Книга для всех и ни для кого" Friedrich Nietzsche"Also Sprach Zarathustra" - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
По горизонтали Женщина-птица Опора в виде женской фигуры, поддерживающая... 1 7.66kb.
«Для кого-то приятная неожиданность, а для кого-то неожиданная неприятность» 1 24.65kb.
Радиоэлектронная борьба в войнах и вооруженных конфликтах 1 219.25kb.
От самарского волгостроя 11 3981.64kb.
Книга представляет собой изложение курса математики на базе основного... 1 200.43kb.
Монография / Г. А. Поташева. М.: Инфра-м, 2014. 160 с.: 60x88 1/16. 1 33.68kb.
Калибровка координатно-измерительных машин (ким) 1 79.68kb.
Книга о свободе и нравственности Эта книга рождалась под звездой... 32 4250.83kb.
Книга для всех от 14 до 45 лет и старше Симферополь ит 3 1127.82kb.
Книга для учителя. Просвещение. 2-е издание. Морфемика. Орфография... 1 322.38kb.
Книга с историями про известных изобретателей и открывателей 1 18.82kb.
Программа учебной дисциплины опд. Дв «Философия Ф. Ницше.» 1 61.68kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Книга для всех и ни для кого" Friedrich Nietzsche"Also Sprach Zarathustra" - страница №1/12


www.koob.ru

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

"Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого"

---------------------------------------------------------------

Friedrich Nietzsche"Also Sprach Zarathustra"

Непосредственная предыстория этой книги -- своего рода

ницшевской Библии, падает на начало 80-х годов, а точнее, на

промежуток времени от августа 1881 до января 1883 г., когда, по

позднему признанию Ницше, на него снизошли два "видения":

сначала мысль о "вечном возвращении", а потом и образ самого

Заратустры. Дальнейшая хронология написания книги представляет

собой совершенный образец чисто штурмового вдохновения. Книга

создавалась урывками, но в необыкновенно короткие сроки:

фактически чистое время написания первых трех частей заняло не

больше месяца, по десять дней на каждую, так что окончательный

календарь выглядит следующим образом:
1 -- 10 февраля 1883 г. в Рапалло: 1-я часть; вышла в свет

в июне того же года в лейпцигском издательстве Шмейцнера.


26 июня -- 6 июля 1883 г. в Рапалло: 2-я часть; вышла в

свет в сентябре в том же издательстве.


8 -- 20 января 1884 г. в Сильс-Мария: 3-я часть; вышла в

свет в марте там же.


Последняя, 4-я часть была написана в Ницце в январе --

феврале 1885 г. и вышла в свет в апреле того же года в

издательстве Наумана в количестве 40 экземпляров,

предназначенных только для узкого круга знакомых.


С. Л. Франк вспоминает: "Зимой 1901-2 гг. мне случайно

попала в руки книга Ницше "Так говорил Заратустра". Я был

потрясен -- не учением Ницше, -- а атмосферой глубины духовной

жизни, духовного борения, которой веяло от этой книги".


Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше,

сочинения в 2-х томах, том 2, издательство "Мысль", Москва

1990.
Перевод -- Ю.М. Антоновского под редакцией К.А. Свасьяна.

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *


ПРЕДИСЛОВИЕ ЗАРАТУСТРЫ
1
Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою

родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался

он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти лет не

утомлялся этим. Но наконец изменилось сердце его -- и в одно

утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к

нему:


"Великое светило! К чему свелось бы твое счастье, если б

не было у тебя тех, кому ты светишь!

В течение десяти лет подымалось ты к моей пещере: ты

пресытилось бы своим светом и этой дорогою, если б не было

меня, моего орла и моей змеи.

Но мы каждое утро поджидали тебя, принимали от тебя

преизбыток твой и благословляли тебя.

Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела,

собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко

мне.


Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые

среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а

бедные -- богатству своему.

Для этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый

вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира,

ты, богатейшее светило!

Я должен, подобно тебе, закатиться, как называют

это люди, к которым хочу я спуститься.

Так благослови же меня, ты, спокойное око, без зависти

взирающее даже на чрезмерно большое счастье!

Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага

текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады!

Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою, и Заратустра

хочет опять стать человеком".

-- Так начался закат Заратустры.
2
Заратустра спустился один с горы, и никто не повстречался

ему. Но когда вошел он в лес, перед ним неожиданно предстал

старец, покинувший свою священную хижину, чтобы поискать

кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:

"Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад

проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.

Тогда нес ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты

нести свой огонь в долины? Неужели не боишься ты кары

поджигателю?

Да, я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет

отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует?

Заратустра преобразился, ребенком стал Заратустра,

Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих?

Как на море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя.

Увы! ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать свое

тело?"


Заратустра отвечал: "Я люблю людей".

"Разве не потому, -- сказал святой, -- ушел и я в лес и

пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?

Теперь люблю я Бога: людей не люблю я. Человек для меня

слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня".

Заратустра отвечал: "Что говорил я о любви! Я несу людям

дар".

"Не давай им ничего, -- сказал святой. -- Лучше сними с



них что-нибудь и неси вместе с ними -- это будет для них всего

лучше, если только это лучше и для тебя!

И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще

заставь их просить ее у тебя!"

"Нет, -- отвечал Заратустра, -- я не даю милостыни. Для

этого я недостаточно беден".

Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: "Тогда

постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к

отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить.

Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если

они ночью, в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго

до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?

Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям!

Почему не хочешь ты быть, как я, -- медведем среди медведей,

птицею среди птиц?"

"А что делает святой в лесу?" -- спросил Заратустра.

Святой отвечал: "Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю

песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я

Бога.

Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, моего



Бога. Но скажи, что несешь ты нам в дар?"

Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:

"Что мог бы я дать вам! Позвольте мне скорее уйти, чтобы

чего-нибудь я не взял у вас!" -- Так разошлись они в разные

стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети.

Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце

своем: "Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не

слыхал о том, что Бог мертв".


3
Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра

нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади:

ибо ему обещано было зрелище -- плясун на канате. И Заратустра

говорил так к народу:

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что

должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а

вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к

состоянию зверя, чем превзойти человека?

Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или

мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для

сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще

осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще

человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.

Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь

растения и призрака. Но разве я велю вам стать призраком или

растением?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

Сверхчеловек -- смысл земли. Пусть же ваша воля говорит:

да будет сверхчеловек смыслом земли!

Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле

и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они

отравители, все равно, знают ли они это или нет.

Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие,

от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и

вместе с ним умерли и эти хулители. Теперь хулить землю --

самое ужасное преступление, так же как чтить сущность

непостижимого выше, чем смысл земли!

Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не

было ничего выше, чем это презрение, -- она хотела видеть тело

тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела

и от земли.

О, эта душа сама была еще тощей, отвратительной и

голодной; и жестокость была вожделением этой души!

Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше

тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и

жалкое довольство собою?

Поистине, человек -- это грязный поток. Надо быть морем,

чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- это море, где

может потонуть ваше великое презрение.

В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это -- час

великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас

отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.

Час, когда вы говорите: "В чем мое счастье! Оно --

бедность и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно

бы было оправдывать само существование!"

Час, когда вы говорите: "В чем мой разум! Добивается ли он

знания, как лев своей пищи? Он -- бедность и грязь и жалкое

довольство собою!"

Час, когда вы говорите: "В чем моя добродетель! Она еще не

заставила меня безумствовать. Как устал я от добра моего и от

зла моего! Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!"

Час, когда вы говорите: "В чем моя справедливость! Я не

вижу, чтобы был я пламенем и углем. А справедливый -- это

пламень и уголь!"

Час, когда вы говорите: "В чем моя жалость! Разве жалость

-- не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей?

Но моя жалость не есть распятие".

Говорили ли вы уже так? Восклицали ли вы уже так? Ах, если

бы я уже слышал вас так восклицающими!

Не ваш грех -- ваше самодовольство вопиет к небу;

ничтожество ваших грехов вопиет к небу!

Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то

безумие, что надо бы привить вам?

Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он -- эта молния, он

-- это безумие! --

Пока Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: "Мы

слышали уже довольно о канатном плясуне; пусть нам покажут

его!" И весь народ начал смеяться над Заратустрой. А канатный

плясун, подумав, что эти слова относятся к нему, принялся за

свое дело.


4
Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Потом он так

говорил:


Человек -- это канат, натянутый между животным и

сверхчеловеком, -- канат над пропастью.

Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор,

обращенный назад, опасны страх и остановка.

В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке

можно любить только то, что он переход и гибель.

Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть,

ибо идут они по мосту.

Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели

и стрелы тоски по другому берегу.

Я люблю тех, кто не ищет за звездами основания, чтобы

погибнуть и сделаться жертвою -- а приносит себя в жертву

земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека.

Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать

для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он

своей гибели.

Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить

жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю,

животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.

Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель

есть воля к гибели и стрела тоски.

Я люблю того, кто не бережет для себя ни капли духа, но

хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно

духу, проходит он по мосту.

Я люблю того, кто из своей добродетели делает свое

тяготение и свою напасть: ибо так хочет он ради своей

добродетели еще жить и не жить более.

Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много

добродетелей. Одна добродетель есть больше добродетель, чем

две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится

напасть.

Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет

благодарности и не воздает ее: ибо он постоянно дарит и не

хочет беречь себя.

Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает

ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я

игрок-обманщик? -- ибо он хочет гибели.

Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел

и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет своей

гибели.


Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет

людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.

Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит

своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.

Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может

погибнуть при малейшем испытании: так охотно идет он по мосту.

Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает

самого себя, и все вещи содержатся в нем: так становятся все

вещи его гибелью.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так

голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечет

его к гибели.

Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими

одна за другой из темной тучи, нависшей над человеком: молния

приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.

Смотрите, я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи;

но эта молния называется сверхчеловек.
5
Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на народ

и умолк. "Вот стоят они, говорил он в сердце своем, -- вот

смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей.

Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они

слушать глазами? Неужели надо греметь, как литавры и как

проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?

У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они

то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она

отличает их от козопасов.

Поэтому не любят они слышать о себе слово "презрение".

Буду же говорить я к их гордости.

Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и

есть последний человек".

И так говорил Заратустра к народу:

Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою.

Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды

своей.

Его почва еще достаточно богата для этого. Но эта почва



будет когда-нибудь бедной и бесплодной, и ни одно высокое

дерево не будет больше расти на ней.

Горе! Приближается время, когда человек не пустит более

стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится

дрожать!

Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в

состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще

хаос.


Горе! Приближается время, когда человек не родит больше

звезды. Горе! Приближается время самого презренного человека,

который уже не может презирать самого себя.

Смотрите! Я показываю вам последнего человека.

"Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что

такое звезда?" -- так вопрошает последний человек и моргает.

Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек,

делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха;

последний человек живет дольше всех.

"Счастье найдено нами", -- говорят последние люди, и

моргают.

Они покинули страны, где было холодно жить: ибо им

необходимо тепло. Также любят они соседа и жмутся к нему: ибо

им необходимо тепло.

Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом:

ибо ходят они осмотрительно. Одни безумцы еще спотыкаются о

камни или о людей!

От времени до времени немного яду: это вызывает приятные

сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.

Они еще трудятся, ибо труд -- развлечение. Но они

заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.

Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком

хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И кто повиноваться?

То и другое слишком хлопотно.

Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все

равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший

дом.

"Прежде весь мир был сумасшедший", -- говорят самые умные



из них, и моргают.

Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без

конца. Они еще ссорятся, но скоро мирятся -- иначе это

расстраивало бы желудок.

У них есть свое удовольствьице для дня и свое

удовольствьице для ночи; но здоровье -- выше всего.

"Счастье найдено нами", -- говорят последние люди, и

моргают.


Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая также

"Предисловием", ибо на этом месте его прервали крик и радость

толпы. "Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, -- так

восклицали они, -- сделай нас похожими на этих последних людей!

И мы подарим тебе сверхчеловека!" И все радовались и щелкали

языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем:

"Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей.

Очевидно, я слишком долго жил на горе, слишком часто

слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам.

Непреклонна душа моя и светла, как горы в час

дополуденный. Но они думают, что холоден я и что говорю я со

смехом ужасные шутки.

И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они еще

ненавидят меня. Лед в смехе их".


6
Но тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и

взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун начал свое

дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату,

протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной

площадью и народом. Когда он находился посреди своего пути,

маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый,

как скоморох, выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след

первому. "Вперед, хромоногий, -- кричал он своим страшным

голосом, -- вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная

рожа! Смотри, чтобы я не пощекотал тебя своею пяткою! Что

делаешь ты здесь между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и

следовало запереть тебя, ты загораживаешь дорогу тому, кто

лучше тебя!" -- И с каждым словом он все приближался к нему --

и, когда был уже на расстоянии одного только шага от него,

случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор

неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того,

кто загородил ему дорогу. Но этот, увидев, что его соперник

побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и

сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из

рук и ног. Базарная площадь и народ походили на море, когда

проносится буря: все в смятении бежало в разные стороны,

большею частью там, где должно было упасть тело.

Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало

тело, изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя

к раненому вернулось сознание, и он увидел Заратустру,

стоявшего возле него на коленях. "Что ты тут делаешь? -- сказал

он наконец. -- Я давно знал, что черт подставит мне ногу.

Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь ли ты помешать

ему?"

"Клянусь честью, друг, -- отвечал Заратустра, -- не



существует ничего, о чем ты говоришь: нет ни черта, ни

преисподней. Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело: не

бойся же ничего!"

Человек посмотрел на него с недоверием. "Если ты говоришь

правду, -- сказал он, -- то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я

немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили

плясать".

"Не совсем так, -- сказал Заратустра, -- ты из опасности

сделал себе ремесло, а за это нельзя презирать. Теперь ты

гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими

руками".

На эти слова Заратустры умирающий ничего не ответил; он

только пошевелил рукою, как бы ища, в благодарность, руки

Заратустры. --


7
Тем временем наступил вечер, и базарная площадь скрылась

во мраке; тогда рассеялся и народ, ибо устают даже любопытство

и страх. Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого

и был погружен в свои мысли: так забыл он о времени. Наконец

наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого. Тогда

поднялся Заратустра и сказал в сердце своем:

"Поистине, прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Он не

поймал человека, зато труп поймал он.

Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено

смысла: скоморох может стать уделом его.

Я хочу учить людей смыслу их бытия: этот смысл есть

сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком.

Но я еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям.

Для людей я еще середина между безумцем и трупом.

Темна ночь, темны пути Заратустры. Идем, холодный,

недвижный товарищ! Я несу тебя туда, где я похороню тебя своими

руками".
8
Сказав это в сердце своем, Заратустра взял труп себе на

спину и пустился в путь. Но не успел он пройти и ста шагов, как

человек подкрался к нему и стал шептать ему на ухо -- и

гляди-ка, тот, кто говорил, был скоморох с башни. "Уходи из

этого города, о Заратустра, -- говорил он, -- слишком многие

ненавидят тебя здесь. Ненавидят тебя добрые и праведные, и они

зовут тебя своим врагом и ненавистником; ненавидят тебя

правоверные, и они зовут тебя опасным для толпы. Счастье твое,

что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил, как скоморох.

Счастье твое, что ты пристал к мертвой собаке; унизившись так,

ты спас себя на сегодня. Но уходи прочь из этого города -- или

завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого". И сказав

это, человек исчез; а Заратустра продолжал свой путь по темным

улицам.


У ворот города повстречались ему могильщики; они факелом

посветили ему в лицо, узнали Заратустру и много издевались над

ним: "Заратустра уносит с собой мертвую собаку: браво,

Заратустра обратился в могильщика! Ибо наши руки слишком чисты

для этой поживы. Не хочет ли Заратустра украсть у черта его

кусок? Ну, так и быть! Желаем хорошо поужинать! Если только

черт не более ловкий вор, чем Заратустра! -- Он украдет их

обоих, он сожрет их обоих!" И они смеялись и шушукались между

собой.

Заратустра не сказал на это ни слова и шел своей дорогой.



Он шел два часа по лесам и болотам и очень часто слышал

голодный вой волков; наконец и на него напал голод. Он

остановился перед уединенным домом, в котором горел свет.

"Голод нападает на меня, как разбойник, -- сказал

Заратустра. -- В лесах и болотах нападает на меня голод мой и в

глубокую ночь.

Удивительные капризы у моего голода. Часто наступает он у

меня только после обеда, и сегодня целый день я не чувствовал

его; где же замешкался он?"

И с этими слонами Заратустра постучался в дверь дома.

Появился старик; он нес фонарь и спросил: "Кто идет ко мне и

нарушает мой скверный сон?"

"Живой и мертвый, -- отвечал Заратустра. -- Дайте мне

поесть и попить; днем я забыл об этом. Тот, кто кормит

голодного, насыщает свою собственную душу: так говорит

мудрость".

Старик ушел, но тотчас вернулся и предложил Заратустре

хлеб и вино. "Здесь плохой край для голодающих, сказал он, --

поэтому я и живу здесь. Зверь и человек приходят ко мне,

отшельнику. Но позови же своего товарища поесть и попить, он

устал еще больше, чем ты". Заратустра отвечал: "Мертв мой

товарищ, было бы трудно уговорить его поесть". "Это меня не

касается, -- ворча произнес старик, -- кто стучится в мою

дверь, должен принимать то, что я ему предлагаю. Ешьте и будьте

здоровы!" --

После этого Заратустра шел еще два часа, доверяясь дороге

и свету звезд: ибо он был привычный ночной ходок и любил всему

спящему смотреть в лицо. Но когда стало светать, Заратустра

очутился в глубоком лесу, и дальше уже не было видно дороги.

Тогда он положил мертвого в дупло дерева на высоте своей головы

-- ибо он хотел защитить его от волков -- и сам лег на землю,

на мох. И тотчас уснул он, усталый телом, но с непреклонной

душою.
9
Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и час

дополуденный прошли по лицу его. Но наконец он открыл глаза: с

удивлением посмотрел Заратустра на лес и тишину, с удивлением

заглянул он внутрь самого себя. Потом он быстро поднялся, как

мореплаватель, завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он

увидел новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем:

"Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом живые,

-- не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда

я хочу.

Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною, потому



что хотят следовать сами за собой -- и туда, куда я хочу.

Свет низошел на меня: не к народу должен говорить

Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и

собакою стада!

Сманить многих из стада -- для этого пришел я. Негодовать

будет на меня народ и стадо: разбойником хочет называться

Заратустра у пастухов.

У пастухов, говорю я, но они называют себя добрыми и

праведными. У пастухов, говорю я, но они называют себя

правоверными.

Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они больше

всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

Посмотри на правоверных! Кого ненавидят они больше всего?

Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя,

преступника -- но это и есть созидающий.

Спутников ищет созидающий, а не трупов, а также не стад и

не верующих. Созидающих так же, как он, ищет созидающий, тех,

кто пишут новые ценности на новых скрижалях.

Спутников ищет созидающий и тех, кто собирал бы жатву

вместе с ним: ибо все созрело у него для жатвы. Но ему

недостает сотни серпов; поэтому он вырывает колосья и негодует.

Спутников ищет созидающий и тех, кто умеет точить свои

серпы. Разрушителями будут называться они и ненавистниками

добрых и злых. Но они соберут жатву и будут праздновать.

Созидающих вместе с ним ищет Заратустра, собирающих жатву

и празднующих вместе с ним ищет Заратустра: что стал бы он

созидать со стадами, пастухами и трупами!

И ты, мой первый спутник, оставайся с благом! Хорошо

схоронил я тебя в дупле дерева, хорошо спрятал я тебя от

волков.

Но я расстаюсь с тобою, ибо время прошло. От зари до зари



осенила меня новая истина.

Ни пастухом, ни могильщиком не должен я быть. Никогда

больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил я к

мертвому.

К созидающим, к пожинающим, к торжествующим хочу я

присоединиться: радугу хочу я показать им и все ступени

сверхчеловека.

Одиноким буду я петь свою песню и тем, кто одиночествует

вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное, тому

хочу я обременить его сердце счастьем своим.

Я стремлюсь к своей цели, я иду своей дорогой; через

медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя поступь

их гибелью!"
10
Так говорил Заратустра в сердце своем, а солнце стало уже

на полдень; тогда он вопросительно взглянул на небо: ибо

услышал над собою резкий крик птицы. И он увидел орла: описывая

широкие круги, несся тот в воздух, а с ним -- змея, но не в

виде добычи, а как подруга: ибо она обвила своими кольцами шею

его.


"Это мои звери!" -- сказал Заратустра и возрадовался в

сердце своем.

"Самое гордое животное, какое есть под солнцем, и животное

самое умное, какое есть под солнцем, -- они отправились

разведать.

Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. И поистине, жив ли

я еще?

Опаснее оказалось быть среди людей, чем среди зверей,



опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня мои

звери!"


Сказав это, Заратустра вспомнил слова святого в лесу,

вздохнул и говорил так в сердце своем:

"Если б я мог стать мудрее! Если б я мог стать мудрым

вполне, как змея моя!

Но невозможного хочу я; попрошу же я свою гордость идти

всегда вместе с моим умом!

И если когда-нибудь мой ум покинет меня -- ах, он любит

улетать! -- пусть тогда моя гордость улетит вместе с моим

безумием!" --

-- Так начался закат Заратустры.


РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ

О трех превращениях


Три превращения духа называю я вам: как дух становится

верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.

Много трудного существует для духа, для духа сильного и

выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему

тяжелому и самому трудному стремится сила его.

Что есть тяжесть? -- вопрошает выносливый дух, становится,

как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его.

Что есть трудное? -- так вопрошает выносливый дух;

скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе

своей.


Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое

высокомерие? Заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять

свою мудрость?

Или это значит: бежать от нашего дела, когда оно празднует

свою победу? Подняться на высокие горы, чтобы искусить

искусителя?

Или это значит: питаться желудями и травой познания и ради

истины терпеть голод души?

Или это значит: больным быть и отослать утешителей и

заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты

хочешь?

Или это значит: опуститься в грязную воду, если это вода



истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?

Или это значит: тех любить, кто нас презирает, и

простирать руку привидению, когда оно собирается пугать нас?

Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно

навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в

свою пустыню.

Но в самой уединенной пустыне совершается второе

превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе

добыть и господином быть в своей собственной пустыне.

Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом

хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он

хочет бороться с великим драконом.

Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более

называть господином и богом? "Ты должен" называется великий

дракон. Но дух льва говорит "я хочу".

Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами,

лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото,

"ты должен!".

Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так

говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей

блестят на мне".

"Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность --

это я. Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так

говорит дракон.

Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не

удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?

Создавать новые ценности -- этого не может еще лев; но

создать себе свободу для нового созидания -- это может сила

льва.

Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом



-- для этого, братья мои, нужно стать львом.

Завоевать себе право для новых ценностей -- это самое

страшное завоевание для духа выносливого и почтительного.

Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя.

Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен"; теперь

ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы

добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой

добычи.


Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не

мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком?

Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра,

самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово

утверждения.

Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово

утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой

мир находит потерявший мир.

Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом,

львом верблюд и, наконец, лев ребенком. --

Так говорил Заратустра. В тот раз остановился он в городе,

названном: Пестрая корова.


О кафедрах добродетели
Заратустре хвалили одного мудреца, который умел хорошо

говорить о сне и о добродетели; за это его высоко чтили и

награждали, и юноши садились перед кафедрой его. К нему пошел

Заратустра и вместе с юношами сел перед кафедрой его. И так

говорил мудрец:

Честь и стыд перед сном! Это первое! И избегайте встречи с

теми, кто плохо спит и бодрствует ночью!

Стыдлив и вор в присутствии сна: потихоньку крадется он в

ночи. Но нет стыда у ночного сторожа: не стыдясь, трубит он в

свой рог.

Уметь спать -- не пустяшное дело: чтобы хорошо спать, надо

бодрствовать в течение целого дня.

Десять раз должен ты днем преодолеть самого себя: это даст

хорошую усталость, это мак души.

Десять раз должен ты мириться с самим собою: ибо

преодоление есть обида, и дурно спит непомирившийся.

Десять истин должен найти ты в течение дня: иначе ты

будешь и ночью искать истины и твоя душа останется голодной.

Десять раз должен ты смеяться в течение дня и быть

веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок, этот отец

скорби.

Немногие знают это; но надо обладать всеми добродетелями,



чтобы спать хорошо. Не дал ли я ложного свидетельства? Не

нарушил ли я супружеской верности?

Не позволил ли я себе пожелать рабыни ближнего моего? Все

это мешало бы хорошему сну.

И даже при существовании всех добродетелей надо еще

понимать одно: уметь вовремя послать спать все добродетели.

Чтобы не ссорились между собой эти милые бабенки! И на

твоей спине, несчастный!

Живи в мире с Богом и соседом: этого требует хороший сон.

И живи также в мире с соседским чертом! Иначе ночью он будет

посещать тебя.

Чти начальство и повинуйся ему, даже хромому начальству!

Этого требует хороший сон. Разве моя вина, если власть любит

ходить на хромых ногах?

Тот, по-моему, лучший пастух, кто пасет своих овец на

тучных лугах: этого требует хороший сон.

Я не хочу ни больших почестей, ни больших сокровищ: то и

другое раздражает селезенку. Однако дурно спится без доброго

имени и малых сокровищ.

Малочисленное общество для меня предпочтительнее, чем

злое; но и оно должно приходить и уходить вовремя: этого

требует хороший сон.

Мне также очень нравятся нищие духом: они способствуют

сну. Блаженны они, особенно если всегда воздают им должное.

Так проходит день у добродетельного. Но когда наступает

ночь, я остерегаюсь, конечно, призывать сон! Он не хочет, чтобы

его призывали -- его, господина всех добродетелей!

Но я размышляю, что я сделал и о чем думал в течение дня.

Пережевывая, спрашиваю я себя терпеливо, как корова: каковы же

были твои десять преодолений?

И каковы были те десять примирений, десять истин и десять

смехов, которыми мое сердце радовало себя?

При таком обсуждении и взвешивании сорока мыслей на меня

сразу нападает сон, незваный, господин всех добродетелей.

Сон колотит меня по глазам -- и они тяжелеют. Сон касается

уст моих, и они остаются отверстыми.

Поистине, тихими шагами приходит он ко мне, лучший из

воров, и похищает у меня мысли: глупый стою я тогда, как эта

кафедра.

Но недолго стою я так: затем я уже лежу. --

Слушая эти речи мудреца, Заратустра смеялся в сердце

своем: ибо свет низошел на него. И так говорил он в сердце

своем:

Глупцом кажется мне этот мудрец со своими сорока мыслями;



но я верю, что хорошо ему спится.

Счастлив уже и тот, кто живет вблизи этого мудреца! Такой

сон заразителен; даже сквозь толстую стену заразителен он.

Чары живут в самой его кафедре. И не напрасно сидели юноши

перед проповедником добродетели.

Его мудрость гласит: так бодрствовать, чтобы сон был

спокойный. И поистине, если бы жизнь не имела смысла и я должен

был бы выбрать бессмыслицу, то эта бессмыслица казалась бы мне

наиболее достойной избрания.

Теперь я понимаю ясно, чего некогда искали прежде всего,

когда искали учителей добродетели. Хорошего сна искали себе и

увенчанной маками добродетели!

Для всех этих прославленных мудрецов кафедры мудрость была

сном без сновидений: они не знали лучшего смысла жизни.

И теперь еще встречаются люди, похожие на этого

проповедника добродетели, не всегда, однако, такие же честные,

но их время прошло. И не долго стоять им, как уже будут они

лежать.


Блаженны сонливые: ибо скоро станут они клевать носом. --

Так говорил Заратустра.


О потусторонниках
Однажды и Заратустра устремил мечту свою по ту сторону

человека, подобно всем потусторонникам. Актом страдающего и

измученного Бога показался тогда мне мир.

Сном показался тогда мне мир и поэтическим творением Бога:

разноцветным дымом пред очами божественного недовольника.

Добро и зло, и радость и страдание, и я и ты -- все

показалось мне разноцветным дымом пред очами Творца. Отвратить

взор свой от себя захотел Творец -- и тогда создал он мир.

Опьяняющей радостью служит для страдающего -- отвратить

взор от страдания своего и забыться. Опьяняющей радостью и

самозабвением казался мне некогда мир.

Этот мир, вечно несовершенный, отражение вечного

противоречия и несовершенный образ -- опьяняющая радость для

его несовершенного Творца, -- таким казался мне некогда мир.

Итак, однажды устремил и я свою мечту по ту сторону

человека, подобно всем потусторонникам. Правда ли, по ту

сторону человека?

Ах, братья мои, этот Бог, которого я создал, был

человеческим творением и человеческим безумием, подобно всем

богам!


Человеком был он, и притом лишь бедной частью человека и

моего Я: из моего собственного праха и пламени явился он

мне, этот призрак! И поистине, не из потустороннего мира явился

он мне!


Что же случилось, братья мои? Я преодолел себя,

страдающего, я отнес свой собственный прах на гору, более

светлое пламя обрел я себе. И вот! Призрак удалился от

меня!


Теперь это было бы для меня страданием и мукой для

выздоровевшего -- верить в подобные призраки; теперь это было

бы для меня страданием и унижением. Так говорю я

потусторонникам.

Страданием и бессилием созданы все потусторонние миры, и

тем коротким безумием счастья, которое испытывает только

страдающий больше всех.

Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти,

достигнуть конца, бедная усталость неведения, не желающая

больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры.

Верьте мне, братья мои! Тело, отчаявшееся в теле,

ощупывало пальцами обманутого духа последние стены.

Верьте мне, братья мои! Тело, отчаявшееся в земле,

слышало, как вещало чрево бытия.

И тогда захотело оно пробиться головою сквозь последние

стены, и не только головою, -- и перейти в "другой мир".

Но "другой мир" вполне сокрыт от человека, этот

обесчеловеченный, бесчеловечный мир, составляющий небесное

Ничто; и чрево бытия не вещает человеку иначе, как голосом

человека.

Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить

его вещать. Скажите мне, братья мои, разве самая дивная из всех

вещей не доказана еще лучшим образом?

Да, это Я и его противоречие и путаница говорит

самым правдивым образом о своем бытии, это созидающее, хотящее

и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей.

И это самое правдивое бытие -- Я -- говорит о теле

и стремится к телу, даже когда оно творит и предается мечтам и

бьется разбитыми крыльями.

Все правдивее научается оно говорить, это Я; и чем

больше оно научается, тем больше находит оно слов, чтобы

хвалить тело и землю.

Новой гордости научило меня мое Я, которой учу я

людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо

держать ее, земную голову, которая создает смысл земли!

Новой воле учу я людей: идти той дорогой, которой слепо

шел человек, и хвалить ее, и не уклоняться от нее больше в

сторону, подобно больным и умирающим!

Больными и умирающими были те, кто презирали тело и землю

и изобрели небо и искупительные капли крови; но даже и эти

сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли!

Своей нищеты хотели они избежать, а звезды были для них

слишком далеки. Тогда вздыхали они: "О, если б существовали

небесные пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!" --

тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло!

Эти неблагодарные -- они грезили, что отреклись от своего

тела и от этой земли. Но кому же обязаны они судорогами и

блаженством своего отречения? Своему телу и этой земле.

Снисходителен Заратустра к больным. Поистине, он не

сердится на их способы утешения и на их неблагодарность. Пусть

будут они выздоравливающими и преодолевающими и пусть создадут

себе высшее тело!

Не сердится Заратустра и на выздоравливающего, когда он с

нежностью взирает на свою мечту и в полночь крадется к могиле

своего Бога; но болезнью и больным телом остаются для меня его

слезы.


Много больного народу встречалось всегда среди тех, кто

предается грезам и одержим Богом; яростно ненавидят они

познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая зовется

-- правдивость.

Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине

мечта и вера были другими вещами, неистовство разума было

богоподобием, а сомнение грехом.

Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят, чтобы

в них верили и чтобы сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю

я также, во что сами они верят больше всего.

Поистине, не в потусторонние миры и искупительные капли

крови, но в тело больше всего верят они, и на свое собственное

тело смотрят они как на вещь в себе.

Но болезненной вещью является оно для них -- и они охотно

вышли бы из кожи вон. Поэтому они прислушиваются к

проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.

Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового тела: это

-- более правдивый и чистый голос.

Более правдиво и чище говорит здоровое тело, совершенное и

прямоугольное; и оно говорит о смысле земли. --

Так говорил Заратустра.
О презирающих тело
К презирающим тело хочу я сказать мое слово. Не

переучиваться и переучивать должны они меня, но только

проститься со своим собственным телом -- и таким образом стать

немыми.


"Я тело и душа" -- так говорит ребенок. И почему не

говорить, как дети?

Но пробудившийся, знающий, говорит: я -- тело, только

тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в

теле.

Тело -- это большой разум, множество с одним сознанием,



война и мир, стадо и пастырь.

Орудием твоего тела является также твой маленький разум,

брат мой; ты называешь "духом" это маленькое орудие, эту

игрушку твоего большого разума.

Я говоришь ты и гордишься этим словом. Но больше

его -- во что не хочешь ты верить -- тело твое с его большим

разумом: оно не говорит Я, но делает Я.

Что чувствует чувство и что познает ум -- никогда не имеет

в себе своей цели. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя, что

они цель всех вещей: так тщеславны они.

Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит

еще Само. Само ищет также глазами чувств, оно

прислушивается также ушами духа.

Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает,

подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и является

даже господином над Я.

За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более

могущественный повелитель, неведомый мудрец, -- он называется

Само. В твоем теле он живет; он и есть твое тело.

Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости. И

кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость?

Твое Само смеется над твоим Я и его гордыми

скачками. "Что мне эти скачки и полеты мысли? -- говорит оно

себе. -- Окольный путь к моей цели. Я служу помочами для

Я и суфлером его понятий".

Само говорит к Я: "Здесь ощущай боль!" И вот оно

страдает и думает о том, как бы больше не страдать, -- и для

этого именно должно оно думать.

Само говорит к Я: "Здесь чувствуй радость!" И вот

оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, -- и для

этого именно должно оно думать.

К презирающим тело хочу я сказать слово. То, что презирают

они, не оставляют они без призора. Что же создало призор и

презрение и ценность и волю?

Созидающее Само создало себе призор и презрение, оно

создало себе радость и горе. Созидающее тело создало себе дух

как длань своей воли.

Даже в своем безумии и презрении вы, презирающие тело, вы

служите своему Само. Я говорю вам: ваше Само хочет умереть и

отворачивается от жизни.

Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего,

-- созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом

вся страстность его.

Но теперь это для него слишком поздно -- и вот ваше Само

хочет погибнуть, вы, презирающие тело.

Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали презирающими

тело! Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя.

И потому вы негодуете на жизнь и землю. Бессознательная

зависть светится в косом взгляде вашего презрения.

Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Для меня вы

следующая страница >>