Евгений Столлер – тайный информатор "белых"? Нет, абсолютно исключено! Хотя бы потому, что пока всё работает как нельзя лучше, отсутствуют недовольные и нет никаких беспорядков, не знаю даже о чём можно было бы доносить "белым". Скорее всего Столлер – великолепный работник, умеющий просто приберечь свои премиальные жетоны.

Старина Балмер лично налил нам по бокалу. Подошел два-три раза с подносом, потом ему надоело мотаться туда-сюда и он оставил нам всю бутылку.

Евгений пьёт как губка. Он продолжал улыбаться, то и дело поднося бокал к губам, и всё время жалил меня взглядом зелёных глаз из-под полуприкрытых век.

Где-то через полчаса язык у него развязался.

– А какой у нас сейчас год? – спросил он издевательским тоном, усмехаясь иронически и провокационно.

Вопрос был глупый. Я раздраженно пожал плечами, подняв глаза к потолку, давая ему понять, что будет лучше сменить тему. Но Столлер продолжал:

– Давай же, ответь! Ну, какой сейчас год?

– Сто двадцать восьмой, – ответил я, лишь бы тот отстал. Но он не останавливался:

– И? Что это значит?

Это была игра. Я понимал, что это просто игра, которая так нравится Евгению. Пришлось подыграть ему:

– Идёт 128 год, это означает, что сто двадцать восемь лет назад "Мать-Земля" покинула планету.

– Хммм... Год? А что такое "год"?

– Год - это единица измерения времени, равная периоду обращения планеты Земля вокруг Солнца.

Он грубо захохотал.

– Земля далеко, – буркнул он. – Есть она или нет, всё равно не видно. И как точка отсчета не имеет вообще никакого значения.

– Но на борту есть часы. Атомные. Установленные по земному времени.

Евгений снова наполнил бокалы.

– А часы могут сломаться, – сказал он изменившимся голосом. Его лицо вытянулось, а глаза стали серьёзны. Не было больше и следа его неуместного веселья. – Часы могли начать отставать, понимаешь? И никто бы этого даже не заметил.

Невозможно. Я попытался напомнить ему, что атомные часы никогда не ломаются, что они практически вечны и за сто лет не отстанут ни на одну секунду... Столлер оставался невозмутим. Потом перегнулся через стол, приблизясь ко мне.

– А если кто-то посмеялся над нами, подправив их?

Он говорил тихим голосом, почти шёпотом. В моей голове прозвенел тревожный звоночек. Слова, произнесенные неуверенным вопросительным тоном, еще витали в воздухе. Мне хотелось выиграть время, поразмышлять хотя бы минутку над этой чудовищной клеветой.

Но Столлер уставился на меня, и его твердый и властный взгляд требовал немедленного ответа.

– Да ты шутишь! – проговорил я, но голос мой звучал неестественно, а горло пересохло. – Ну какой смысл им специально ломать часы?

Именно в тот момент я вдруг всё понял. Я допустил непростительную ошибку. В конце концов Столлер только теоретизировал, говорил лишь о том, что якобы некто, мог ради шутки, ради развлечения поковыряться в бортовых часах. Я же, в моем ответе, несмотря на желание опровергнуть инсинуации Столлера допустил возможность заговора. То есть меня подставили. Обслуживанием атомных часов занимались "белые".

А то, чем занимаются "белые" находится вне подозрений. По крайней мере я так думал до этого момента. Но разговоры Евгения раскрыли мне глаза на меня самого. Сейчас я понял, что где-то внутри моего разума всегда скрывалась какой-то брешь, открытая самым смелым сомнениям, зачаткам скептицизма и страху, страху, который не могли развеять никакие доказательства. Только лишь дать ему уйти на еще большую глубину.

– Согласен. – снова начал Столлер. – Смысла нет. С нашей точки зрения. Но у них, – он выделил последнее слово, произнеся его с неприкрытпй злобой, – у них могут быть тысячи причин для этого, совершенно неожиданных, причин, которые нам непонятны, потому, что от нас скрывают всё.

Итак, он открыл свои карты. Если я только слегка подставился, то он такими словами полностью себя скомпрометировал. Часы – это всего один пример, может быть не такой уж эффектный, зато без сомнения дающий пищу для размышлений с точки зрения возможных последствий. По существу Столлер напомнил мне, что наша жизнь проходит в замкнутом, совершенно изолированном пространстве.



– Правда – всего лишь химера. – добавил он.


1 Цитируется речь Сен-Жюста в защиту Робеспьера, произнесенная в Конвенте на заседании 9 термидора (27 июля) 1794 г..

2 Гегель в молодости был ярым сторонником Французской революции.

3 См. проблемы соотношения между акустическим образом и означаемым им понятием , поставленные Ф. Де Соссюром, основоположником структурной лингвистики и семиологии.

4 Отрицание отрицания - в диалектике Гегеля обозначает снятие внутреннего противоречия в процессе развития понятия, который Гегель рассматривал как движение от абстрактного к конкретному. Понятие, существующее как абстрактная определенность, выходит за свои пределы, т. е. начинает развиваться через развертывание внутреннего противоречия. 

5 Обезьянка из сказки Коллоди "Пипи - розовая обезьянка", переживающая множество приключений во время путешествия по миру. Мораль сказки в том, что необходимо сдерживать данные обещания.

6 В оригинале использовано слово "биллион", не использующееся в Российской системе наименования чисел. В итальянской системе наименования, биллион составляет 1012