Кэти Тренд Повелитель Крокодилов - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Кэти Тренд Повелитель Крокодилов - страница №1/16

78
Авторы идеи: Н. Крайнер, Гала Рубинштейн, Макс Фрай
Координатор, оракул, составитель и автор комментариев Макс Фрай
При составлении комментариев были использованы некоторые материалы цикла лекций Е. Н. Колесова "Таро Тота" и результаты личных наблюдений составителя.



Кэти Тренд
Повелитель Крокодилов
На берегу кто-то был.
Вот обидно-то.
Я всегда ухожу на берег - не слышать сестёр, не попадаться под ноги братьям, не попадаться на глаза маме, заставит ведь, конечно, что-нибудь делать, это же ненормально, когда десятилетняя девочка просто бродит или сидит. Ее всегда можно отправить качать люльку младшего, или помочь маме наматывать нити на челноки, или помыть миски, или... Да мало ли. Всегда найдется что-то. Но когда в семье четырнадцать детей, так легко потеряться.
И на берег.
А на берегу - кто-то. Вроде, моего возраста, только непонятно, мальчик или девочка. Рубашка длинная и яркая какая-то. Цветные нитки - это не для рубашек. Это для ковров, которыми застилают пол. Еще для лошадиной упряжи. Может быть, еще для вышивки, которой украшают одежду насиха, моего, кстати, отца. Но детям цветных рубашек не ткут, кому, как не мне это знать. Если уж у дочки насиха нет цветного платья, то откуда бы взяться такой одежде у кого-то еще? Зеленое, и красное, и желтое, такое яркое, что кажется - и небо над рекой стало желтым.
- Ты кто, мальчик или девочка? - прямо спрашиваю я.

- Я? - задумывается надолго, и кажется, что будто и не над моим вопросом. - А, я мальчик.

- А звать тебя как?

- Как хочешь, так и зови.

- Это грубо, - говорю, - я вот - Хави. Мой отец - насих. А ты откуда взялся?

- Я с той стороны. Да не важно, - смотрит на меня голубыми глазами. - Гляди, какие.


И на воду показывает. А на воде мечутся золотые солнечные блики. Ой, нет, это не блики, это в глазах рябят мелкие золотистые жучки, так и скользят по воде, с бликами играют.
Никогда не видела, чтобы кто за жуками-водомерками наблюдал. Глупости какие-то.
- Ты что, дурак? - говорю и тут же вжимаю голову в плечи, потому что любой мальчишка в ответ на такой вопрос стукнет. А этот и не думает.

- Ага, дурак, - отвечает спокойно и глаз от жуков не отрывает.


С нашей стороны реки - узкая полоска низких и толстых деревьев, оплетенных пышным вьюнком, дальше - город, а еще дальше - гористая пустыня. А на ту сторону реки никто из нас не плавал, потому что в реке живут крокодилы. Но отсюда видна какая-то зелень, деревья, кусты - далекая красота, до которой не дотянуться. Здесь-то у нас только просяные поля, оливковая роща, да те несколько деревьев, что на берегу. Мы их не рубим, а отец рассказывал, что на древесном стволе можно переплыть реку. Попробовать бы. Только оливы рубить вообще нельзя, а эти, что на берегу, они реку держат.
Маленький дурак остался жить у нас. Ну, то есть, не совсем у нас, а в нашем городе, потому что оставлять его за стеной жалко. Снаружи бывают пыльные бури, а он все-таки ребенок, хоть и дурак. Но красивый, не зря же я его за девочку приняла: волосы пушистые, ресницы длинные. А имени своего он так никому и не сказал. Так что назвали его у нас Шоте - попросту дурак, какой он и есть. Пристроили его пасти овец на пологих пустынных холмах, поросших желтой травой. Всего-то и дела, что выгнать их с утра за стену, а на закате загнать обратно. Так он и делает обычно: выгоняет овец и сидит на холме, трубит монотонно в свою деревянную дудку. Или просто сидит.
Мальчишки наши плохо его приняли. Ну, как плохо - чужих всегда так принимают. Сначала камешки кидали, а потом подстерегли за выходом из ворот и давай пинать. А он только улыбается, как девчонка, и молчит. Брат мой там был, говорит - надоело им его пинать, не избить же хотели, а так, узнать, кто такой, как дерется, а этот и не дерется вовсе. “Ты что, дурак?” - спросил его наконец Хазак, старший в компании брата, а тот отвечает, как и мне, спокойно: “Дурак, конечно”. Ну и отступились от него. Что с дурака возьмешь.
А вот еще старый пастух, дедушка Роэ, рассказывал: пошел он как-то проверить, как у мальчишки дела на холме. А у мальчишки овца пала. Так он вместо того, чтоб старика позвать, сидит поодаль и смотрит на овцу, словно насмотреться не может. Старик медленно ходит уже, пока он до дурака и овцы добирался, на овцу гриф прилетел. Тут, говорит, встает дурак, подходит к грифу и руку ему протягивает. И птица поднимает голову и на мальчика смотрит внимательно. “Сгони его, дурень, укусит же!” - кричит ему старый Роэ, а Шоте дотягивается до головы грифа (голой, противной) и нежно так его по голове оглаживает. “Не зря говорят, что дикие звери дураков любят, - говорил тут обычно старик, - гриф-то дурака нашего и не вздумал кусать, так к нему потянулся, будто хочет, чтоб ему шейку почесали. Потом голову наклонил и улетел”. “Ты что, дурак?” - спросил тогда запыхавшийся пастух. Нетрудно догадаться, что тогда ответил Шоте. Как всегда, наверное.
Звери вообще его любили. Вот у нас сука ощенилась, все щенки, как обычно, серые, а один белый. То есть, одна, тоже сука. И вот она-то Шоте и досталась. Сама его выбрала, как увидела, так и побежала за ним на разъезжающихся лапках. И потом много лет за ним ходила, овец с ним пасла, а когда шли они с пастбища в город, всегда держалась у его ноги. Лавана он ее назвал - простое, дурацкое имя.
Рос наш Шоте все таким же красавчиком. Девочки на него заглядывались. Правда, только посмотреть, другого он не понимал. Одна такая предложила ему встретиться у ворот, пойти погулять в пустыню, а он только плечами пожал: “А зачем? Я каждый день туда хожу, с овцами. Что там интересного?” “Ты что, и вправду дурак?” - возмутилась девица. Это, кстати, Перах была, не подружка мне, но моих лет. “Я все еще дурак, - сказал он ей, - меня и зовут Дурак”.
Лошади, наверное, тоже его любили бы, но отец воспротивился. Лошади для нас - святое, так что за лошадьми сам отец ходит, да еще конюх по прозвищу Парса. Однажды я только видела, как конюх вывел любимого отцовского коня проездить, а конь Шахор, надо сказать, норовистый у нас, только отца к себе подпускает, а Парсу кусает иногда, ну, а что делать, отец часто бывает слишком занят, и вот Парса ведет его в поводу, а Шахор ярится, то в сторону прянет, то копытом в Парсу нацелится, а конюх наш ох как этого боится, не зря же он прозвище свое получил, и тут проходит мимо Шоте, говорит коню, глупо улыбаясь что-то вроде “Ну ты же славная коняшка” и дальше идет, а конь стоит спокойно, глаза у него озадаченные, и конюха больше не лягает, пошел за ним спокойно, по кругу, как кобыла какая-нибудь. Ну, Парса, конечно, прогнал дурака, еще и дураком назвал напоследок.
Так оно все и шло лет пять, пока не начала подниматься вода.
И снова хотела я выйти на берег, только на этот раз затем, чтобы поразглядывать в воде, достаточно ли уже подросли мои груди. А там - снова Шоте. Стоит по колено в воде, словно и крокодилы ему не указ, смотрит зачем-то на воду и головой качает неодобрительно. И одежды подобрал высоко, и я вижу, что ноги у него уже по-мужски волосатые, крепкие такие ноги, и чувствую, что от пяток к самому сокровенному местечку движется жаркая река, и хочется мне, чтобы он яркую свою джеллаби подобрал еще повыше. Но он поворачивается ко мне и говорит озабоченно:

- Вода поднимается, вот чего.

- Что? - переспрашиваю я непонимающе и краснею, потому что вдруг кажется мне, что он прочитал мои тайные мысли на моем лице.

- Река, говорю, поднимается. Надо сказать насиху.

- Да ну тебя, дурак, - говорю. Не понял, о чем я думаю, надо же, и правда дурак! - Не видно ничего. Смотри, она там же, где и была, - и на корни показываю, где они к воде спускаются.

Правда, что ли, что вчера больше корней было видно? Или это ему показалось?

- Говорю тебе, вода идет. Ну ты как хочешь, а я пойду, скажу. - и пошел.
А я осталась.

И что-то мне расхотелось грудь свою разглядывать. Никакой от этого пользы. Все равно он ее в упор не видит. Уселась я на берегу, коленки подобрала под платьем к самой груди, подбородок на коленки положила, сижу, грущу. И вижу, что там, где он только что стоял, ходят под солнечными бликами зеленые тени крокодилов.


Назавтра было уже хорошо видно, что река поднимается. Да и вообще все было не так: пришел хамсин, и небо стало желтым, и на зубах скрипел песок, и Шоте не повел своих овец в холмы, потому что овцы сами не пошли, овец он никогда не бил, они обычно сами за ним бежали, куда бы он ни шел. А тут забились испуганно в загон, скучились в глубине, у дальней стенки и стоят. Дурак наш развернулся и пошел прямо к реке, ну как назло, к моему месту. Снова в воду зашел, это уже совсем просто было, вода уже все корни покрыла и перелилась на траву. Вошел Шоте в воду, а я за деревом прячусь - сама не знаю почему: то ли потому, что он еще мальчишка, а я уже девушка, то ли потому, что как его ни спроси, все он по-своему повернет. А он стоит в воде, и с моего места хорошо видно, как подплывает к нему крокодил, потом другой, а потом вся река уже кажется твердой, бугристой и зеленой, и я закусываю палец и думаю, что скоро река станет красной - ан нет, не кусают они его красивые ноги, он словно бы с ними говорит. Ну точно дурак, говорит с крокодилами, словно они могут повернуть реку вспять.
А они, понятное дело, не смогли. Вода поднялась еще, и еще, и еще, а из пустыни задул такой ветер, что все мы перестали выходить из домов. Шоте на глаза совсем не показывался, наверное, овец успокаивал. Мы от скуки напряли всю шерсть, что нашлась в доме, и мама устроила красильню. Достала каких-то трав, развела в очаге огонь побольше, поставила котел, и сварила что-то черное и пенистое. Мы, сестры, собрались вокруг котла: такого мама еще не варила, а заняться все равно нечем. А она послала старшую из тех, кто еще замуж не вышел, за мотками самой тонкой шерсти и принялась один за другим складывать мотки в котел. И меня помешивать поставила. Я подцепила палкой один моток, а он тоже уже какой-то стал не то черный, не то серый. И зачем в такой цвет красить? Но раз мама так решила, значит надо: помешала я шерсть сколько положено, потом вытащили мы ее из котла и развесили вокруг очага. Всю ночь шерсть сушилась, а мы лежали и слушали, как с одной стороны воет ветер, а с другой - река. А мне казалось, что я слышу сквозь бурю немудреную дудку Шоте.
Наутро оказалось, что шерсть мама покрасила в ярко-зеленый цвет. Ярко-ярко зеленый. Я вообще такого не видела никогда.
- А зачем такой цвет? - спросила я, - такое только дурак носить станет.

- Догадалась! - улыбнулась мама, - дурак и попросил.

- За так?

- Ну так один же он, кто ж ему еще одежку сделает?



- А можно я?
Мама посмотрела на меня пристально - ну, мама-то не дура, обо всем догадается - и ткать позволила. Сама я снарядила станок, посадила малыша Намуха мотать мне челноки и соткали мы с ним ярко-ярко зеленую ткань, да еще стащила я у мамы желтый моточек, которым она папе джеллаби вышивала, и вплела я в ткань желтые пятнышки, как солнышки. Или как весенние цветы. Еще день я ему рубаху шила. Только когда дошила, заметила, что буря-то все продолжается. Приоткрыла дверь, да так и остолбенела: вода-то была совсем близко, уже в городе. Накинула на голову покрывало от ветра, выскочила из дома, оглянулась в сторону пустыни, а и там неладно. Весь песчаный холм на стену нашу навалился, и из нее уже камни вываливаются, накренилась она, похоже, чудом держится или крепким словом каменщика Эвена. Захлопнула я дверь и побежала маме рассказывать и рубашку показывать. А мама сидит у себя, на любимом ковре, и лицо у нее чернее тучи. “Отец говорит, уходить надо отсюда, Хави. А уходить некуда. Где не пустыня, там вода”. Нечего мне было ей сказать, и пошла я Шоте рубашку отдавать.
А Шоте рубашку взял, будто так и надо. Тут же скинул джеллаби, потом белую нижнюю рубашку, прямо у меня на глазах, я чуть не сгорела, но он тут же нырнул в новую, зеленую и сверху джеллаби накинул, и быстро так, словно торопится куда-то.
- Хорошая рубашка, - наконец, говорит, - словно поёт всему телу про весну.
И тут снаружи как загрохотало, Лавана как залает оглушительно, овцы как заблеют - в общем, шум, крик и полный ужас. Мы выскочили из овчарни, а стена-то наша рухнула, и на ее камни уже весь холм наполз. Весь город из домов повыскакивал, и тут отец объявил на площади собираться. Ну и мы туда побежали - только овчарню притворили, стены-то нет больше, а ну как овцы разбегутся.
Тут-то отец и сказал всем, что надо уходить, только никто не знает, куда. Потому что где не пустыня с рекой, там отвесные скалы, идти некуда, разве что на дальний берег, где деревья и трава, но ходить по воде никто из нас не умеет. Так что стоит попробовать переждать бурю на крышах. У всех у нас крыши плоские, летом, когда река пересыхает, мы на них дождевую воду собираем, а весной хорошо сидеть наверху, оттуда через стену видно, как распускаются цветы меж пустынной травки. И тут Шоте говорит, сначала тихо так:
- Я могу перевести через реку.
Только я его и услышала, и ушам своим не поверила. А остальные за шумом и внимания не обратили. Тогда он громче сказал:
- Я могу перевести через реку!
Два-три лица обернулись к нему, но, похоже, дурак наш ждал, когда же насих его услышит. Тогда он подпрыгнул, весь, как весенняя ветка, и заорал что есть мочи:
- Я - МОГУ - ПЕРЕВЕСТИ - ЧЕРЕЗ - РЕКУ!
Тут уж все его услышали. И поверили сразу, потому что вспомнили, что он только что говорил то же самое. Может быть, кто-то слышал, что даже дважды говорил. А сказанное трижды - истинно. И никто даже не спросил его, как обычно: ты что, дурак?
Когда мы бежали по домам за самыми важными вещами, мы уже шлепали по воде. По грязи, прямо скажем. Ох, как жалко мне было маминых ковров. А мама так не хотела с ткацким станком прощаться, а что делать, его с собой не возьмешь. Но похватала все-таки бердышек мешок, а еще дощечки, пояса плести и упряжь, а еще разной шерсти насовала по всем нашим детским котомкам, да мы и сами с усами, хватали все, что под руку попадется: иглы, нитки, рулоны уже сотканных тканей, потому что ремесло - это главное, а остальное найдем на месте. Старший брат даже красильный котел маме прихватил (потом, уже на другом берегу, это обнаружив, мама аж расплакалась от счастья у него на плече).
Вот так мы и собрались - хотела сказать, на берегу, да только берега никакого уже не было, только грязная вода. Там, где она была по колено, стоял Шоте, дудочкой себя по ноге похлопывал, и жесткий желтый ветер бил его пушистые волосы. Вот дурак, и голову не покрывает. Каждый в городе тащил котомку, а в котомке - самое главное: у каменщика - молот и набор зубил, у кузнеца мех подмышкой, скорняк стопку выделанных шкур на голову положил и несет, ну и у всех так. А дедушка Роэ нашу отару гонит прямо по воде, и Лавана ему помогает.
“Крокодилы, - пронесся по народу страшный шепот, - крокодилы идут!!!” - и правда, я-то это видела уже, а другим в новинку, как крокодилы собираются вокруг ног Шоте - и не кусают.

Уцепились два крокодила за столбики ворот, а между ними еще четыре, и все лапы сплели. А за ними - следующие шесть, и еще, и еще.


- Это же мост, - сказал отец, - я видел, как строят мосты из лодок. Это мост!
Шоте только кивнул, ничего не говоря. Он и всегда-то говорил немного, а теперь словно надеялся: мы сами все поймем. Кто-то и понял уже, ну, отцу положено, он насих, да и бывал много где, по лошадиным делам всяким. Но чтоб мост из крокодилов строили - такого и отец не видал. А мост тем временем дотянулся уже до того берега, и Шоте просто ступил на него и пошел, как по траве. Овцы его, и собака его - ринулись за ним, хотя скажи той же собаке подойти к крокодилу - в угол забьется и руки тебе искусает, если попробуешь вытащить. А люди посмотрели, что животные идут и не боятся - тоже ступили на чешуйчатые спины вместе со всем своим скарбом, с детьми на руках и стариками под руку. Людей отец повел, верхом на черном своем Шахоре, лошади, кажется, больше всех боялись, но тоже пошли, конечно - вода и песок все равно страшнее.
Последним на тот берег дедушка Роэ перешел. Шоте оглядел весь народ, словно бы пересчитывал, махнул рукой - и крокодилы мигом расцепились и исчезли, как и не бывало. Наш берег было не очень хорошо видно, да и смотреть было не на что: холм сцепился там с рекой, и, где был наш город, теперь плескалась желтая грязь.
На новом месте было много работы. Нашлось здесь и дерево, и камни, и оливы здесь росли, и шалфей, и розмарин. Овцы наши здесь отъелись и разжирели, а люди, наоборот, похудели по первости, тяжелая это работа - новый город строить. Только новый город был уже не город: не наступала здесь на нас пустыня, так что построила себе каждая семья новый дом, маме новый станок справили, кузнец кузню раскочегарил, конюх хорошую конюшню сложил, а строить стену никто не стал. Так все были заняты, что никто и не заметил, куда делся дурак. И я не заметила, а уж, казалось бы, только на него и смотрю.
И вот - странное дело - думаю о нем, и думать приятно. Говорю себе: “Он ушел. Он бросил тебя. Да он и раньше тебя не любил” - а это все слова, пустые, как сухой колодец. Ушел? Бросил? Не любил? Не понимаю. Но говорю себе “Дурак” - и сразу чувствую, что это слово полное, как река, как мама и отец, как бесконечное небо.
И мне хорошо.


0

Шут
Основные значения этого Аркана таковы:

- балбес безмозглый, которого одни демоны толкают вечно в пропасть, а другие хранят зачем-то.

- человек, чей внутренний ребенок сильнее внутреннего взрослого, гений и клоун в одном лице.

- живое воплощение хаоса, от которого случается великий дискомфорт, но и великая польза.

- юный бог, нацепивший ради баловства человечью шкуру, на худой конец - посредник между небом и землей, курьер из Небесной Канцелярии, на полставки.
Это, с одной стороны, удивительная внутреняя свобода, но не анархия, обещающая вседозволенность, а природная готовность к смирению (я - пыль на дороге, зато счастливая пыль).

А с другой стороны - инфантильность, нерешительность, капризы.

Какая тенденция победит, никогда заранее не известно.

Но обычно выходит, что обе эти тенденции причудливым образом сочетаются.

Самое прелестное из сочетаний дает вечного ребенка, мудрого, как старик, но открытого миру, как подросток. Но это - идеал, редко достижимый. Вершина его - смех бессмертных, описанный Германом Гессе в "Степном волке".

Пабло там, к слову сказать, идеальный Шут. Квинтэссенция. "Я просто играю".
При гадании значение карты, как и во всех иных случаях, зависит от положения карты и ее окружения. Начиная от рекомендации немедленно прийти в сознание и активизировать умственную деятельность, заканчивая телеграммой из Небесной Канцелярии: "Добро пожаловать домой".

Евгения Шуйская
Билет
Поставив машину в ремонт в промзоне за Лиговкой, выбирался на трамвае, вспомнив номер по институтским еще дням, когда он много на этом трамвае в этих местах ездил. Отвык он от трамваев, и сколько стоит билет - не знал.
Вагон был старый и почти пустой, но сиденья почему-то новые. Через три остановки подошла, наконец, кондуктор, сухая старушка с совершенно гладким лицом и прозрачными глазами, взяла протянутые деньги, отсчитала сдачу, протянула билетик.

Он взял билетик, разделил числовой ряд пополам, сложил цифры. Почему-то ему очень хотелось, чтобы билет оказался счастливым, хотя он и не верил во всю эту хрень.


Слева шестнадцать, справа семь. Одним шевелением мысли он сложил цифры в шестнадцати. Семь и семь. Он довольно хмыкнул и, сунув билет в рот, тщательно сжевал. У него сосало под ложечкой, и он загадал желание.
Над метро почти зримо плыл запах расплавленного сыра. Ему все никак не удавалось застать открытой армянскую палатку - то он приезжал слишком поздно, то они закрыты среди бела дня. Некоторое время назад он перестал пытаться. Но они открыты, он получаил огромный хачапур и, обжигаясь сыром, чувствовал себя счастливее всех на свете. Желание исполнилось. По этому поводу отирающийся на прилавке воробей получил кусок пропеченного теста с собственную голову. Вид у воробья был задиристый -и счастливый, как будто он тоже съел билет.
Через неделю он поехал за машиной. Хотел было попросить коллегу подбросить - но не стал, выйдя из метро, дождался трамвая. Билетик выдал семнадцать и два - никакой надежды. Но он хмыкнул и съел безвкусный билетик, загадывая желание, потому что все равно не верил во всю эту хрень. Желание исполнилось тем же вечером.
Он стал ездить общественным транспортом, покупая билет и съедая его, загадав желание. Один раз его оштрафовали, потому что он съел билет прежде, чем доехал.
Желание сбывается всегда, если он не нарушил правила.
Нельзя ехать наземным транспортом, если это усложняет путь. На работу, скажем, можно ездить метро или маршруткой. В маршрутке билета не дают, а когда дают - он и помыслить не может о том, чтобы его съесть, отчего-то сама мысль выворачивает его наизнанку.
Нельзя ехать никуда низачем, но в выходные допустимо "гулять" на трамвае.
Есть билетик сразу необязательно. Номер значения не имеет.
Он перестал ездить машиной. Надо бы ее продать, думал он, но руки не доходили. Он ездил общественным транспортом и загадывал желания. Монетку небывалого государства на снегу. Букет в телефонной будке. Давно утерянную книгу на скамейке Екатерининского садика.
Однажды он загадал медведя, плюшевого. И нашел его, сидящего у стены дома, нормального такого Тедди, мокнущего под дождем. Он забрал медведя и, держа его, капающего, наотлет, автобусом добрался до дому. Билетик он съел, загадав конец дождя, и, выходя из автобуса, нашел взглядом толстую двойную радугу.
Медведя он постирал и посадил на телевизор. Телевизор не работал и медведя не беспокоил.
Иногда он загадывал письмо или звонок. Иногда - "что-нибудь интересное". "Интересным" могло быть все, что угодно - от странного заката до угольной надписи "Вы все бастарды" .в подворотне
Через полгода прошла реформа транспорта, и он получил новый билет - вчетверо больше прежнего, отпечатанный на толстой, чуть не мелованной бумаге. В номере было пять цифр. Он попробовал сжевать билет, но бумага не промачивалась слюной и норовила встать в горле комом. Он выплюнул изжеванный комок в урну.
Дома он перетряхнул одежду и отыскал десятка полтора заначенных билетов. Смотрел на них с минуту, потом скатал вместе и запихнул в рот. Проглотить оказалось трудно, и он подумал про сок. Сок оказался в холодильнике, целых пять упаковок, он не мог припомнить, когда их купил. С соком дело пошло лучше. Он отжевывал и глотал кусочки и отчего-то чувствовал себя все более пьяным.
Утренняя головная боль прошла, жизнь пошла по новым билетам. Новые билеты к оплате не принимались.
Однажды, проходя к месту встречи от вынужденно далекой парковки, он нашел зайца в луже. Заяц был махровый, белый, в луже лежал недавно - мокредь делила его пополам, он не успел пропитаться весь. Морда была наполовину серая от воды, наполовину белая, а вот длинные уши и задние лапы пропитались водой и посерели почти целиком. Он осторожно извлек зайца за сухой кусок уха, оглянулся, пристроил бедолагу на подоконнике витрины какого-то продуктового магазина. Заяц печально повесил уши и капал водой с длинных бескостных ног. Голубые пластмассовые глаза сияли на меченой водоразделом морде, но заяц был печален.
Он развернулся и пошел прочь, бормоча под нос - я его не просил, этого зайца, он мне не нужен, я его не просил; хорошо, что я не продал машину.


I

Маг

Наиважнейшее из значений этого Аркана - воля.

Все наконец-то зависит не от какой-то абстрактной "судьбы", не от обстоятельств, не от окружающих близких-далеких, а именно от вашей воли. Хотеть (осмысленно и искренне одновременно) - значит мочь.

В такой ситуации чрезвычайно важно разобраться в себе. Как только человек поймет, чего он на самом деле хочет, и начнет действовать в нужном направлении, все у него получится. И обстоятельства покорятся, и ближнее окружение поменяется соответствующим образом, и так далее. Личная воля и намерение в данном случае действительно решают все. Перекладывать ответственность не на кого.

Еще одно ключевое слово для Мага - самостоятельность. Формула "я сам" для него - нечто естественное, само собой разумеющееся, ее даже вслух нечасто произносят, как не начинают всякое знакомство с объявления: "Я - человек, хожу на двух ногах..."
Кроме того, Маг - карта ученичества, причем такого, когда учатся не ради процесса, а ради результата, немедленного применения новых знаний на практике.
К самым типичным для Первого Аркана проблемам относят эгоцентризм и недостаток толерантности. Если, конечно, мы готовы всерьез считать эти качества "проблемами".
В неблагоприятном окружении Первый Аркан указывает на недостаток воли, неумение (нежелание) хотеть, несамостоятельность, вялость и тупость (неспособность усваивать новые знания).


Анна Кузьминская
Каждый охотник желает знать
- Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

- Это правда.

- Можно сесть с вами?

- Конечно. Пожалуйста.

- Вы не будете возражать, если я что-нибудь съем? Я дико голодный.

- Конечно. Пожалуйста.

- А у вас только чай?

- Нет, не только. Было пирожное. Но я его съела, а блюдечко унесли. Они тут быстро уносят блюдечки.

- Возьму рыбу. Картошку. И греческий салат.

- Прекрасный выбор.

- Вино?

- Мне? Нет, что вы. Спасибо, совсем не хочется.



- Вы давно здесь?

- Не очень. Но успела съесть пирожное. А блюдечко сразу унесли.

- Я вижу, вам не дает покоя это блюдечко.

- Оно было симпатичное.

- Заказать вам ещё одно пирожное? С блюдечком?

- Спасибо. Возможно. Я подумаю.

- (в сторону) Пирожное, пожалуйста. Какое-нибудь.

- Спасибо.

- Давайте не будем терять время и сразу приступим к делу.

- Конечно. Давайте.

- Я ненавижу общественный транспорт. Не могу там находиться. Суета, шум, грязь. Я брезгаю. И я ненавижу всех этих людей. Их слишком много, и все лезут, толкаются… как тараканы.

- Тяжело вам.

- Да. Особенно в метро. Мало того, что давка, вдобавок надо спускаться под землю, а поезда ездят по туннелям. Мне жутко. Покрываюсь потом, кружится голова, тошнит. Отвратительное состояние. Боюсь потерять сознание.

- Может, не ездить на метро?

- Да, раньше я так и делал. Но теперь везде пробки. А бывает, что важные встречи в разных концах города, и проще добраться на метро. Но я не могу заставить себя туда зайти. Не был в метро несколько лет.

- Понятно.

- Вы сталкивались с такими проблемами?

- Ещё бы. Сплошь да рядом.

- И что делать?

- Может, тренироваться? По чуть-чуть. Сначала просто дойти до метро, погулять вокруг. Потом зайти внутрь, постоять в вестибюле. В следующий раз спуститься - и опять выйти. Важна постепенность. И лучше, чтобы вы были не один. А с кем-то, кто будет вас морально поддерживать.

- Звучит омерзительно.

- Да ладно. Хотите - пойдемте сходим, потренируемся. Пока вам несут вашу рыбу.

- Прямо сейчас?

- Почему нет? Метро рядом.

- Ну пойдемте, я предупрежу официанта.

- А что вас там больше всего пугает? Давайте я вас за руку возьму. Чтобы вы чувствовали мою моральную поддержку.

- Я же сказал. Люди. Я их боюсь. Они злобно выглядят, скверно пахнут, суетятся, толкаются. Я боюсь, они будут прижиматься ко мне в час пик, и меня просто вырвет.

- Вы такой чувствительный.

- Да, и моя мама так говорит.

- А меня вы боитесь?

- Вас? Не очень. У вас дружелюбный вид, от вас приятно пахнет. И вы пока ко мне не прижимались. Правда, вы взяли меня за руку, но это не страшно. Я её потом помою.

- Вы шутите?

- Нет. Я что-то не так сказал?

- А если я к вам прижмусь, вы испугаетесь?

- Давайте не будем рисковать. Я не возражаю против экспериментов, но давайте сначала привыкнем друг к другу. Мне нужно время, чтобы к вам привыкнуть.

- Вам сложно сходиться с людьми?

- Я с ними вообще не схожусь.

- Но вы ходите на встречи.

- Все мы ходим на встречи. Даже моя мама встречается с бывшими коллегами.

- Ну, я, например, не хожу ни на какие встречи.

- Абсурдное заявление. В данный момент вы, например, встречаетесь со мной.

- В самом деле. Но это редкость.

- Почему мы говорим о вас? Разве мы не должны обсудить мою проблему с метро?

- Да, конечно. Ваша проблема с метро - это важно.

- Мы приблизились - и вы видите, меня уже начинает колотить.

- Нет, я не вижу.

- Вы не видите, как меня колотит? Я похолодел - вы не замечаете?

- Нет.


- Капли пота выступили на лбу!

- Где?


- У меня темнит в глазах.

- А по-моему, вы держитесь молодцом. Может, мы даже зайдем?

- Нет, это слишком. Давайте обойдём его пару раз. Для начала будет достаточно.

- По-прежнему колотит?

- Чуть меньше.

- А мою моральную поддержку вы чувствуете?

- Нет. Было бы здорово, если бы вы всё же отпустили мою руку. После того, как вы чуть не прижались ко мне, я немного нервничаю.

- Боитесь, что я брошусь на вас с объятьями?

- Надеюсь, что не броситесь. Я к этому не готов.

- Бедняжка. Знаете, мне сразу захотелось броситься на вас с объятьями.

- Куда вы меня тащите?!

- В метро.

- Отпустите меня! Это слишком! Я не могу!

- Ещё чуть-чуть!

- Нет!!

- Ой!


- Нельзя же так!

- Простите. Я увлеклась. Давайте вернемся к рыбе.

- Вы не должны были так поступать со мной. Этот ужасный шум! Он становился всё ближе. Ещё чуть-чуть - и он поглотил бы меня навсегда.

- Но миллионы людей ездят в метро каждый день. И остаются живы.

- В чём смысл вашего высказывания? Да, я другой.

- Чем вы другой?

- Я чувствительный. И мне не нравятся ваши интонации. Сначала вы обращались со мной гораздо деликатнее.

- До того, как вы пнули меня ботинком.

- Это была самозащита.

- Но было бы неплохо, если бы вы всё же извинились.

- Я не буду извиняться. Я предупредил вас о своём страхе. А вы потащили меня туда насильно.

- Но не драться же! Я вас в два раза меньше.

- Я пнул вас не больно.

- Нет, мне было больно.

- Слушайте, что происходит? Почему рыбы до сих пор нет? А, вот её несут. И ваше пирожное. На блюдечке.

- Мне расхотелось. Я, пожалуй, пойду. Приятного аппетита.

- Куда вы пойдете?

- Погуляю.

- Разве мы закончили?

- Вполне.

- Ну хорошо. Постойте. Сеанс был неудачным, но я заплачу.

- Что это?

- Деньги.

- Какие деньги?

- За сеанс.

- За какой сеанс?

- Вы Ольга?

- Я Ольга.

- Психотерапевт?

- Нет.


- Подождите. Сядьте. Как это - нет?

- Вот так.

- То есть, вы просто какая-то случайная девушка? А я делился с вами своими страхами и думал, что вы специалист? Блин. Вы что, сразу не могли сказать?

- Но вы не спрашивали.

- Блин. И вам не показалось, что я веду себя странно?

- Да нет. Многие мои знакомые так себя ведут.

- Вы бы получше выбирали себе знакомых, девушка.

- А это уж точно не ваше дело.

- Да я кучу времени потерял тут с вами!

- Знаете, дайте-ка мне деньги.

- Какие деньги?

- Вот эти. Психические.

- С какой стати я вам должен их отдать?

- Я с вами как с человеком! А вы псих. Ну и дайте мне тогда мои деньги. За моральный ущерб.

- Это у меня моральный ущерб! Доверился первой встречной. Вы меня чуть до инфаркта не довели.

- Но не довела же. И в метро вы таки зашли.

- Да вы шарлатанка! А деньги я готов платить только профессионалу.

- А если я всё же психотерапевт?

- Ну… да или нет?

- А бывают такие экстремальные методы психотерапии?

- Это вы у меня спрашиваете? Всё, закроем тему. Вы свободны.

- Отдайте мне мои деньги.

- Хорошо, берите деньги и идите. Я хочу наконец поесть.

(Девушка садится на стул напротив. Сначала просто сидит и смотрит на мужчину, потом слёзы начинают течь из её глаз и капать в блюдечко с пирожным, слёз всё больше и больше.)

- О боже. Что с вами?

- Вы меня обидели.

- О боже. Простите, я не хотел. Простите, если я был резок. Я обычно так себя не веду, а тут что-то… сорвался.

- Понятно.

- У меня сейчас такой сложный период… страх перед метро - это только повод, я собирался говорить со специалистом совсем о другом.

- На самом деле вы не боитесь метро?

- Боюсь. Но с этим можно жить, это ерунда. Не плачьте. Выкиньте меня из головы как страшный сон. Попались под руку чужому мужику, и он пнул вас ботинком. Бывает. Не стоит ваших слёз.

- Как красиво вы говорите. Прям поэзия.

- Ну, не надо иронизировать. Я искренен.

- Не сомневаюсь.

- Я псих, но я не злой. Совсем не злой.

- Да что вы оправдываетесь.

- Я не оправдываюсь! Я объясняю.

- А о чём вы собирались говорить с вашим психиатром?

- С психотерапевтом. Мне не хотелось бы вам о себе рассказывать.

- Почему?

- А почему я должен отвечать? Я не чувствую себя с вами в безопасности. Я не знаю, кто вы, и я не плачу вам за разговоры деньги.

- Всё бесплатное - плохое?

- Зачем обобщать. Но деньги позволяют устанавливать границы. Для меня это важно.

- Вам важно знать, что вы всё можете купить за деньги?

- Девушка. Ольга. Давайте как-то… разберёмся. Вы в самом деле оказались здесь случайно? Или это подстроила моя мама? Если да, то зачем?

- А как зовут вашу маму?

- Мою маму зовут Елена Яковлевна.

- Она очень о вас заботится?

- Да. Очень.

- Боится, что вы останетесь холостяком и совсем пропадёте?

- Наверное. Занятно, если окажется, что вы - моя предполагаемая партия. Вы совсем не похожи на девушку, которая может нравиться моей маме.

- Не тот рост, не тот вес?

- Уж слишком вы боевая. Хотя вас легко представить профессорской дочкой. Папа профессор, мама любит театр, дети учатся в языковой школе. Мальчик и девочка. Мальчик старший, ответственный. Девочка младшая, балованная. Образцовая семья.

- Нет, я не из образцовой.

- Жаль. Угодить мамочке - что может быть прекраснее.

- Давайте считать, что её здесь нет.

- Кого?

- Вашей мамы. Понятно, что она всегда с вами, но давайте сделаем вид, что именно сейчас она пошла гулять с собакой.



- У мамы нет собаки. Она не любит собак. От них грязь и обязательства.

- А вы любите собак?

- Я не знаю. Грязь, обязательства.

- А если бы вы выбирали собаку, то какую бы выбрали?

- Большую. Овчарку, например.

- Чувствуете себя беззащитным, нуждаетесь в сильном партнере?

- Слушайте… Вы точно не психотерапевт?

- Не знаю. У меня много дипломов - может, и такой есть.

- Где же они, ваши дипломы?

- В сарае, на чердаке. Если не сгорели во время последнего наводнения. Вы помните, какой был страшный гром? И молния, молния разила во все ветхие постройки. И мой сарай…

- (в сторону) Счёт, пожалуйста.

- Он вспыхнул, как свеча.

- Понятно. Вспыхнул. А что вы тут делаете? Почему вы не на работе? Разгар трудового дня! Девушки вашего типа в это время вертятся, как белки в колесе.

- Какого это - моего типа?

- Ну, кем вы там работаете? Секретарша? Менеджер? Бухгалтер? Продавец в модном бутике?

- Старший помощник младшего дворника.

- А может, вы замужем? И что же муж, не возражает против ваших одиноких прогулок? Или он не в курсе?

- Не в курсе.

- Прекрасно. Моя мама говорит, что стоит завести себе девушку, как она выпьет из тебя все соки и выкинет на свалку.

- Она поступила так с вашим папой?

- Нельзя без хамства?

- А вам?


- Всем, что у меня есть, я обязан своей маме. Вы не представляете, сколько она для меня сделала. Редкая мать так заботится о своём ребёнке.

- Мне кажется, я это где-то читала.

- Наверняка это была хорошая книга.

- Наверняка.

- Так что вы здесь делаете?

- Я… увидела вас по телевизору и влюбилась в вас с первого взгляда. Долгие годы я мечтала о вас. Из газет я узнала о вас всё, что только было можно. Я случайно столкнулась с вашей мамой в модном бутике, вкралась к ней в доверие, и она помогла мне устроить эту встречу.

- Какой бред.

- Да? А по-моему, ужасно убедительно.

- Моя мама не ходит в модные бутики.

- Ну, мы могли встретиться где-нибудь ещё. В Консерватории. Она ходит в Консерваторию?

- Случается.

- Вот! Значит, мы встретились там. Я подбежала к ней, бросилась перед ней на колени и молила дать мне шанс. Ибо только в вас моё счастье.

- И что сказала мама?

- Она была тронута. Она сказала: "Голубушка! И я была такой до того, как любимый мужчина разбил мне сердце. Пришлось выпить из него все соки и выкинуть его на помойку. И никакого тебе счастья".

- Зачем вы всё это сочиняете?

- Не знаю. Просто так. Пытаюсь с вами общаться.

- А зачем вам со мной общаться? Вам не кажется, что вы теряете время?

- Нет. По-моему, вы симпатичный.

- Вот это новость. Спасибо, приятно слышать.

- Нет, правда. Вы мне сразу понравились. А то я не пошла бы с вами к метро.

- Чем же я вас покорил?

- Ну… формой бровей.

- Надо же. Мама была бы польщена. У неё такие же брови.

- Вы живёте с мамой и во всём её слушаетесь?

- Нет. Прекратите на меня наскакивать.

- А вам хотелось бы, чтобы окружающие дрожали перед вами?

- Вас всё время тянет на дешёвый психоанализ, вы не замечаете?

- Думаете, психоанализ должен быть дорогим и доступным не каждому?

- О боже. Если бы вы были психотерапевтом, я бы лишил вас лицензии. К психотерапевту ходишь, чтобы он сделал тебе приятно. А вы делаете мне неприятно.

- Вам так плохо со мной?

- Ну… в общем, да. Хотя в этом что-то есть. Мы уже долго с вами разговариваем. Обычно я не умею разговаривать с женщинами. И мне нравится ваш запах.

- Спасибо.

- Это правда, что я вам симпатичен?

- Почти. Вы любите свою маму. Это так трогательно.

- Разве вас это не напрягает?

- Сначала напрягало, но в этом что-то есть. Определённо.

- Если вы не против… я бы, пожалуй, пригласил вас куда-нибудь. Когда-нибудь. Вы не напишете мне свой телефон, вот здесь?

- Давайте.

- Ну ладно. Надо бежать. Я всюду опаздываю. Я позвоню вам… когда-нибудь… скоро.

- Мне кажется, я не понравлюсь вашей маме.

- Да, это проблема. Главное, не дарите ей собаку. Она не выносит собак. Вы успеете всё испортить потом, но сначала постарайтесь вести себя прилично. И юбка должна быть длиннее.

- Хорошо, я учту.

- Ну, до встречи. Приятно было… что там полагается говорить. Считайте, я всё это сказал.

- Подождите! А как вас… зовут?





II

Верховная Жрица

Основное значение Второго Аркана - высшая мудрость, тайное знание. Тайное, понятно, не потому что великий секрет, а потому что невыразимое. Добро пожаловать в белое безмолвие невербальных комуникаций. Все "непостижимое и неопределенное", область, описывая которую, люди вынуждены пользоваться невнятными терминами "интуиция", "подсознание" и т.п. В некоторых (очень редких, понятно) случаях эта карта действительно обещает посвящение в тайные мистерии. Но следует иметь на вооружении и более приземленные интерпретации.
Описывая личность, Второй Аркан символизирует одновременно и монашескую невинность, и материнство, вернее, внутреннюю настойчивую готовность к материнству-отцовству; реализуется она, или нет на практике - дело десятое. В любом случае, возня с собственными детьми и работа с чужими - лучшее, что могут делать такие люди. Дети им доверяют, често больше, чем собственным родителям.
Еще вот что важно. Второй Аркан предлагает жить как живется, нестись в потоке жизни, как ребенок с холма бежит, не заботясь, что упасть можно. Это только кажется, что ничего особенного, на самом деле мало кто так умеет. Особенно с возрастом.
Одна из важнейших проблем, на которые указывает Жрица - усталость от жизни (вернее, от собственного неприятия обыденной жизни).

Еще надо помнить, что в некоторых старых колодах Второй Аркан назывался Папесса, в честь скандально известной истории с папой Иоанном, который оказался мало что переодетой девицей, так еще и беременной. В связи с этим следует иметь в виду, что при гадании Жрица может говорить и о проблемах такого рода - начиная с нежелательной беременности (самая простая интерпретация). И - куда более сложный случай - ситуация, когда твоя истинная природа проявляется и лишает тебя насиженного места в социуме.



Некод Зингер

Катенька

В те годы, когда молодые литераторы, прозванные кем-то по-русски «шлионской стаей», старательно переводили на святой язык произведения великой русской литературы, сражаясь не на жизнь, а на смерть как с первым, так и со второй, не желавшими поддаваться, уступать и терять собственные свои физиономии, весьма мало подходившие для навязываемых им гримас, параллельно этим титаническим усилиям коллег, Зинаида Берловна Штыбель, еще от самого Менахема Усишкина принявшая имя Зилпа Бат Дов, с тихим упорством, не уступавшим их бодрому энтузиазму, осуществляла никем не поощрявшийся проект иного свойства. Неустанная работа над ним велась в тесной комнатушке, сырой и темной даже в самый разгар летнего иерусалимского зноя, в полуподвальном этаже дома, выстроенного в середине тридцатых годов напротив художественно-промышленной академии «Бецалель» в одноименной улице. Внутренний двор этого дома, так толком и не убранный после стройки, в короткое время был превращен в помойку, здравствующую и поныне, две трети века спустя, с неглубокой, но обширной лужей посередине, не просыхающей даже в годы тяжелой засухи. Там, сидя за громоздким письменным столом в половину комнаты у единственного окошка, выходившего на вовсе уже излишний в этом дворе мусорный бак, Зинаида Берловна переписывала русскую классику в еврейскую.

Иврит Зилпа Бат Дов изучала долго, еще с киевских своих лет, но свободы владения этим языком так и не достигла, что, впрочем, никак не мешало осуществлению ее грандиозного замысла. Она писала по-русски. Современный иврит, по ее мнению, развивался и видоизменялся слишком быстро, и те, кто после ее ухода возьмутся за перевод этой литературы, найдут более подходящие для такой задачи средства, чем Абрам Шлионский, будто дантист бормашиной, терзающий библейскую речь в своем «Онегине».

По свидетельству современников, из которых, однако, мало кто удосужился прочесть более нескольких написанных Зинаидой Берловной страниц, среди законченных ею произведений были еврейский «Нос», еврейские «Бедные люди», «Хася», а целый ряд книг претерпевал вместе с метаморфозами текстов и естественную перемену с детства знакомых всем названий. Так «Капитанская дочка» неизбежно становилась «Дочкой казенного раввина», а «Дворянское гнездо» преображалось в «Хасидское». Этот обширнейший труд, которому писательница отдала всю свою жизнь, не встретил понимания и поддержки ни в одной из ответственных за «идеологический фронт» организаций. В литературных кругах ее почитали «тронутой» графоманкой. Весь ее архив безвозвратно погиб гораздо раньше, чем в Израиле впервые услышали слово «концепт» и первые робкие волны постмодернизма докатились до истерзанного войнами Иерусалима.

Похоже, тетрадка, содержащая два отрывка рукописи, которую передал мне старый иерусалимский художник Давид Шмайя (Гиммельфельд), - единственное, чем мы сегодня распологаем. Несколько лет назад он снял под мастерскую квартиру во втором этаже того самого дома, а заодно и полуподвальную комнату под склад (между этими двумя помещениями расподагается парикмахерская бухарца Дани, мечтающего научиться рисовать), и среди рухляди, которую рабочие перед ремонтом по традиции вынесли прямо на двор, обнаружил эту тетрадь с русскими записями и вложенной между страницами «Катенькой» - сторублевой купюрой с портретом Екатерины Великой. Он сразу же вспомнил про «русскую писательницу», которую он, вместе с другими учащимися «Бецалеля», видел в юности чуть ли не ежедневно и называл «Царина-Катарина» за величественный, даже несколько заносчивый при малом росте и убогом платье вид.

Эта «Катенька» образца 1898 года, впервые в жизни увиденная мною в 1998, причем именно в Иерусалиме, там, где этого менее всего можно было ожидать, пробудила во мне ностальгию совершенно особого свойства. Ведь автором гравюры был тесть (во втором браке) моего деда, Михаила Евсеевича Зингера, академик Виктор Бобров, о котором, если не считать его ярого антисемитизма и ненависти к декадентам, я практически ничего не знал, и которого вывел в своем романе «Билеты в кассе» под именем Алексея Багрова.

Образ Екатерины, судя по всему, был очень дорог Зилпе Бат Дов. По свидетельству ныне покойного доктора Цейтлина в «Дочке казенного раввина» императрица занимала значительно более важное место, чем в пушкинской повести, причем ей приписывалась симпатия к еврейству, скорее всего не основанная на исторических фактах. То же самое было верно и для «Ночи пасхального сейдера», написанной в конце сороковых.

То, что передо мною фрагменты именно этой повести, я понял, едва взглянув на рукопись, чье начало было явно вырвано из тетради, так же, как несколько страниц из середины и конца. Главная же встреча ждала меня уже во втором абзаце - и по сравнению с ней свидание с Бобровым, так поразившее меня сначала, совершнно померкло. Заменив гоголевских запорожцев на ранних хасидов, Зинаида Берловна свела меня с моим почти мифическим предком - странствующим цадиком Шаей Жуховицким, за что я охотно прощаю ей такую историческую вольность, как перенесение из павловской эпохи в екатериненскую «Мнения об устройстве быта евреев» сенатора Державина. Что же до «широкого читателя», то его я решился побеспокоить приведенным ниже текстом лишь по причине, давно уже меня занимающей: тот странный город, в котором и я сам живу уже почти два десятилетия, слишком многое проглатывает без остатка, не сохраняя следов век за веком сменяющих друг друга своих жителей, едва успевающих промелькнуть искаженным видением в его кривом зеркале.

Вот текст рукописи в том виде, в котором он попал ко мне:
«А, Акива, ты тут! здравствуй! - сказала красавица Шошана с той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Акиву с ума. - Достал ты мне харойсес1, который кушает царица? достань харойсес, пойду с тобой под хупу!» И засмеявшись, убежала.

Как вкопанный стоял кузнец. Отец наш на небесах, отчего она прекраснее праматери нашей Рахили? Ее взгляд, и речи, и всё, ну вот так и жжет, так и жжет... Нет сил помыслить ни о чем ином, хоть Пейсах настает, и следует обратить мысли свои к освобождению из рабства египетского! Кто вразумит меня? Разве уж броситься в ноги к Шае-чудлтворцу? Кто знает, с какой силой он водится... Да только иначе ведь один мне путь - в пролубь, да и лишиться доли в мире грядущем!

«Куда, Акива?» - закричали ешиботники, увидя бегущено кузнеца. «Прощайте, братья! если Господу будет угодно... ах, горе, горе мне! не петь нам уже вместе «Эход ми йодейа»!2 просите реб Калмана помолиться о моей душе. Не успел я в греховности своей закончить корону для нового его свитка Тойры. Всё добро мое на цдоку!3 Прощайте!»

И тут снова принялся кузнец бежать.

«Он повредился!» говорили ешиботники. «Ситро ахро4 овладела его сердцем. Дибук вселился в него.»

Жуховицкий Шая, гостивший тогда в Диканьке, провел годы в Межериче у Маггида, а прогнал ли тот его, или он сам ушел, этого никто не знал. Бродил он по всей Черте Оседлости от Варши и до Одессы, а впереди него летела присказка «де Шая ходить, там жито родить». Хоть был он подлинный илуй5 в учении, раввины его сторонились, а прошлой осенью в Бердичеве его даже отлучили. Но не прошло и дня после его прибытия в местечко, а уж все знали, что если кто занемог не в шутку, то надо звать за Шаей, и тому стоило прошептать несколько слов, и недуг как будто рукой снимало.

Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Шаю, сидевшего на полу по-турецки перед колодою, на которой покоилась какая-то ветхая книга размером в полторы виленских Геморры6. Шая тихо напевал себе под нос какой-то вовсе не знакомый кузнецу нигун7, а когда он слегка покачивал головою, страница книги сама собой переворачивалась. Он так, верно, крепко был занят книгою, что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, долго стоявшего чуть не на цыпочках, затаив дыхание.

«Мир вам, ребе!» - сказал наконец Акива.

Тот, не отрывая взгляда от книги, начертал в воздухе какой-то замысловатый знак.

«Вы, говорят... - сказал, собираясь с духом, кузнец, - сведущи в тайном учении и умеете, не во гнев будь сказано, даже творить чудеса...»

Проговорив эти слова, Акива испугался, подумав, что выразился излишне прямо, и ожидал уже недоброго. Но Шая продолжал, не глядя на него, листать книгу.

Ободренный кузнец решился продолжать: «Пропадать приходится мне, грешному! ничто уж не помогает! а могли бы вы, ребе, сотворить чудо, чтобы спасти душу, приговоренную к истреблению?»

«Знакома тебе история про коня Альбарака, описанная сынами Ишмаэля в «Алькоране»? - ответил ему Шая вопросом на вопрос, не отрываясь от книги.

Тут Акива, собравшийся уже было ответить, что, Боже сохрани, не читал он отродясь никаких книг, кроме святой Тойры, да и то в комментариях был не силен, заметил к ужасу своему, что Шая разинул рот, и в это время одна страница сама собою оторвалась от книги, завертелась в воздухе, скаталась в шарик величиною с тейгеле8, и этот шарик подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Шая съел его и снова разинул рот, и еще одна страница таким же порядком отправилась снова.

«Господь да смилостивится над нами! - подумал набожный кузнец. - Сегодня ведь канун Пейсах, нельзя есть ни мацы, ни квасного, а он ест тейглах, да еще неизвестно из какой книги слепленные! Не пошел ли он по стопам отступника Шабсая Цви, да сотрется имя его?»

«Знакомы ли тебе правила игры в шашки?» - спросил его тут Шая, впервые обратив на него взгляд своих пронзительных очей.

«Никогда, ребе, не про нас будь сказано, не играл я ни в какие игры, кроме дрейдла9 на Хануку», - ответил кузнец, потупясь.

«Каждая пешка ходит только вперед и только на один шаг, - продолжал Шая. - Но если станет дамкою, то может ходить куда и как угодно.»

Мороз продрал кузнеца по коже.

«Нет невозможного для того, кого возлюбил Предвечный, - тихо сказал Шая из Жуховиц. - И сало станет ему кошер, если Господу будет угодно. Вот я дам тебе скакуна столь скорого, что сегодня же будешь справлять первый сейдер в Ерушалаиме, а на второй снова перенесешься в Диканьку так скоро, что не нарушишь закон эйрува10».

«Воистину велики и неисповедимы пути Всевышнего, - осмелев, сказал Акива. - А нельзя ли мне прежде попасть без подорожной в Петербург, ко двору императрицы?»

Однако ж...



/ Тут из тетради вырваны несколько страниц /
… вошел человек виду значительного, в шитом золотом мундире, с умным, но несколько усталым взором серых глаз и высоким лбом. Волоса его собраны были на затылке в косицу. Хосиды отвесили все ему поклон в ноги.

«Все ли вы здесь?» - спросил он властно.

«Таки все, вашество».

«Это что же за пуриц11? Неужели царь?» - спросил кузнец одного из хосидов.

«Куда тебе царь! это сам Гавриэл Державин, сойфер ихний», - отвечал тот.

В другой комнате послышались голоса, и кузнец не знал, куда деть свои глаза от множества вошедших дам в атласных платьях с длинными хвостами и такими вырезами впереди, что богобоязненному человеку и смотреть не пристало. А дорогóй материи пошло на них столько, сколько сам Фройме-портной, которому случалось шить и для панства, во всю свою жизнь, верно, не видывал.

Хосиды, а с ними и кузнец, низко опустили головы, сняв свои меховые штраймлы12, под коими обнаружились у них черные бархатные ермолки. Некоторые из придворных захихикали, засуетились, стали стаскивать с хосидов и эти ермолки, тянуть их за пейсики.

«Оставьте их!» - прозвучал повелительный и вместе приятный голос.

Тут осмелился кузнец поднять голову и увидел стоявшую перед собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с голубыми глазами и вместе с тем величественную улыбающимся видом, который так умел покорять себе всё и мог только принадлежать одной царствующей особе.

«Гаврила Романыч обещал меня познакомить сегодня с моим народом, которого я до сих пор еще не видала» говорила дама с голубыми глазами, рассматривая с любопытством хосидов: «Хорошо ли вас здесь содержат?»

«Таки данке вам, тайере маме! Даваючь нам в кошере провиянт, хоча на Пейсах хобен вир нихц как кроме мацо, что взяли с дома... но грейх жалить, бээзрас А-Шейм, не умираем»

Державин хмурился, видно, хосид говорил совсем не то, что надо.

«Помилуйте, тайере маме! чем виноват народ Божий? или соглашали ми с туркен? с полен? или изменяли вам? за цо же ж немилосчь? за цо казенных рабоним ставичь нам хцят, за цо цадиким в острог и хасидим гначь, последней парносе лишачь?» - отвечал тот самый хосид, который разговаривал с кузнецом, и кузнец удивился, что тот, зная так хорошо русское наречие, говорит с царицей, как будто нарочно, самым ломанным языком. «Ох, хитры! - подумал он сам себе. - Верно недаром он это делает».

«Чего же хотите вы?» заботливо спросила Екатерина.

Хосиды значительно взглянули друг на друга.

«Теперь пора! Царица спрашивает, чего хотите!» сказал сам себе кузнец и вдруг повалился на землю.

«Ваше царское величество, не прикажите казнить, прикажите миловать. Что вы, не во гнев будь сказано вашей царской милости, будете сегодня на сладкое кушать? Боже, творящий милость праведным, что если бы невеста моя покушала царского десерта! А я, ваше императорское превосходительство, имею возможность в сей же вечер передать от вас в Ерушалаим любимому паше турецкого султана депешу, какую пожелать изволите».

Государыня засмеялась. Хосиды начали толкать под руку кузнеца, думая, не с ума ли он сошел.

«Встань! - сказала ласково государыня. - Тебе нынче, видно, звезды вспомогают. У нас гостит кондитер Жозеф, которого прислал мне из Парижа король французский. Если ты хочешь угостить свою невесту его крем-бруле, то это не трудно сделать. Да и вам, любезные не во вред: готовлено по-еврейски. Принесите ему сей же час в золотом сотейнике! Право, мне очень нравится это простодушие! Вот вам, Гаврила Романыч, живописное добавление ко мнению вашему. О таких сюжетах вам, видно, Зорич не сказывал.»

Тут обратилась она снова к Акиве: «Премного наслышана я о вашем иудейском взаимном сообшении. Но чтобы в сей же вечер в Иерусалим?»

Тут уже принесли кузнецу и крем-бруле в золотом сосуде с крышкою. Дух от него шел такой великатный, что Акива не мог смолчать.

«Ваше царское величество, при такой тонкой пропорции, что кушанья вашего благородия содержат, какие же тонкие помышления и высокие чувствия должны они, с Божьей помощью, вам навевать».

«Послушай, однако, любезный, - улыбнулась государыня. - Никакой депеши мне ни к паше, ни к султану посылать нет надобности. Пусть к ним запорожцы пишут. Но слышала я про обычай ваш, будто бы приняиый в Святом Граде, эпистолы к самому Богу-Отцу между камней от Храма вашего, разрушенного Титусом-кесарем, складывать. Так ли это?»

«Истинная правда, ваша светлость, Царю Небесному, благословенно имя Его, в собственные руки.»

«Что ж, передашь от меня эпистолу ко Всевышнему?»

«В сей же вечер будет исполнено, ваше императорское величество», - ответил кузнец, низко кланяясь.

«Вольно же некоторым славить меня вольтерьянкою, - со смехом заметила царица. - Подайте мой письменный прибор!»

Увидел Акива, что хосиды недовольны им, да только ничто уже не могло омрачить его радости. Из собственных царских рук получил он послание на тонкой бумаге, свернутой в трубочку, и когда государыня, вновь обратившись к хосидам, начала расспрашивать, как у них живут в западных губерниях, какие обычаи водятся, отошедши назад, потянул в кармане за уздечку и сказал тихо: «Именем Господа, выноси меня отсюда скорей!»

Еще до захода солнца Альбарак опустил кузнеца Акиву на площадь перед Западною Стеной в Ерушалаиме, и...
/ Здесь рукопись обрывается /

Словарь некоторых еврейских слов и выражений


1 Харойсес - смесь тертых яблок, вина, меда и орехов, употребляемая на Песах.

  1. «Эход ми йодейа» - традиционная песня, исполняемая на пасхальном седере.

  2. Цдока – милостыня

  3. Ситро ахро - нечистая сила

  4. Илуй – умник

  5. Виленская Геморра - Талмуд виленского издания

  6. Нигун – напев

  7. Тейгеле - медовый шарик из теста

  8. Дрейдл – волчок

  9. Эйрув - закон, запрещающий перемещение в субботу и праздники

  10. Пуриц – богач

  11. Штраймл - головной убор



III

Императрица

Императрица - хозяйка жизни, ее жизненная энергия неисчерпаема, материальный мир подчиняется ей беспрекословно.

При гадании в благоприятном окружении обещает покатать ваш сыр в масле - в руках Императрицы словно бы невидимый рог изобилия, что-что, а нужда при таком раскладе не грозит. В неблагоприятном указывает на чрезмерный материализм, типа: "отстаньте со своим богом, у меня тут тесто подошло".

Так или иначе, но властная витальная жизнерадостность - ее самая сильная сторона.
Мужчины, чью личность описывает Императрица, нередко преуспевают в творческих профессиях; женщины, собственно, тоже - если захотят. Им, впрочем, часто кажется, что не царское это дело - искусством баловаться. Зато если уж возьмутся, будут диктовать моду и воспитывать вкус своему поколению.
В определенном положении при гадании Императрица показывает следующие проблемы:

- Распространенное бабское "уж замуж невтерпеж" - и в самых драматических, и в карикатурных формах.

- Ощущение собственной нелепости, неловкости (далеко не всегда ошибочное).

- Чрезмерная, утомительная для окружающих властность.

- Обидчивость, ревность, капризы.


Роджер Дж. Роджер
Потому что я так хочу
Лунный свет дробится на воде и пляшет в глазах болотными огнями. За шумом реки не слышно шагов.

- Такие ночи созданы для вина и любви, Геф! - Александр даже не обернулся. - Я слышал, местные девушки искусны в этом ремесле. Куда искуснее, чем наши.

- А юноши? - спокойно поинтересовался Гефестион, ничуть не смутившись тем, что его попытка подкрасться провалилась.

Царь хмыкнул.

- Завтра мы перейдём реку вон там, - показал он. - Что скажешь?

- Скажу, что македонцы не пойдут через Гифасис, - на секунду замявшись с ответом, отозвался Гефестион. - Кен говорит, что они не хотят продолжать поход. Войско на грани бунта.

- Они пойдут, - спокойно ответил Александр и сунул в рот сорванную травинку.

- Почему?

- Потому что я так хочу.
В воздухе свистнул нож, и огромная коричневая жаба замерла, пригвождённая к влажной земле. Александр обтёр клинок о траву и принялся свежевать добычу. Два часа назад он вышел к сгоревшей бензоколонке. От магазинчика при ней остались лишь стены; он нашёл три банки каких-то консервов, однако их вздутые бока однозначно указывали на то, что ужин сегодня придётся искать где-нибудь ещё. Что ж, свежее мясо - это даже лучше. Александр быстро потрошил тушку, размышляя по ходу, стоило ли взять грузовик, что ржавел в поле неподалёку от бензоколонки. С одной стороны, на колёсах передвигаться быстрее, с другой же... Он на секунду оторвался от жабы и посмотрел на небо. Ага, кружит. Может быть, орёл. А может, и гарпия, кто их разберёт. Так что с другой стороны, ну его к чертям, этот грузовик.
- Сикандар, - опустился на колени Махападма Нанда, властелин Махаджанапад. (Бывший властелин, поправил себя Александр.) - Сикандар, мы признаём поражение. Ты победил.

Александр в задумчивости потёр свежий шрам на щеке. Сколько раз он слышал эти слова, и всякий раз сердце пропускало удар, а потом - потом мгновенный жар, и кровь начинает бежать по венам быстрее. Только ради этих слов и стоило затевать войну. Ради того лишь, чтобы хоть немного, на самом кончике языка, почувствовать настоящий, горький как соль и терпкий как неразбавленное вино вкус жизни. Но сегодня что-то было не так.

- Нанда, - не отрывая взгляд от заснеженных вершин на горизонте, тихо спросил Александр. - Скажи, что там? За твоим царством?

- Там? - удивился бывший властелин, - Там нет ничего, Сикандар. Там край земли.

Край земли. Александр взвесил эти слова и нашёл их тяжёлыми. Неподъёмно тяжёлыми. Край земли. Конец.

“Значит, вот что такое безнадёжность, - подумал он. - Ну, это мы ещё посмотрим.”

- Я хочу увидеть этот край земли.

Нанда покорно склонил голову.


Осторожно, стараясь не вызвать предательский оползень, Александр крался по склону горы. Последние метры перед вершиной он полз так медленно, будто в его распоряжении была вся вечность и ещё выходные. Вынув из кармана оптический прицел, он принялся осматривать долину. Раньше к прицелу прилагалась винтовка, но патроны закончились ещё в городе, когда он отбивался от чёрных птиц. Александр посмотрел вниз. В долине, шурша стальной чешуёй, шла саранча. То тут, то там сплошной поток вскипал короткими яростными схватками. Щёлкали челюсти, молотили зазубренные лапы, вспышки лазеров и электрические разряды подсвечивали низкие облака, превращая их в грозовые тучи. Проигравшие пожирались, а победители шли дальше. Александр проследил колонну от горизонта до горизонта - стальной реке не было конца. Он спрятал прицел и осторожно стал спускаться обратно. Не беда. Он пойдёт южнее.
Александр наклонился и зачерпнул рукой воду - вместе с отражением соседнего берега.

- Так странно, Геф, - мягко сказал он, - Знать, что эта вода идёт, идёт и никогда не кончается. Что-то удивительно безнадёжное есть в этом, ты не находишь?

- Эскандер, - пожал плечами Гефестион, - А ты никогда не задумывался, что нечто удивительно безнадёжное для врагов есть в твоих неизменных победах? Они идут, идут, идут... И никогда не кончаются.

Сморщившись, как от зубной боли, Александр выплеснул отражение берега на отражение Луны и встал.

- Они закончились, Геф, - сказал он. - Только что закончились. Я проиграл.

- Да?


- Да. Я дошёл до конца мира, мне нечего больше выигрывать и некого побеждать. А это значит, я проиграл.

- Мне казалось, - с сомнением поджал губы Гефестион, - что Аристотель не принадлежал к школе софистов.

Александр криво усмехнулся и побрёл вдоль берега. Гефестион двинулся за ним так, чтобы прикрывать фигуру царя со стороны дворца.

- Нет, Геф, я серьёзно, - размышлял на ходу Александр. - Весь Восток мой. Египет тоже. Север... Я дошёл до конца населённых границ, дальше только мёртвый лёд.

- А я слышал, - рассеянно отозвался Гефестион, - что там дальше лежит страна Гипербореев, людей с пёсьими головами.

- Геф, я тебя умоляю, - нахмурился Александр. - Я говорю о серьёзных вещах. Индия, неприступная Индия - тоже теперь моя. Что же мне делать дальше, Геф? Чего желать, за что бороться?

- Вернуться в Вавилон, - посерьёзнев, ответил Гефестион. - Солдаты недовольны. Они скучают по дому и семьям.

- Домой, - вздохнул Александр и остановился. - Домой. Мы обязательно пойдём домой... Но чуть позже, не сейчас. Я чувствую, что здесь что-то есть, Геф, и я должен понять, что это.


Он спрятал нож и внимательно посмотрел на гостя. Это действительно был койот. Точно такой же, как тот, которого он убил и съел пять дней назад. Впрочем, тот не умел разговаривать.

- Сразу к делу, - предложил койот, жмурясь на костёр. - Предложение, от которого невозможно отказаться. Бьюсь об заклад, тебе уже до чёртиков надоело скитаться по этой мёртвой стране.

- Не такая уж она и мёртвая, - буркнул Александр и потёр свежий шрам на щеке.

- Ты понимаешь, что я имею в виду, - отмахнулся койот. - Так вот. Из чистого альтруизма я готов провести тебя в твой собственный, новый, прямо с иголочки, нормальный мир. Живые люди, работающие магазины, телевизор по вечерам... Всё как было здесь, а если хочешь, и лучше. Ну, что скажешь?

- Не пойдёт.

- Что значит - “не пойдёт”?!

- У меня здесь дела.

- Дела? Это ты про свой безнадёжный поход к якобы ждущей тебя жене? Я тебе предлагаю целый мир, чудак, а ты цепляешься за какую-то химеру. Да я тебе такую жену могу устроить - закачаешься! Ну, идёт?

Александр обстоятельно объяснил койоту, куда тот идёт. Койот внимательно выслушал и оскорбительно засмеялся.

- Тебя всё равно завтра Ю-уги сожрут, - сообщил он. - Ты ведь рекой пойдёшь? Вот там они и сидят, Ю-уги. Вроде твоих позавчерашних шестилапых уродов, только с ядовитыми шипами и крупнокалиберным пулемётом. Давай, соглашайся уже. О тебе же забочусь, дурак.

Александр не менее обстоятельно объяснил, что койоту следует сделать со своей заботой. Это объяснение койот дослушивать не стал и растворился в ночи задолго до того, как оно закончилось.
Несомненно, гость был греком. Пока он, небрежно развалясь, потягивал вино и изучал барельефы дворца (весьма занятные барельефы, надо признать), Александр равнодушно размышлял о том, удастся ли ему одним движением снести нахалу голову. В тот момент, когда раздражение в нём почти победило вечернюю лень, и он приготовился от абстрактных размышлений перейти к конкретным действиям, гость заговорил.

- Для начала, - сказал он, - я пришёл с деловым предложением, от которого невозможно отказаться.

“Длинным выпадом, - решил Александр. - Вон туда, где бьётся жилка.”

- И потом, ты не можешь меня убить, я бог, - торопливо отодвинулся гость.

- А я сын бога, - равнодушно возразил Александр и откинул хитон с плеча.

- Слушай, но ты же не можешь убить самого Гермеса, да ещё до того, как он тебе сообщит, с чем пришёл, - занервничал гость и отодвинулся ещё дальше.

- Это уж мне решать, - так же равнодушно сообщил Александр и аккуратно взялся за рукоять меча. - Кроме того, убийство Гермеса, если ты, конечно, Гермес, вполне может рассматриваться как победа. А мне в последнее время сильно не хватает побед.

- Да погоди ты! - затараторил Гермес, вскидывая руки. - Я ведь затем и пришёл. Я пришёл предложить тебе возглавить самую большую и важную битву, которая когда-либо была. Или будет.

Александр с интересом поднял бровь. Руку с меча, впрочем, не убрал.

- Слушай, - торопливо продолжил Гермес. - Представь себе на секунду, что вероятностную материю стали формировать индивидуумы с сильнейшими эсхатологическими мифологическими представлениями.

Александр снова нахмурился и перехватил меч поудобнее.

- Величайшая битва! - мгновенно исправился Гермес. - Величайшее войско, которое когда-либо видело это небо! Поле битвы - вся Земля! Армагеддон!

- Что? - переспросил Александр.

- Да так, не важно, - отмахнулся Гермес. - Важно лишь то, что во главе этого войска встанешь ты. И это будет величайшая победа в истории. Ну как, по рукам?

- Пойдём, - просто ответил Александр, убирая руку с меча.

- Ну... - замялся Гермес, - Не так быстро. Есть одна небольшая загвоздка.


Мяса в Ю-уги не оказалось совсем. Александр спрятал нож, собрал стрелы и закинул арбалет за спину.

- И зачем тебе всё это? - спросил койот. - Дикая жизнь, безумные хищные твари. Я же тебе предлагаю буквально всё, что пожелает твоя душа, и ничего не требую взамен. Тут совсем недалеко, в соседней реальности. Даже пейзаж не сильно изменится.

- Кстати, а почему именно койот? - рассеянно поинтересовался Александр и попрыгал на месте, проверяя, хорошо ли упакован рюкзак.

- Граница с Мексикой, - пожал плечами койот. - Мифологическая сила местности. Своей-то сколь-нибудь конкретной веры в тебе нет. Только, вон, упрямство ослиное.

Он ловко увернулся от пущенной стрелы и скрылся в кустах. Александр глянул на солнце и зашагал на юг. До ночи он планировал добраться до границы с Техасом.
- Эскандер, - нахмурился Гефестион. - Ты мой царь, но ты и друг мне. Я прошу тебя как друг, ну не будь ты глупцом. Войска на грани бунта. Нужно уже убираться из этой... с этого края света. Чего, ну чего ты здесь ждёшь?!

- Геф, - Александр ходил из угла в угол, кусая губу. - Ты знаешь, что такое шанс всей жизни?

- Знаю, - раздражённо отозвался Гефестион. - Видел его в Граникусе. И в Иссусе видел. И в Гвагамелах тоже. Я слышу о нём перед каждой битвой. Ты всякий раз заводишь эту песню про величайший шанс в твоей жизни, но, Александр, опомнись, какой шанс может быть в этой дыре?!

- В крайнем случае, - мрачно ответил царь, - присоединю к списку побед ещё и убийство бога.


Вдоль пустынной улицы ветер катил фантик от конфеты, неожиданно яркое пятно на фоне серых развалин.

- Ну хорошо, - орал из оконного проёма койот. - Ну доберёшься ты до дома, допустим. Но ведь жены твоей там нет, должен же ты это понимать, идиот! И мир ты не спасёшь!

- Да насрать мне на мир, - задумчиво пробормотал Александр и пошёл конём. Сфинкс ощерился.

- Ну так какого хрена, ты, сын ослицы?!

- Потому что я так хочу, - буркнул Александр и взял ладью. - Шах и мат.

Сфинкс неверяще уставился на доску, потом взвыл и вцепился когтями себе в лицо. Александр усмехнулся и поднял рюкзак.

- За что, ну за что, спрашивается, мне досталась такая дурацкая мифема? - печально поинтересовался койот у ветхих занавесок. - Ведь как всё замечательно вырисовывалось - последний человек на Земле, случайно избранный полководец Апокалипсиса. Я его подменяю на действительно величайшего полководца, баланс сил непоправимо смещён, боги и демоны в смятении. Величайшая проказа в моей карьере, её, так сказать, венец. И тут этот сын ослицы...

Щёлкнула тетива, и стрела по оперение вошла койоту в бок.
- Какой-то идиот, право слово, - пожаловался Гермес и со стоном опустился на ковёр, - Я ему предлагаю фаустовский пакет услуг буквально за красивые глаза, нет времени даже придумать какую-нибудь достойную каверзу или крючкотворство, а он что? Стрелу мне в бок!

- Кто? - раздражённо поинтересовался Александр.

- Да этот... Случайный фактор.

- Какой ещё случайный фактор?!

- Ну, самозванец! Я же тебе рассказывал.

- Так убей его и дело с концом.

- Не могу, - вздохнул Гермес и поморщился от боли. - Убийство не мой профиль.

- Тогда я сам его убью, - дёрнул щекой Александр. - Веди!

- А и верно, - оживился Гермес. - Такой расклад мне как-то и не приходил в голову. Действительно, что может быть мифологичней схватки двух героев? Тем паче что результат заранее известен.
От первого удара Александр чудом увернулся. Псих с огромным мечом, выскочивший на него в тот момент, когда он выкуривал из “Мак-Дональдса” баньши, с оружием обращаться явно умел. Александра спасли только рефлексы и всеядность баньши: дико хохоча, она бросилась на пришельца с не меньшим энтузиазмом, чем на Александра. Он, тем временем, успел выпустить в нападавшего стрелу, которую тот ловко отбил кинжалом, и выхватить нож. Против меча он предпочёл бы что-нибудь более внушительное, но чувствовалось, что времени на поиски достойного оружия нет.
Атаку кавалерии Александра войска самозванца отразили. В этом им, конечно, сильно помогло невесть откуда взявшееся на левом фланге болото, но уж такова военная удача. После этого странные лучники противника изрядно проредили конницу Александра; чтобы предотвратить провал центра, ему пришлось вывести под удар фалангу панцирной пехоты. Теперь он копил силы для стремительного лобового броска, благо войск у самозванца явно было недостаточно.
Две атаки психа Александр кое-как отразил, но в третьей тот на обратном ходу ловко хлестнул ему по руке. Он отступил в “Мак-Дональдс”, псих кинулся следом. На пути к кухне он ещё дважды отбивался от атак незнакомца, а потом ему улыбнулась удача: сразу за дверью, на столе, лежал новёхонький разделочный тесак.
Александр торжествовал. Он выиграл два сражения подряд, а в третьем и вовсе разнёс войска противника в пух и прах. Тот, огрызаясь жалкими контратаками, отступал всё глубже и глубже на собственную территорию, а войска Александра буквально висели на его плечах. Наконец, враг был загнан в осаду в собственной столице, и хотя у него откуда-то взялись резервы, Александр не сомневался в победе. Штурм должен был решить всё.
Этот бой он определённо проигрывал по очкам, слишком уж умелым был противник. Александр попытался успокоить дыхание. Ничего, у него есть козырь в рукаве. Точнее, в сапоге. Он сместился так, чтобы солнце оказалось у него за спиной, и метнул нож. Противник успел уклониться, и Александр, перехватив тесак поудобнее, бросился вперёд. Этот бросок должен был решить всё.
Войска, запрудившие долину, приветствовали появление полководца радостным рёвом. Тот замер на холме и, похоже, внимательно изучал раскинувшуюся перед ним картину.

- А теперь, - надсаживался Локи, - тот, кого мы так давно ждали. Гениальный полководец! Глава войска Последней Надежды! Стратег Армагеддона! Великий! Александр!!!

Локи сделал шаг назад и осторожно пощупал бок. В лучах заходящего солнца был виден только силуэт великого полководца. Помедлив, фигура на холме развернулась и неторопливо направилась прочь. Над долиной повисла изумлённая тишина.

- Эй! Эй!!! - очнувшись наконец, заорал Локи, - Ты куда?! А как же битва?! Кто будет решать судьбу мира?!



- Да насрать мне на мир, - отозвался сверху знакомый голос.

IV

Император

Даже по названию понятно, что это самый "мужской" аркан, со всеми вытекающими последствиями.
Начнем поэтому с личности, которую он описывает. Быть Императором (любого пола), в общем, чрезвычайно приятно, хоть и не всегда просто в житейских обстоятельствах. Четвертый Аркан гарантирует внутреннюю честность, цельность, безукоризненную верность собственным принципам и воистину царственное непонимание "чужих правд". Врать, хитрить, даже просто проявлять такт и дипломатичность - это не для Императора. Он настолько борец, что даже отсутствие твердых принципов (если это его искренняя позиция) будет защищать до последней капли крови. А уж если у него есть какие-то принципы, то вообще - выноси дрова. Пощады никому не будет.

Спорить с Императором бесполезно. Переубедить его невозможно, да и не нужно это никому. Император и должен таким быть: нетерпимым, несгибаемым, упрямым. Патриархом - хотя бы в каком-нибудь из смыслов этого слова. А лучше бы - именно в библейском.

Императору очень желательно быть начальником, командиром, лидером – в любой области. На худой конец, главой большой семьи, но это действительно на худой конец. Императору все же желательна общественная деятельность. В этой позиции он великолепен. Будет править твердой рукой, трудиться, не давая себе поблажки, распределять ресурсы и расточать дары, покровительствовать "своим" и воевать с "чужими".

Ситуация, в которой Император не командует, не опекает, не покровительствует и не борется, недопустима совершенно. Это верный способ загубить свою жизнь. Ничего иного ему опасаться не нужно. Император действительно очень силен и способен "прокормить" (материальной, эмоциональной, духовной, интеллектуальной и всякой другой пищей) почти любое "войско".
Что очень нежелательно для Императора - лично воспитывать собственных детей, особенно сыновей. Может сломать хребет и характер - не со зла, а просто потому, что слишком силен. А вот юношество железной рукой обуздывать - милое дело. Директор школы может получиться тот еще.
Если эта карта выпадает при гадании, она сулит успех (особенно в битвах с чиновниками, бюрократами и прочими цепными псами общества), дееспособных покровителей и все в таком роде. Часто Император обещает новые возможности и новые пространства, которые вам предстоит завоевать и освоить.
Проблемы, о которых может предупреждать Император:

- консерватизм в его худших проявлениях

- авторитарность, желание любой ценой подчинять других (далеко не всегда сочетающееся с возможностью это сделать)

- ярость слабого человека, которого не слушаются

- озверевший внутренний контролер, который не дает расслабиться.


Алексей Шеремет

Хара
Вот он я, во всей красе. Волосы сырые после душа, низ живота портит небольшая вмятинка; будто стамеска ваявшего меня мастера соскользнула ровно в тот момент, когда он собирался изобразить пуп; от этого теневого пупка до настоящего, затверждая путь воображаемой стамески, тянется неровный шрам. Откуда он взялся? Вспомнить непросто, но не из-за того, что воспоминания стёрлись – напротив, воспоминаний оказывается слишком много, больше, чем может уместиться в одной жизни.

II


Гором высящийся анестезиолог воткнул мне в ноздрю пластиковую трубку – так резко, что на глаза навернулись слёзы; «Эй, мужик, полегче!» – возмутился я, но он лишь рассмеялся. «Больно же!» – хотел прибавить я, но не стал: внезапно я успокоился, успокоился абсолютно: остановился, застыл, а громада анестезиолога, и сухонький пожилой хирург, и взволнованные сестрички, и любопытные практиканты – все они продолжали своё движение: вправо, вправо, вправо – вместе со столом, на котором лежит моё тело в застиранном казённом халатике и безмерных бахилах, вместе с осветительной стойкой, стеклянными стеллажами, крашеными дверями, линолеумом коридора, плакатами об оказании первой помощи, вместе со вторым хирургическим корпусом, больничным городком и всей планетой – ринулись прочь от меня столь резво, что на мгновение я, кажется, потерял сознание.

Вернувшись в себя, я обнаружил, что стал схож с большой гроздью тронутых серебристым светом ягод; я парил под сводами бесконечного полутёмного тоннеля; звучала музыка – энергичные ударные, визгливые грязные скрипки; меня переполняло ощущение силы и спокойствия; «Ну вот я и дома», – понял я с некоторым удивлением, – «Я снова дома!»


два с ниточкой


Историю о том, как я делал себе сэппуку, слышали, вероятно, все мои друзья, а также случайные и неслучайные попутчики и даже один невезучий уфимский таксист. Несколько раз я пытался превратить историю в текст: тщетно. Картинки теснились по эту сторону мягкого и бесшумного листа, танцевали на кончиках пальцев, но, стоило взяться за перо – рассыпались пачкой пыльных слайдов.

Случайный посетитель лектория, поглядывая одним глазом на экран, щёлкает тумблером в подлокотнике кресла, втыкает наушники то в один разъём, то в другой – повсюду тишина; нет контакта, а без подсказки ведущего угадать, что за огонь сжигает босховского Антония – невозможно: ты либо знаешь это, либо нет.


два с иголочкой


Резкий запах, стеклянный звон. «Рукой работай!» – прикрикнул на меня кто-то. «А?» – не понял я. «Кулак, кулак – разжимай и сжимай», – заподсказывали с соседней лежанки. Я ухватился за руку и вытянул себя на поверхность. Рука, моя собственная рука, стробила и покачивалась. Я скосил глаза: живот казался чужим и далёким, будто пострадавший от взрыва метеорита участок тайги; обгорелыми соснами торчали концы ниток, по склонам красноглинных оврагов скользили островки зелёнки.

Как такое могло случиться? С кем это случилось? Вы слышите меня? У вас, вероятно, неисправны наушники. Да оставьте их наконец, садитесь сюда, я буду рассказывать; я знаю эту историю, хоть и не полностью. Прежде всего – стоит как-то назвать нашего героя: хорош же я буду, если стану называть его «Я»! Назовём его «Хара»; как-никак, это единственное, в отсутствии чего мы можем быть уверены.



III


Предисловие затянулось; незаметно для себя мы минули экватор нашего повествования; самое время нацепить мочальные бороды, перехватить поудобнее трезубцы – и окунуться в горькую воду.

ниточка рвётся


иголочка ломается
игра начинается…


три!

Я крепче сжимаю кулаки; рукоять меча проскальзывает, болят замотанные тряпьём кисти рук, болят все пальцы, но особенно – те, которых уже нет. На выдохе я погружаю лезвие в живот, глубже, теперь – вверх. Новая боль растворяет в себе старую, и мне становится легче. Всё вокруг светлеет, превращается в выцветший рисунок, дрожит, сгорает. Я вижу женщину в белых одеждах и с набелённым лицом. Она спокойно смотрит на меня большими тёмными глазами. Она ждёт.

Хара, самурай из некогда знатной, но впавшей в немилость семьи, встречает двадцать седьмую свою весну с мечом в руках: он убивает себя. Незадолго до того он отрубил себе большие пальцы на руках, а ещё чуть раньше – убил свою жену. Вместе со злодеяниями росло и его безумие: сейчас он вряд ли понимает, что делает и зачем.

следующая страница >>