«искушение дориана грея» - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
«искушение дориана грея» - страница №1/2



Светлана БАРТОХОВА

«ИСКУШЕНИЕ ДОРИАНА ГРЕЯ»

(Мистическая драма в двух действиях)

По мотивам романа Оскара Уайльда

«Портрет Дориана Грея»

Действующие лица:
Дориан Грей

Бэзил Холлуорд

Лорд Генри Уоттон

Леди Генри Уоттон

Сибила Вейн

Мисс Вейн

Джеймс Вейн

Алан Кэмпбел

Слуга

Женщина в кабаке



Посетители кабака


Действие первое


Лондон 19 века.

Мастерская художника, окруженная садом.

Хозяин, БЭЗИЛ ХОЛЛУОРД, сидит перед мольбертом,

водит кистью по холсту. На диване лениво курит

лорд ГЕНРИ УОТТОН.


УОТТОН. Это лучшая твоя работа, Бэзил. Надо отправить ее на

выставку в Гровенор.



ХОЛЛУОРД. Я не собираюсь выставлять этот портрет.

УОТТОН. Интересно, почему?

ХОЛЛУОРД. Потому что он – это я.

УОТТОН (рассмеявшись). Но я не вижу ни малейшего сходства между тобой и этим юным красавцем! Лицо у тебя, конечно, одухотворенное, а красота – подлинная красота! – исчезает там, где появляется одухотворенность.

ХОЛЛУОРД. Я так и знал, что покажусь тебе смешным…

УОТТОН. Согласись, мой друг: как только человек начинает мыслить, у него непропорционально вытягивается нос, увеличивается лоб, или что-нибудь другое нарушает гармонию лица. Посмотри на выдающихся мыслителей – как они уродливы! Твой же Дориан Грей очарователен – значит, он никогда ни о чем не думает. Я в этом совершенно убежден… Нет, Бэзил, не льсти себе: ты ничуть на него не похож.

ХОЛЛУОРД. Ты не понял меня, Гарри. Дело в том, что всякий портрет, написанный с любовью, раскрывает скорее самого художника, а не того, кто ему позировал… Поэтому я и не хочу его выставлять.

УОТТОН. Только ли поэтому?

ХОЛЛУОРД. Ну хорошо… Я боюсь, что портрет выдаст тайну моей души… Вряд ли ты поймешь…

УОТТОН. Совершенно уверен, что пойму.

ХОЛЛУОРД. Видишь ли, Гарри, я всегда был сам себе хозяин.

Во всяком случае, до встречи с Дорианом. Ну а тут… Не знаю, как

и объяснить тебе… Нас познакомила леди Брэндон. Когда наши глаза встретились, я понял: если я поддамся обаянию этого человека, он поглотит меня всего, мою душу и даже мое искусство. Внутренний голос говорил мне, что я накануне страшного перелома в жизни…

И он тоже сразу почувствовал, что нас свел не случай, а судьба.


УОТТОН. Но ты же всегда избегал посторонних влияний…

ХОЛЛУОРД. Ах, Гарри, ты не знаешь, что такое настоящая дружба! Да и вражда настоящая тебе тоже незнакома. Ты любишь всех, а любить всех – значит не любить никого. Тебе все одинаково безразличны.

УОТТОН. Ты несправедлив, Бэзил! Я далеко не одинаково отношусь к людям. В близкие друзья выбираю себе людей красивых, в приятели – людей с хорошей репутацией, врагов завожу только умных. Тщательнее всего следует выбирать врагов!.. Продолжим, однако, о Дориане. Часто вы встречаетесь?

ХОЛЛУОРД. Каждый день! Сам того не подозревая, он открыл мне черты какой-то новой школы… Помнишь мой пейзаж, за который

мне предлагали громадные деньги, но я не захотел с ним расстаться? Это одна из лучших моих работ. Как ты думаешь, почему? Да потому, что когда я писал ее, Дориан Грей сидел рядом… Теперь я вижу вещи в ином свете и все понимаю по-иному.



УОТТОН. Знаешь, я вспомнил…

ХОЛЛУОРД. Что вспомнил, Гарри?

УОТТОН. Вспомнил, где я слышал про Дориана Грея… Не смотри на меня так, ничего страшного я не скажу… Тетушка моя, леди Агата, характеризовала его как юношу серьезного и с прекрасным сердцем. Она и словом не упомянула о его красоте… Жаль, что я не знал тогда, что этот Дориан – твой друг. Иначе уже давно познакомился бы с ним…

ХОЛЛУОРД. Я не хочу, чтобы вы познакомились.

УОТТОН. Не хочешь?

ХОЛЛУОРД. Твое влияние было бы гибельно для него.

УОТТОН. Что за глупости, Бэзил!.. Впрочем… (Говорит задумчиво, словно забыв о собеседнике.) Это так увлекательно – проверять силу своего влияния на другого человека. Ничто не может с этим сравниться… К тому же этот мальчик – замечательный тип… Или, во всяком случае, из него можно сделать нечто замечательное. Из него можно вылепить что угодно…

ХОЛЛУОРД. Ты пугаешь меня, Гарри! Надеюсь, что ты это несерьезно.

УОТТОН (очнувшись). Ну конечно, мой друг! Это я так, не обращай внимания… Кстати, я еще кое-что слышал о твоем Дориане Грее. Оказывается, он – внук последнего лорда Келсо. Его мать была

красавица необыкновенная, она сбежала из дома с каким-то молодчиком, полнейшим ничтожеством без гроша за душой. Он был офицерик пехотного полка или что-то в таком роде. Бедняга был убит на дуэли через несколько месяцев после того, как они поженились. Злые языки уверяли, что это лорд Келсо подослал к нему какого-то подлеца… Старик потом привез дочь домой, но она не говорила с ним до самой своей смерти, которая случилась очень скоро, не прошло

и года… Кстати, если лорд Келсо не обидел внука в завещании, то

у Дориана, должно быть, куча денег… Да и у матери его было свое состояние…



Входит СЛУГА.
СЛУГА. Мистер Дориан Грей, сэр…

УОТТОН (смеясь). Теперь тебе волей-неволей придется нас

познакомить!



ХОЛЛУОРД. Гарри, у него открытая и светлая душа. Не испорти его! Помни, я надеюсь на твою совесть.

УОТТОН. Глупости, Бэзил!



Входит ДОРИАН ГРЕЙ, очень красивый

молодой человек с ангельской внешностью.
ДОРИАН. Извините, Бэзил, я не знал, что у вас гость…

ХОЛЛУОРД. Знакомьтесь, Дориан, это лорд Генри Уоттон, мой старый товарищ по университету.

УОТТОН (обменявшись рукопожатием с Дорианом). Я много слышал о вас от моей тетушки леди Агаты. Вы – ее любимец!

ДОРИАН (с забавно-покаянным видом). Как раз теперь я у леди Агаты на плохом счету. В прошлый вторник я должен был играть

с ней в четыре руки на благотворительном концерте и не явился.



УОТТОН. Ну можно ли такому очаровательному молодому человеку заниматься благотворительностью?

ХОЛЛУОРД (несколько ревниво). Гарри, мне хотелось бы сегодня закончить портрет Дориана. Ты не обидишься, если я попрошу тебя уйти?

УОТТОН (взяв шляпу и перчатки, с улыбкой – Дориану). Мистер Грей, навестите меня как-нибудь на Керзон-стрит. В пять я почти всегда дома.

ДОРИАН. Бэзил, если лорд Генри уйдет, я тоже уйду! Попросите его не уходить!

ХОЛЛУОРД (не сразу, с плохо скрываемой досадой). Оставайся, Гарри… Дориан будет рад, и меня ты этим очень обяжешь… Дориан, станьте на подмостки и поменьше вертитесь. Да не очень-то слушайте лорда Генри – он на всех знакомых, кроме меня, оказывает самое дурное влияние.

Дориан, с интересом взглянув на Уоттона,

становится на подмостки.

ДОРИАН. Лорд Генри, вы и в самом деле так вредно влияете на других?


УОТТОН. Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Всякое влияние уже само по себе безнравственно.

ДОРИАН. Почему же?

ХОЛЛУОРД (работая над портретом). Дориан, не вертитесь!

УОТТОН. Влиять на другого человека, мистер Грей, -- это значит передать ему свою душу. Он начинает думать не своими мыслями, пылать не своими страстями. И добродетели у него будут не свои, и грехи. Он станет отголоском чужой мелодии, которая написана не для него.

ХОЛЛУОРД. Будьте добры, Дориан, поверните голову немного вправо.

УОТТОН. Проявить во всей полноте свою собственную сущность – вот для чего мы живем. Но и самый смелый из нас боится самого себя, ограничивает себя во всем. И мы жестоко расплачиваемся за это самоограничение.

ХОЛЛУОРД. Гарри, не отвлекай нашего юного друга…

ДОРИАН. Ах, Бэзил, оставьте, мне это интересно!

УОТТОН. Всякое желание, которое мы стараемся подавить, мистер Грей, бродит в нашей душе и отравляет нас. Единственный способ отделаться от искушения – уступить ему… Наверное, и в вас, мистер Грей, даже в пору светлого отрочества, уже бродили страсти, пугавшие вас; мысли, которые приводили вас в ужас. Вы знали мечты и сновидения, при одном воспоминании о которых краснеете от стыда…

ДОРИАН (смутившись). Я не знаю, что и сказать… Вы говорите простые слова, но они так страшны… Дайте подумать… Впрочем, лучше об этом не думать! (Пауза.) Бэзил, я устал стоять, мне надо побыть на воздухе, здесь очень душно!

ХОЛЛУОРД (увлеченный работой). Ах, простите, мой друг! Никогда еще вы так хорошо не позировали. Я не прислушивался, о чем тут разглагольствовал Гарри, но его слова вызвали на вашем лице это удивительное выражение, которое я все время искал… Вы не верьте, однако, ни одному его слову!

ДОРИАН. А я и не склонен верить.

УОТТОН. Ну-ну, в душе вы отлично знаете, что поверили всему… Я, пожалуй, тоже выйду с вами в сад, здесь жарко…

ХОЛЛУОРД. А я должен еще подработать фон… Этот портрет будет моим шедевром!
ДОРИАН И УОТТОН выходят в сад. Дориан нюхает цветы, избегая смотреть на Уоттона. Лорд Генри наблюдает за ним с усмешкой. Долгая пауза.
УОТТОН. Вы – удивительный человек, мистер Грей. Вы знаете больше, чем вам кажется, но меньше, чем хотели бы знать… И не стойте на солнце, загар будет вам не к лицу.

ДОРИАН. Мне это не важно.

УОТТОН. Для вас это очень важно, мистер Грей! Вы удивительно хороши собой. А Красота – один из видов Гения, она еще выше Гения, ибо не требует понимания. Она имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто обладает ею.

ДОРИАН (улыбаясь). Какие странные слова вы говорите…

УОТТОН. Вы улыбаетесь?.. Минет молодость, а с нею красота – и вот вам станет ясно, что время побед прошло. Щеки ваши пожелтеют и ввалятся, глаза потускнеют. Вы будете страдать ужасно… Так пользуйтесь же свой молодостью, пока она не ушла! Живите! Живите той чудесной жизнью, что скрыта в вас! Ничего не упускайте, вечно ищите новых ощущений. Ничего не бойтесь! Для такого, как вы, нет ничего невозможного.

ДОРИАН. Я раньше не думал об этом…

УОТТОН. Это оттого, что вы себя еще не знаете. Я понял вас

с первого взгляда и почувствовал, что должен помочь вам познать самого себя…





В дверях мастерской появляется ХОЛЛУОРД.



ХОЛЛУОРД. Дориан, Гарри, возвращайтесь! Я закончил!

ДОРИАН и УОТТОН пошли по дорожке к мастерской.



ДОРИАН. Я рад, мистер Генри, что познакомился с вами… Не знаю только, всегда ли так будет…

УОТТОН (смеясь). Какое ужасно слово – всегда! Я содрогаюсь, когда слышу его. Его особенно любят женщины. Они портят всякий роман, стремясь, чтобы он длился вечно…

ДОРИАН и УОТТОН входят в мастерскую.



ХОЛЛУОРД (глядя на портрет). Готово! (Ставит на нем подпись).

УОТТОН (разглядывая его работу). Дорогой мой Бэзил, поздравляю от всей души!.. Подойдите же, мистер Грей, посмотрите на себя! Посмотрите, это гимн вашей молодости и красоте!

Дориан подходит, молча смотрит на портрет.

Лицо его грустнеет, глаза наполняются слезами.



ХОЛЛУОРД (внимательно глядя на Дориана). Вам не нравится портрет, Дориан?

Дориан, закусив губу, не отвечает.

УОТТОН. Кому он мог бы не понравиться, дорогой Бэзил? Я готов отдать за него столько, сколько ты потребуешь. Этот портрет должен принадлежать мне!

ХОЛЛУОРД. Он не мой, Гарри. Он принадлежит Дориану.

УОТТОН. Вот счастливец!

ДОРИАН (в печальном раздумье). Я состарюсь, стану противным уродом, а мой портрет будет вечно молод… Ах, если бы было наоборот! Если бы старел портрет, а я навсегда оставался молодым. За это… за это я отдал бы все на свете, ничего не пожалел бы… Душу бы отдал!

ХОЛЛУОРД (пораженный). Друг мой, вы ли это говорите?!

ДОРИАН. Лорд Генри прав: молодость – единственное, что ценно в жизни. Когда я замечу, что старею, я покончу с собой!.. (Пауза.) Зачем вы написали его, Бэзил? Придет время, когда он будет дразнить меня, постоянно насмехаться надо мной!
Падает на диван и прячет лицо в подушки.
ХОЛЛУОРД (помрачнев). Это все ты, Гарри!

УОТТОН (пожав плечами). Это заговорил настоящий Дориан Грей, вот и все. При чем же здесь я?

ХОЛЛУОРД (смотрит на картину). Что ж, ведь это только холст и краски… И я не допущу, чтобы портрет омрачил жизнь всем нам.

Идет к своему рабочему столу, шарит среди тюбиков

и кистей, находит острый шпатель и возвращается

к картине. Дориан, всхлипнув, вскакивает с дивана,

бежит к Холлуорду, вырывает шпатель у него из рук,

швыряет в дальний угол.

ДОРИАН. Не смейте, Бэзил! Не смейте! Это все равно, что убийство!

ХОЛЛУОРД (сухо). Вы, оказывается, все-таки цените мою работу? Очень рад.

ДОРИАН. У меня такое чувство, словно этот портрет – часть меня самого.

ХОЛЛУОРД. Ну и отлично. Как только вы высохните, вас покроют лаком, вставят в раму и отправят к вам домой. Тогда можете делать с собой, что хотите… (Звонит слуге.) Вы не откажетесь выпить чаю, Дориан?.. А ты, Гарри? Или ты не охотник до таких простых

удовольствий?



УОТТОН. Я обожаю простые удовольствия, ибо они – последнее прибежище для сложных натур… (Пауза.) Мне неприятно, что вы ссоритесь из-за портрета. Ты бы лучше отдал его мне, Бэзил.

ДОРИАН. Бэзил, он мой!

Уоттон усмехается. Входит СЛУГА с подносом в руке.

Дориан идет к столу, разливает чай. Уоттон и Холлуорд

тоже подошли к столу.

УОТТОН. А не пойти ли нам сегодня вечером в театр? Наверное, где-нибудь идет что-нибудь интересное.

ХОЛЛУОРД. Ох, надевать фрак!.. Как это скучно.

УОТТОН. Да, современные костюмы безобразны, они угнетают своей мрачностью. В нашей жизни не осталось ничего красочного, кроме порока.

ХОЛЛУОРД. Право, Гарри, тебе не следует говорить такое при Дориане!

УОТТОН. При котором из них? При том, кто наливает чай, или при том, что на портрете?

ХОЛЛУОРД. И при том, и при другом.

ДОРИАН. Я с удовольствием пошел бы с вами в театр, лорд Генри.

УОТТОН. Прекрасно! И ты с нами, Бэзил?

ХОЛЛУОРД (хмуро). Нет, у меня уйма дел… Я останусь с подлинным Дорианом! (С чашкой в руке подходит к портрету).

ДОРИАН (подойдя к нему). Неужели я и в самом деле такой?.. Как это чудесно, Бэзил!

ХОЛЛУОРД. Не ходите в театр, Дориан. Останьтесь у меня, пообедаем вместе.

ДОРИАН. Но я обещал лорду Генри…

ХОЛЛУОРД. Умоляю вас: не уходите!

ДОРИАН. Нет, я должен идти, Бэзил.

ХОЛЛУОРД. Как знаете… Приходите тогда завтра. Придете?

ДОРИАН. Непременно.

ХОЛЛУОРД. И вот еще что… Гарри!

УОТТОН. Что, Бэзил?

ХОЛЛУОРД. Помни то, о чем я просил тебя сегодня. Смотри, я тебе доверяю!

УОТТОН. Хотел бы я сам себе доверять… Идемте, мистер Грей.

Мой кабриолет у ворот, и я могу довезти вас до дому. До свидания,

Бэзил. Мы сегодня очень интересно провели время…


Дориан и лорд Генри уходят. Холлуорд тяжело

опускается на диван.
Небольшая, уютная библиотека в доме лорда Генри Уоттона.

В кресле сидит ДОРИАН ГРЕЙ, перелистывает книги,

нервничает, поглядывая на часы. Входит ЛЕДИ ГЕНРИ

УОТТОН.
ДОРИАН (еще не видя вошедшую). Как вы поздно, Гарри!

ЛЕДИ ГЕНРИ. К сожалению, это не Гарри, мистер Грей.

ДОРИАН (вскакивает). Простите, я думал…

ЛЕДИ ГЕНРИ. Вы думали, это лорд Генри? А это только его жена – разрешите представиться. Вас я уже очень хорошо знаю по

фотографиям. У моего супруга, если не ошибаюсь, их штук

семнадцать… И потом, я недавно видела вас с ним в опере, на моем любимом «Лоэнгрине»… Музыку Вагнера я предпочитаю всякой другой. Она такая шумная, под нее можно болтать в театре весь вечер, не боясь, что тебя услышат посторонние. Это очень удобно,

не так ли, мистер Грей?



ДОРИАН. Извините, не могу с вами согласиться, леди Генри.

Я всегда слушаю музыку внимательно и не болтаю, если она хороша.

Ну, а скверную, конечно, следует заглушать разговорами.

ЛЕДИ ГЕНРИ. Ага, это мнение Гарри, не так ли, мистер Грей?

Я постоянно слышу мнения Гарри от его друзей. Только таким образом я их узнаю… Ну, а музыка… Хорошую музыку я обожаю,

но боюсь ее – она настраивает меня чересчур романтично. Пианистов я прямо-таки боготворю, иногда влюбляюсь даже в двух одновременно – так уверяет Гарри. Не знаю, что в них привлекает меня… Может быть, то, что они иностранцы?.. Кстати, мистер Грей, вы, кажется, не были еще ни на одном из моих вечеров. Приходите непременно. Орхидей я не заказываю, это мне не по средствам, но на иностранцев денег не жалею – они придают гостиной такой живописный вид!

Входит УОТТОН.
А вот и Гарри!.. Гарри, я зашла, чтобы спросить у тебя кое-что,

уже не помню, что именно. И застала здесь мистера Грея. Мы с ним очень интересно поговорили о музыке. И совершенно сошлись во мнениях… Впрочем, нет – кажется, совершенно разошлись… Но он такой приятный собеседник, и я очень рада, что познакомилась с ним.



УОТТОН. И я очень рад, дорогая… Извините, что заставил вас ждать, Дориан. Я ходил на Уордор-стрит, где присмотрел кусок старинной парчи, и пришлось торговаться за нее добрых два часа. В наше время люди всему знают цену, но понятия не имеют о подлинной ценности.

ЛЕДИ ГЕНРИ. Я обещала герцогине поехать с ней кататься… До свидания, мистер Грей! До свидания, Гарри. Ты, вероятно, обедаешь сегодня в гостях? Я тоже. Может быть, встретимся у леди Торнбэри?

УОТТОН. Очень возможно, дорогая.

Леди Генри уходит. Уоттон закуривает

и разваливается на диване.

Ни за что не женитесь, Дориан. Мужчины женятся от усталости,

женщины выходят замуж из любопытства. И тем и другим брак

приносит разочарование… Единственная ценность брака состоит в том, что обеим сторонам неизбежно приходится изощряться во лжи, что весьма и весьма полезно.



ДОРИАН. Вряд ли я когда-нибудь женюсь, Гарри. Я для этого слишком влюблен!.. Это, кстати, один из ваших афоризмов. Я его претворю в жизнь, как и все, что вы проповедуете.

УОТТОН. В кого же вы влюблены?

ДОРИАН. В одну актрису. Ее зовут Сибила Вэйн.

УОТТОН. Никогда не слыхал о такой.

ДОРИАН. Никто еще не слыхал. Но когда-нибудь о ней узнают все. Она гениальна!

УОТТОН. Мальчик мой, женщины не бывают гениями. Они –

декоративный пол, им нечего сказать миру. Женщина – это воплощение торжествующей над духом материи. Мужчина же олицетворяет собой торжество мысли над моралью.



ДОРИАН. Помилуйте, Гарри!.. Как можно?

УОТТОН. Верьте мне, я изучаю женщин и мне ли их не знать. И, надо сказать, не такой уж это трудный для изучения предмет…

ДОРИАН. Ах, Гарри, ваши рассуждения приводят меня в ужас!

УОТТОН. Пустяки… Расскажите мне все-таки про своего гения. Где и когда вы с ней познакомились?

ДОРИАН. Я увидел ее впервые три недели назад. И все из-за вас! Ведь это вы разбудили во мне страстное желание узнать все о жизни. После нашей встречи у Бэзила я не знал покоя, во мне трепетала каждая жилка, словно какая-то сладкая отрава разлилась в воздухе… Как-то раз, часов в семь, я пошел бродить по Лондону в поисках приключений. И скоро заблудился. Около половины девятого

я проходил мимо жалкого театрика. «Не угодно ли вам ложу, милорд?» -- окликнул меня какой-то грязный урод. Вы, конечно, посмеетесь надо мной, но представьте, Гарри, я действительно вошел и заплатил целую гинею за ложу у сцены. Не сделай я этого, я пропустил бы прекраснейший роман моей жизни!.. Вы смеетесь? Честное слово, это возмутительно!




УОТТОН (смеясь). Я смеюсь не над вами, Дориан. Не надо говорить, что это прекраснейший роман вашей жизни. Скажите лучше: «первый». В вас всегда будут влюбляться, и вы всегда будете влюблены в любовь. Это только начало.

ДОРИАН. Так вы считаете меня настолько поверхностным человеком?

УОТТОН. Наоборот, глубоко чувствующим. Мой мальчик,

поверхностными людьми я считаю как раз тех, кто любит только

раз в жизни. Их так называемая верность, постоянство – это попросту

доказательство бессилия… Ах, верность! Когда-нибудь я займусь

анализом этого чувства. В нем – жадность собственника. Многое

мы охотно бросили бы, если бы не боязнь, что кто-то другой это

подберет… Но не буду больше вас перебивать. Рассказывайте дальше.

ДОРИАН. Так вот. Я стал рассматривать зал. Аляповато разрисованный занавес, пошлые купидоны и рога изобилия…

А между рядами ходили продавцы имбирного пива и апельсинов,

и все зрители ожесточенно щелкали орехи… Все это действовало угнетающе. Я уже подумывал, как выбраться оттуда, но вдруг увидел афишу. В тот вечер шел Шекспир, «Ромео и Джульетта». Это меня немного заинтересовало, и я решил посмотреть первое действие… Заиграл ужасающий оркестр. От этой музыки я чуть не сбежал из зала, но наконец занавес поднялся и началось представление… Она играла Джульетту! Ах, Гарри, первый раз в жизни я видел такую дивную красоту!.. Вы сказали как-то, что никакой пафос вас не трогает, но красота, одна лишь красота способна вызвать у вас слезы. Так вот, слезы туманили мне глаза! Гарри, я люблю ее! Она для меня все. Я видел ее во все века и во всяких костюмах… Ах, дорогой Гарри!

УОТТОН. Вы правильно сделали, что рассказали мне это… Вы всегда будете мне все рассказывать, ведь так?

ДОРИАН. Я ничего не могу от вас скрыть! Вы имеете надо мной какую-то непонятную власть. Даже если бы я когда-нибудь совершил преступление, то пришел бы и признался вам. Уверен, вы поняли бы

меня.


УОТТОН. Такие, как вы, не совершают преступлений… Скажите, как далеко зашли ваши отношения с Сибилой Вэйн?

ДОРИАН. «Как далеко»?!.. Гарри! Сибила Вэйн для меня святыня!

УОТТОН. Только святыни и стоит касаться, Дориан. А чего вы

рассердились? Ведь рано или поздно, я полагаю, она будет вашей.

Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя,

а кончается тем, что он обманывает другого. Это и принято называть романом. Надеюсь, вы уже, по крайней мере, познакомились с нею?



ДОРИАН. Ну разумеется… В первый же вечер тот противный урод после спектакля пришел в ложу и предложил провести меня за кулисы, к Джульетте. Но я боялся знакомиться с ней… На третий вечер она играла Розалинду. Я бросил ей цветы, и она на меня взглянула… По крайней мере, мне так показалось. А старый урод все приставал ко мне. И я пошел с ним за кулисы… Не правда ли, это странно, что мне так не хотелось с ней познакомиться?

УОТТОН. Нет, ничуть. Объясню это как-нибудь потом. Сейчас же хочу дослушать об этой девушке…

ДОРИАН. Мы оба в тот вечер были страшно смущены, стояли и молча смотрели друг на друга. Старик торчал в дверях и ухмылялся. Он упорно называл меня «милордом», и я поторопился уверить Сибилу, что я вовсе не лорд. «Вы скорее похожи на принца, -- сказала она. – Я буду называть вас «Прекрасный Принц».

УОТТОН. Клянусь честью, мисс Сибила умеет говорить комплименты!

ДОРИАН. Нет, Гарри, вы не понимаете: я для нее – все равно что герой какой-то пьесы. Она совсем не знает жизни. Живет с матерью, замученной увядшей актрисой, которая в первый вечер играла леди Капулетти в каком-то красном капоте. Старик хотел рассказать мне ее историю, но я не стал слушать.

УОТТОН. И правильно сделали. В чужих драмах есть что-то безмерно жалкое.

ДОРИАН. Меня интересует только сама Сибила. Какое мне дело до ее семьи и происхождения?.. В ней все совершенство! И с каждым вечером она кажется мне все чудеснее.

УОТТОН. Так вот почему вы больше не обедаете со мной по вечерам! Я так и думал, что у вас какой-нибудь роман. Однако это не совсем то, чего я ожидал… А сегодня, Дориан, вы не могли бы пообедать со мной?

ДОРИАН (отрицательно покачав головой). Нет, потому что сегодня она – Имоджена. А завтра вечером будет Джульеттой!

УОТТОН. Когда же она бывает Сибилой Вэйн?

ДОРИАН. Никогда!

УОТТОН. Тогда вас можно поздравить!

ДОРИАН. Ах, Гарри, вы несносны! Поймите, в ней живут все великие героини мира, она более чем одно существо. Смеетесь?.. А я вам говорю: она – гений! Я люблю ее и сделаю все, чтобы и она полюбила меня. Боже мой, Гарри, если бы вы только знали, как я ее обожаю!

УОТТОН. Что вы думаете делать?

ДОРИАН. Прежде всего, хочу, чтобы вы и Бэзил как-нибудь поехали со мной в театр и увидели Сибилу Вэйн на сцене. Ничуть не сомневаюсь, что и вы оцените ее талант… Потом нам надо будет

вырвать ее из рук этого уродливого старика. Она связана с ним

контрактом на три года… Когда все будет улажено, я сниму какой-

нибудь театр в Вест-Энде и покажу Сибилу Вэйн людям во всем блеске. Она сведет с ума весь свет, точно так же, как свела меня.



УОТТОН. Ну это вряд ли, милый мой!

ДОРИАН. Вот увидите! В ней чувствуется не только замечательное артистическое чутье, но и яркая индивидуальность!

УОТТОН. Хорошо, когда же мы отправимся в театр?

ДОРИАН. Сейчас соображу… Давайте завтра!

УОТТОН. Отлично! Я привезу Бэзила… Но, может, вы сами его

пригласите? Или напишете ему?



ДОРИАН. Знаете, будет лучше, если вы напишете Бэзилу. Я не хотел бы встретиться с ним с глазу на глаз – все, что он говорит, нагоняет на меня скуку.

УОТТОН. Видите ли, мой друг, Бэзил все, что в нем есть лучшего, вкладывает в свою работу. Таким образом, для жизни ему остаются только предрассудки, моральные правила и здравый смысл. Из всех художников, которых я знавал, только бездарные были обаятельными людьми. Талантливые живут своим творчеством и поэтому сами по себе неинтересны. Запомните: великий поэт – подлинно великий! – всегда оказывается самым прозаическим человеком. А второстепенные – обворожительны! Чем слабее их стихи, тем эффектнее наружность и манеры.

ДОРИАН. Должно быть, это верно, раз вы так говорите… Но я ухожу, меня ждет моя Имоджена. Не забудьте о нашей завтрашней встрече с Джульеттой! До свидания. (Уходит).

Убогая и грязноватая гостиная в жилище семейства Вэйн.

В единственном кресле сидит МИСС ВЭЙН, что-то шьет.

СИБИЛА ВЭЙН возбужденно ходит по комнате.
СИБИЛА. Мама, мама, я так счастлива! Я так счастлива, и ты тоже должна радоваться.

МИСС ВЭЙН. Я радуюсь, Сибила, только тогда, когда вижу тебя на сцене. Ты не должна думать ни о чем, кроме театра… А еще ты должна быть терпимее к мистеру Айзексу. Он дал нам вперед пятьдесят фунтов, чтобы мы могли уплатить долги и как следует снарядить в дорогу Джеймса. Не забывай этого, Сибила.

СИБИЛА. Но мистер Айзекс – не джентльмен, мама! Мне противна его манера разговаривать со мной.

МИСС ВЭЙН (ворчливо). Не знаю, что бы мы без него делали…

СИБИЛА (смеясь). Он нам больше не нужен, теперь нашей жизнью будет распоряжаться Прекрасный Принц.

МИСС ВЭЙН. Глупышка! Ох, глупышка!

СИБИЛА. Мама, мама, за что он так любит меня? Я знаю, за что

я полюбила его: он прекрасен, как сама Любовь. Но что он нашел во мне? Ведь я его не стою…



МИСС ВЭЙН. Дитя мое, ты слишком молода, чтобы влюбляться. И потом – что тебе известно об этом молодом человеке? Ты даже имени его не знаешь. Впрочем, если он окажется богат…

СИБИЛА (обняв мать). Ах, мама, мама, любовь важнее денег!

Входит ДЖЕЙМС ВЭЙН.

ДЖЕЙМС. Наверное, я никогда больше не вернусь в этот противный Лондон и совершенно не жалею об этом.

МИСС ВЭЙН. Не говори таких ужасных вещей! Ты огорчаешь меня. Я надеюсь, что ты вернешься из Австралии состоятельным человеком. Там, наверное, нет приличного общества, так что,

когда наживешь состояние, возвращайся на родину и устраивайся

в Лондоне.

ДЖЕЙМС. Подумаешь – «приличное общество»! Очень оно мне нужно! Мне бы только заработать денег, чтобы ты и Сибила могли уйти из театра. Ненавижу театр!

СИБИЛА. Какой же ты ворчун! (Выбегает их комнаты).

ДЖЕЙМС. Мама, у тебя все готово? Вещи мои уложены?

МИСС ВЭЙН. Все готово, Джеймс…(Пауза.) Дай Бог, чтобы тебе понравилась жизнь моряка. Ты сам этого захотел, а мог ведь поступить в контору какого-нибудь адвоката. Адвокаты – весьма почтенное сословие, в провинции их часто приглашают в самые лучшие дома.

ДЖЕЙМС. Не терплю контор и чиновников. Свою жизнь я проживу так, как мне нравится. А ты, мама, береги Сибилу. Смотри, чтобы не случилась беда…

МИСС ВЭЙН. Не понимаю, зачем ты это говоришь…

ДЖЕЙМС. Я слышал, какой-то господин каждый вечер бывает

в театре и ходит за кулисы к Сибиле…



МИСС ВЭЙН. Ах, Джеймс! Мы, актеры, привыкли, чтобы нам

оказывали внимание… Ну, а что касается Сибилы… Я еще не знаю,

серьезно ли ее чувство. Но этот молодой человек, без сомнения,

настоящий джентльмен. Он всегда так учтив со мной. И по всему

заметно, что богат, -- он посылает Сибиле чудесные цветы. Это

так романтично! (Пауза).



ДЖЕЙМС. Мама, я хочу задать тебе один вопрос… Скажи мне правду: ты была замужем за нашим отцом? (Пауза).

МИСС ВЭЙН (вздохнув). Нет.

ДЖЕЙМС. Значит, он был подлец?

МИСС ВЭЙН. О, нет! Я знала, что он не свободен, но мы так любили друг друга. Если бы он не умер, он бы нас обеспечил… Не осуждай его, сынок. Он твой отец и джентльмен. Да-да, он был знатного рода!

ДЖЕЙМС. Тот, кто влюблен в Сибилу или притворяется влюбленным, тоже, наверное, «джентльмен знатного рода»? Я убью его, как собаку, если он…

Вбегает СИБИЛА.

СИБИЛА. Что это у вас такой серьезный вид? В чем дело?

ДЖЕЙМС. Ни в чем. Не все же смеяться… Говорят, у тебя появился новый знакомый… Это знакомство к добру не приведет.

СИБИЛА. Перестань, Джим! Не смей дурно говорить о нем! Я его люблю!

ДЖЕЙМС. Господи, да тебе даже имя его неизвестно!

СИБИЛА. Его зовут Прекрасный Принц. Если бы ты его увидел, ты понял бы, что лучше его нет на свете. Как жаль, что ты уезжаешь

и сегодня вечером не сможешь быть в театре. Он обещал приехать…

О, как я сегодня сыграю Джульетту! Ты только представь: играть

Джульетту, когда сама влюблена и Он сидит перед тобой!



ДЖЕЙМС. Да он тебя совсем с ума свел! Остерегайся его, Сибила!

СИБИЛА (смеясь). Джим, милый, когда-нибудь ты сам влюбишься и поймешь, что это такое. Ну, не дуйся же! Ты бы радоваться должен, что, уезжая, оставляешь меня такой счастливой.

ДЖЕЙМС. Клянусь, если он тебя обидит, я отыщу его и убью!

СИБИЛА. Ну можно ли говорить такие ужасные вещи! Ты

точь-в-точь как герои тех дурацких мелодрам, в которых играла мама. Не будем ссориться, Джим! Я уверена, что ты никогда не причинишь зла человеку, которого я люблю. Правда же?



ДЖЕЙМС (угрюмо). Пока ты его любишь – пожалуй…

СИБИЛА. Я буду любить его вечно!

ДЖЕЙМС. А он?

СИБИЛА. Он меня тоже.

ДЖЕЙМС. Пусть только попробует изменить тебе!..

Сибила целует брата и смеется.
Мастерская ХОЛЛУОРДА.

Хозяин работает за мольбертом.

Входит УОТТОН.

УОТТОН. Ты уже слышал новость, Бэзил? Дориан Грей собирается жениться.

ХОЛЛУОРД. Дориан? Жениться?!.. Не может быть!

УОТТОН. Однако это сущая правда.

ХОЛЛУОРД. На ком же?

УОТТОН. На какой-то нищей актриске. Дориан настолько умен,

что не может не делать глупостей.



ХОЛЛУОРД. Только бы она оказалась хорошей девушкой. Очень печально, если Дориан навсегда будет связан с какой-нибудь дрянью и этот брак заставит его умственно и нравственно опуститься.

УОТТОН. Хорошая ли она девушка? Она – красавица, а это гораздо важнее… Сегодня вечером мы с тобой увидим ее, если только мальчик не забыл про наш уговор. Надеюсь, что Дориан женится на этой актрисе, будет полгода страстно обожать ее, а потом внезапно влюбится в другую. Тогда будет очень интересно понаблюдать

за ним.


ХОЛЛУОРД. Гарри, что ты говоришь, Боже мой! Ты ведь гораздо лучше, чем хочешь казаться.

УОТТОН. Поверь, Бэзил, все, что я говорю, я говорю вполне серьезно. Больше всего на свете я презираю оптимизм…

Входит возбужденный ДОРИАН.

А вот и сам Дориан! От него ты узнаешь больше, чем от меня.



ДОРИАН. Гарри, Бэзил, дорогие мои! Можете меня поздравить!

Никогда еще я не был так счастлив!



ХОЛЛУОРД. Друг мой, почему вы не сообщили мне о своей помолвке? Это непростительно. Ведь Гарри вы известили.

УОТТОН. Бэзил, пусть он успокоится и расскажет нам все по порядку.

ДОРИАН. Помолвка наша, разумеется, -- строжайший секрет. Сибила даже матери ничего не сказала… Знаете, вчера вечером мы с ней поцеловались! Не могу передать, что я чувствовал в этот миг. Сибила вся трепетала и вдруг опустилась на колени и стала целовать мои руки… Мне не следовало бы рассказывать вам это, но я не могу удержаться!

УОТТОН. А когда именно вы заговорили с ней о браке, Дориан?

И что она ответила? Или вы уже не помните?



ДОРИАН. Дорогой мой Гарри, я не делал ей официального предложения, потому что для меня это был не деловой разговор.

Я сказал, что люблю ее, а она вдруг ответила, что недостойна быть моей женой. Представляете – женой!.. Боже, как я счастлив!



УОТТОН. Н-да… Женщины в высшей степени практичный народ. Они намного практичнее нас. Мужчина в такие моменты частенько забывает поговорить о браке, а женщина всегда помнит об этом. Вот и ваша Джульетта…

ДОРИАН (смеясь). Вы неисправимы, Гарри, но сердиться на вас

невозможно. Доверие Сибилы обязывает меня быть честным, ее вера

в меня делает меня лучше. Когда Сибила со мной, я стыжусь всего того, чему вы, Гарри, научили меня, и становлюсь совсем другим.

УОТТОН. Когда человек счастлив, он всегда хорош. Но не всегда хорошие люди бывают счастливы.

ХОЛЛУОРД. Кто же, по-твоему, хорош, Гарри?

УОТТОН. Быть хорошим – значит жить в согласии с самим собой. А кто принужден быть в согласии с другими, тот бывает в разладе с самим собой. Своя жизнь – вот что самое главное. Филистеры или пуритане, если им угодно, могут навязывать другим свои нравственные правила, но я утверждаю, что вмешиваться в жизнь ближних -- вовсе не наше дело. Самоотречение ради других – это удел бедняков, потому что только оно им по средствам. Красивые грехи, как и красивые вещи, -- привилегия богатых.

ХОЛЛУОРД. Но за жизнь для себя приходится расплачиваться. Не деньгами, а другим… Угрызениями совести, страданиями, сознанием своего морального падения…

УОТТОН. Поверь, Бэзил, культурный человек никогда не

раскаивается в том, что жил для себя и предавался наслаждениям.

А человек некультурный не знает, что такое наслаждение.

ДОРИАН. Я знаю, что такое наслаждение! Это – обожать

кого-то.


УОТТОН. Конечно, лучше обожать, чем быть предметом обожания. Терпеть чье-то обожание – это скучно и тягостно. Женщины относятся к нам, мужчинам, так же, как человечество – к своим богам: они нам поклоняются. И надоедают, постоянно требуя чего-то.

ДОРИАН. Но вы же не станете отрицать, что женщины отдают

мужчинам самое драгоценное в жизни!



УОТТОН. Возможно. Но они неизменно требуют это обратно – и все самой мелкой монетой. В том-то и горе! Как сказал один остроумный француз, женщины вдохновляют нас на великие дела, но вечно мешают нам их творить.

ДОРИАН. Гарри, вы несносный циник! Право, не понимаю, за что я вас так люблю!

УОТТОН. Вы всегда будете меня любить, Дориан. В ваших глазах я – воплощение грехов, совершить которые у вас не хватает смелости.

ДОРИАН. Вздор вы говорите, Гарри!.. Едемте-ка лучше в театр. Когда вы увидите Сибилу, вам откроется нечто такое, чего вы не знали до сих пор.

УОТТОН. Я все изведал и узнал… Ну что ж, едем в театр! Дориан, вы – со мной. Мне очень жаль, Бэзил, что в моем кабриолете могут поместиться только двое. Тебе придется ехать одному…


Уборная Сибилы Вэйн.

СИБИЛА стоит сияющая и радостная.

Входит ДОРИАН.
СИБИЛА (радостно). Как скверно я сегодня играла, Дориан!

ДОРИАН (резко, с негодованием). Ужасно! Отвратительно! Вы

и представить себе не можете, как это было ужасно, и как я страдал!



СИБИЛА (все еще улыбаясь). Дориан, как же вы не поняли?

ДОРИАН. Что тут понимать?

СИБИЛА. Да то, почему я так плохо играла сегодня. И всегда буду плохо играть! Никогда больше не смогу играть так, как прежде.

Сейчас вы понимаете меня?



ДОРИАН. Вам не следовало выходить на сцену, если вы нездоровы. Ведь вы становитесь посмешищем! Моим друзьям было нестерпимо скучно, да и мне тоже.

СИБИЛА (не слушая его). Дориан, Дориан! Пока я не знала вас, я жила только на сцене. Мне казалось, что это – моя настоящая жизнь. Я верила всему, жила среди призраков и считала их живыми людьми. Но вы пришли и освободили мою душу из плена. И сегодня у меня словно открылись глаза. Я увидела всю фальшь и нелепость той бутафории, которая меня окружает на сцене. И слова, которые я произносила, были не настоящие, не мои… Благодаря вам, я узнала то, что выше искусства. Я узнала любовь настоящую! Искусство – только бледное ее отражение. Вы дороже мне всех театров мира. Я поняла это – и мне стало так радостно! Я слышала в зале ропот и шиканье и только улыбалась. Возьмите меня отсюда, Дориан, и уведите туда, где мы будем совсем одни. Я теперь ненавижу театр!

ДОРИАН (порывисто отвернувшись от нее). Вы убили мою любовь!

Сибила, смеясь, опускается перед ним на колени,

припадает губами к его руке.

Дориан отдергивает руку, отходит к двери.

Да, вы убили мою любовь! Раньше вы волновали мое воображение,

теперь не вызываете во мне никакого интереса. Я вас полюбил, потому что видел в вас талант. Боже, как я был глуп! Вы испортили самое прекрасное в моей жизни. Как мало вы знаете о любви, если можете говорить, что она убила в вас артистку! Да ведь без вашего искусства вы – ничто! Я хотел сделать вас великой, знаменитой. Весь мир преклонялся бы перед вами, и вы носили бы мое имя. А что теперь? Хорошенькое личико и ничего больше!

СИБИЛА. Вы ведь не серьезно это говорите, Дориан?

Подходит к Дориану, кладет руки ему на плечи.

ДОРИАН (отталкивает ее). Не трогайте меня!

СИБИЛА (падает на пол). Не покидайте меня!.. Я так жалею, что плохо играла сегодня… Это оттого, что я все время думала о вас.

Я попробую опять… Я постараюсь… Не покидайте меня, Дориан,

не уходите!

ДОРИАН (с жестоким спокойствием). Не хотел бы я быть бессердечным, но я не могу больше встречаться с вами. Вы меня

разочаровали. Прощайте! (Уходит).



Дом Дориана Грея.

ДОРИАН ходит по комнате.

Неожиданно взгляд его падает на портрет,

написанный Холлуордом. Дориан вздрагивает

и отступает, чем-то пораженный.
ДОРИАН. Боже мой!.. Что это?!

Берет зеркало, смотрится в него. Подходит к портрету, сравнивает с ним свое отражение.

Невероятно!.. Кажется, мое безумное желание исполнилось – портрет стареет вместо меня… Вот она – складка жестокости у его губ… Но разве я поступил жестоко? Я вообразил ее великой артисткой, а она оказалась ничтожеством!.. (Пауза.) Она страдает?.. Пусть! Женщины переносят горе легче, чем мужчины. Они живут чувствами, только ими и заняты. Они и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать сцены! Так говорит лорд Генри, а он знает женщин



Ложится на диван, ворочается. Долгая пауза.

Встает, идет к портрету, в ужасе смотрит на него.

Значит, мои грехи испортят его красоту?.. (Пауза.) Нет-нет, я не буду

грешить, надо бороться с искушениями! И больше не встречаться

с лордом Генри или хотя бы не слушать его опасных речей, чтобы

не желать невозможного… (Трогает портрет.) Какой ужас!.. Да, решено – отныне я не грешу. Я женюсь на Сибиле Вэйн, я заглажу свою вину! Любовь вернется, мы будем счастливы!.. Да, я женюсь,

и жизнь наша будет чиста и прекрасна. И портрет будет чист и прекрасен.



Опускает покрывало на портрет.

Я сейчас же напишу ей!



Звонит. Входит СЛУГА.

Кто бы ни пришел, меня нет дома!


Слуга кланяется, уходит. Дориан запирает дверь, садится за стол, что-то лихорадочно пишет. Долгая пауза. Раздается стук в дверь.
ГОЛОС УОТТОНА. Дориан, мне необходимо вас увидеть! Что это вы вздумали запираться?

Дориан с досадой поднимается, открывает дверь.

Входит УОТТОН.
УОТТОН. Все это ужасно неприятно, Дориан! Но вы старайтесь

поменьше думать о том, что случилось.



ДОРИАН. Вы говорите о Сибиле Вэйн?

УОТТОН. Да, конечно. (Садится.) Это ужасно, но вы не виноваты. Скажите… После того ужасного спектакля вы ходили к ней за кулисы?

ДОРИАН. Да.

УОТТОН. Так я и думал! И вы поссорились?

ДОРИАН. Я был жесток, Гарри, бесчеловечно жесток! Но сейчас я уже в порядке. И не жалею о том, что произошло, -- это помогло мне лучше узнать самого себя.

УОТТОН. Я очень, очень рад, Дориан, что вы так отнеслись к этому. Я боялся, что вы терзаетесь угрызениями совести и в отчаянии рвете на себе свои золотые кудри.

ДОРИАН (улыбнувшись). Через все это я уже прошел. И сейчас

совершенно счастлив. Во-первых, я понял, что такое совесть. Это вовсе не то, что вы говорили, Гарри. Она – самое божественное

в нас. И вы не смейтесь больше над этим – по крайней мере, при мне. Я хочу быть человеком с чистой совестью. Я не могу допустить, чтобы душа моя стала уродливой.

УОТТОН. Какая прекрасная эстетическая основа нравственности, Дориан! Поздравляю вас. А с чего же вы намерены начать?

ДОРИАН. С женитьбы на Сибиле Вэйн.

УОТТОН. На Сибиле Вэйн?!.. Дорогой мой, но она…

(В замешательстве смотрит на Дориана).
ДОРИАН. Ах, Гарри, вы хотите сказать какую-нибудь гадость

о браке? Не надо! Два дня тому назад я просил Сибилу быть моей женой, и своего слова не нарушу.



УОТТОН. Дориан! Да разве вы не получили моего письма? Я написал его сегодня утром, и мой слуга отнес его вам.

ДОРИАН. Письмо?.. Ах, да… Я его еще не читал. Боялся найти в нем что-нибудь такое, что мне будет не по душе. Вы своими эпиграммами кромсаете жизнь на куски.

УОТТОН. Так вы ничего еще не знаете?

ДОРИАН. О чем вы?
Уоттон пройдясь по комнате, садится рядом

с Дорианом, сжимает его руку.
УОТТОН. Дориан, в письме я… не пугайтесь… Я вам сообщил, что Сибила Вэйн… умерла…

ДОРИАН (в ужасе отдергивает свою руку, вскакивает). Неправда! Это ужасная ложь!.. Как вы смеете лгать мне?!

УОТТОН. Это правда, мой друг. Об этом сообщают сегодня все газеты. Я вам писал, чтобы до моего прихода вы никого не принимали. Наверное, будет следствие, и надо постараться, чтобы

вы не были замешаны… Это в Париже подобные истории создают человеку известность, но в Лондоне у людей еще так много предрассудков. Здесь никак нельзя начинать свою карьеру со скандала. Скандалы приберегают на старость, когда бывает нужно подогреть интерес к себе… (Пауза.) Надеюсь, в театре не знали, кто вы такой? Если нет, тогда все в порядке.



ДОРИАН (сдавленным от ужаса голосом). Вы сказали – будет

следствие?! Значит, Сибила… Гарри, я этого не вынесу!



УОТТОН. Да, мой друг, это не просто несчастный случай. Но надо постараться, чтобы публика так думала… А рассказывают вот что. Когда девушка в тот вечер уходила с матерью из театра, она вдруг сказала, что забыла что-то наверху. Ее некоторое время ждали,

но она не возвращалась. В конце концов, ее нашли мертвой на полу

в уборной. Она проглотила какое-то ядовитое снадобье, которое употребляется в театре для гримировки. Смерть наступила мгновенно.

ДОРИАН. Боже мой, какой ужас!

УОТТОН. Да… Это поистине трагедия, но нельзя, чтобы она испортила вам жизнь… Непременно поезжайте со мной обедать,

а потом мы с вами заглянем в оперу. Сегодня поет Патти, и весь Лондон будет в театре.



ДОРИАН (не слыша его). Значит, я убил Сибилу Вэйн… Вот лежит написанное мною страстное любовное письмо, первое в жизни! Не странно ли, что я написал его мертвой?.. Помните, в тот вечер она так скверно играла, что у меня едва не разорвалось сердце… А потом она все мне объяснила. Это было так трогательно… Но меня ничуть не тронуло, я унизил ее… А потом…

Смотрит в сторону портрета.

Потом случилось кое-что… Не могу вам сказать, что, но это было страшно!.. Я понял, что поступил жестоко, и решил вернуться

к Сибиле… Боже мой, Гарри, что же мне делать?! Теперь некому

удержать меня от падения! Она могла бы сделать это… Она не имела права убивать себя, это эгоистично!



УОТТОН. Милый Дориан, женщина может сделать мужчину

праведником только одним способом: надоесть ему так, что он утратит всякий интерес к жизни. Если бы вы женились на этой девушке, вы были бы несчастны. Разумеется, вы обращались бы с ней хорошо -- это всегда легко, если человек тебе безразличен. Но скоро она поняла бы, что вы ее больше не любите, и брак ваш стал бы мучением…



ДОРИАН. Вы как-то сказали, что над благими решениями тяготеет злой рок: они всегда принимаются слишком поздно. Так случилось и со мной.

УОТТОН. Благие намерения – это чеки, которые люди выписывают на банк, где у них нет текущего счета. (Пауза).

ДОРИАН (в раздумье). Гарри, почему я страдаю не так сильно, как хотел бы?.. Неужели у меня нет сердца?

УОТТОН (улыбнувшись). Назвать вас человеком без сердца никак нельзя после всех безумств, которые вы натворили за последние две недели…

ДОРИАН. Мне не нравится такое объяснение. Но я рад, что вы меня не считаете бесчувственным. Я ведь не такой, я знаю, что не такой!.. И все же странно: то, что случилось, подействовало на меня лишь как необычная развязка какой-то удивительной пьесы…

УОТТОН. В жизни мы иногда наталкиваемся на драму, в которой есть элементы художественной красоты… Вот и вы, мой друг… Что, в сущности, произошло? Девушка покончила с собой из-за любви к вам. Жалею, что со мной не случалось ничего подобного. Я тогда поверил бы в любовь и вечно преклонялся бы перед нею. Но все любившие меня женщины упорно продолжали жить после того, как я разлюбил их, а они – меня. Вы оказались счастливее меня, Дориан.

ДОРИАН. Я был страшно жесток с ней, вы забываете об этом.

УОТТОН. Ах, Дориан, откровенная жестокость женщинам всего милее: в них удивительно сильны первобытные инстинкты. Мы дали им свободу, а они все равно остались рабынями, которые ищут себе господина. Они любят покоряться… Я уверен, что вы были великолепны. Никогда не видел вас в сильном гневе, но представляю, как вы были интересны!.. И, наконец, позавчера вы сказали мне…

ДОРИАН. Что я сказал, Гарри?

УОТТОН. Что в Сибиле Вэйн вы видите всех романтических героинь. Эта девушка, мой друг, в сущности, и не жила своей жизнью – и, значит, не умерла. Так что не лейте слез по ней – она была еще менее реальна, чем ее Офелия или Джульетта. (Пауза).

ДОРИАН. Вы помогли мне понять, Гарри… Мне и самому так казалось, но я не умел объяснить… Не будем больше говорить

о случившемся. Это было удивительное переживание – вот и все.



УОТТОН. Однако вам пора одеваться и ехать в клуб. Мы уже

опаздываем.



ДОРИАН. Лучше я поеду прямо в оперу. Я так устал, что мне не хочется есть… Гарри, я вам очень признателен за все, что вы мне сказали. У меня нет друга вернее вас.

УОТТОН. И это только начало нашей дружбы!.. До встречи в опере. Помните – поет Патти!

Уоттон уходит.

Дориан идет к портрету, смотрит на него.
ДОРИАН. Я сделал выбор, жизнь сама все решила за меня… Я буду безумствовать и наслаждаться, а ты будешь нести бремя моего позора – вот и все. Как просто…
Целует портрет и отходит от него

с улыбкой человека, принявшего единственно

правильное решение.

Та же комната – на следующий день.

ДОРИАН сидит за завтраком.

Входит ХОЛЛУОРД.
ХОЛЛУОРД (взволнованно). Я рад, что застал вас, Дориан. Заходил вчера вечером, но мне сказали, что вы в опере. Разумеется,

я не поверил и стал ужасно тревожиться… Вероятно, вы ездили

к матери этой бедной девушки? Как она?

ДОРИАН (потягивая вино). Мой милый Бэзил, откуда мне знать?.. Давайте не будем говорить о неприятном. О чем не говоришь, того как будто и не было. Вот и Гарри всегда твердит, что только слова придают реальность явлениям…

ХОЛЛУОРД (в изумлении). Дориан…

ДОРИАН. Напрасно вы не поехали вчера в оперу. Патти пела

божественно!.. Я познакомился с сестрой Гарри, леди Гвендолен,

мы сидели у нее в ложе. Обворожительная женщина!

ХОЛЛУОРД. Вы… были… в опере?.. (Пауза.) Вы поехали в оперу в то время, когда Сибила Вэйн лежала мертвая в какой-то грязной каморке?!

ДОРИАН. Я не желаю быть рабом своих переживаний. Человек,

умеющий владеть собой, способен покончить с печалью так же легко, как найти новую радость. Я хочу властвовать над своими чувствами.



ХОЛЛУОРД. Дориан, это ужасно! Что-то сделало вас совершенно другим, вы рассуждаете, как человек без сердца… Это влияние Гарри? Теперь мне все ясно…

ДОРИАН (встает и отходит к окну). Я обязан Гарри многим. Больше, чем вам, Бэзил. Вы только разбудили во мне тщеславие.

ХОЛЛУОРД. Что ж, я за это уже наказан… Или буду когда-нибудь наказан…

ДОРИАН. Не понимаю, о чем вы… И не знаю, чего вы от меня хотите. Скажите, что вам нужно?

ХОЛЛУОРД. Мне нужен Дориан Грей, которого я писал.

ДОРИАН. Вы пришли слишком поздно… Вчера, когда я узнал, что Сибила покончила с собой…

ХОЛЛУОРД (в ужасе). Покончила с собой?!

ДОРИАН. А вы думали, мой друг, что это просто несчастный случай?

ХОЛЛУОРД. Это невозможно… Это… страшно!

ДОРИАН. Ничего страшного в этом нет. Сибила непохожа на обыкновенных актеров, она всегда оставалась героиней. Когда мечта ее оказалась несбыточной, она умерла, как умерла Джульетта. Она снова перешла из жизни в сферы искусства. Только и всего.

ХОЛЛУОРД. Вы так просто об этом говорите!..

ДОРИАН. Не думайте, Бэзил, что я не страдал… Я ужасно страдал! А потом это прошло… Вы пришли утешить, но застали меня уже спокойным – и злитесь. Вот оно, людское сочувствие!

ХОЛЛУОРД. Как вы изменились…

ДОРИАН. Да, я стал другим. Я таков, какой есть, и ничего с этим не поделаешь.

ХОЛЛУОРД. Ну хорошо, Дориан, я не буду больше говорить

об этой страшной истории… И хочу надеяться, что ваше имя

не будет связано с нею. (Пауза).

ДОРИАН. Знаете что, Бэзил? Нарисуйте мне Сибилу! Мне хочется сохранить на память о ней нечто большее, чем воспоминания

о нескольких поцелуях и нежных словах.



ХОЛЛУОРД. Я попробую… Но вы и сами должны мне позировать… Я не могу обойтись без вас, Дориан.

ДОРИАН. Никогда больше я не буду позировать вам, это невозможно!

ХОЛЛУОРД. Отчего же, мой друг? Неужели вам не нравится портрет, который я написал?.. Кстати, я хочу на него взглянуть. (Делает движение к портрету).

ДОРИАН (в ужасе). Не смейте, Бэзил! Я не хочу, чтобы вы на него смотрели!

ХОЛЛУОРД. Мне запрещается смотреть на мое собственное

произведение? Вы шутите?



ДОРИАН (дрожа и задыхаясь). Только попытайтесь – и даю вам слово, что на всю жизнь перестану с вами встречаться! Объяснять ничего не буду, и вы меня ни о чем не спрашивайте!

ХОЛЛУОРД (в страшном волнении). Дориан!

ДОРИАН. Молчите, Бэзил!

ХОЛЛУОРД. Господи, да что это с вами?.. Осенью я хочу послать картину в Париж на выставку, и, наверное, понадобится заново покрыть ее лаком. Значит, осмотреть ее я все равно должен. Так почему бы не сделать этого сейчас?

ДОРИАН. Вы хотите отправить ее на выставку?! Но всего лишь месяц назад вы говорили, что ни за что не выставите!.. Гарри намекнул мне однажды, что у вас есть какая-то тайна, связанная с этой работой…

ХОЛЛУОРД (не сразу). Да, тайна… Скажите, вы не приметили

в портрете ничего особенного?



ДОРИАН (испуганно). Ох, Бэзил!..

ХОЛЛУОРД. Вижу, что заметили… Так вот… Я боялся, что, увидев портрет, люди поймут, как я боготворю вас, Дориан. Я чувствовал, что выразил в нем слишком много самого себя… Это и была моя тайна. Гарри высмеял меня, когда я заговорил с ним об этом… (Пауза.) А теперь мне кажется, что я заблуждался, и чувства художника не отражаются в его творении. Искусство гораздо абстрактнее, чем мы думаем. Форма и краски говорят нам лишь

о форме и красках – и больше ни о чем. Теперь мне часто приходит

в голову, что искусство в гораздо большей степени скрывает художника, чем раскрывает его… Поэтому, получив предложение из Парижа, я решил, что отвезу туда ваш портрет и он будет гвоздем моей выставки… Ну, а теперь вы дадите мне взглянуть на него?

ДОРИАН. Нет-нет, никогда! И не просите!

ХОЛЛУОРД (не сразу). Что ж, может, вы и правы… (Пауза.) Дориан, всем, что я создал ценного, я обязан вам… Если бы вы знали, чего мне стоило сказать вам это… (Пауза.) До свидания, Дориан. Очень жаль, что вы не хотите мне позировать и не даете взглянуть на картину… Ну, да что поделаешь

Холлуорд уходит.


ДОРИАН (подходит к портрету). Стареешь, урод?.. Я уберу тебя подальше, чтобы никто этого не увидел…

Звонит. Входит СЛУГА.

Распорядитесь отнести эту картину в мою старую детскую.



СЛУГА. Но там несколько лет не убирали, сэр…

ДОРИАН. Ничего страшного… Нужно отнести ее, не снимая покрывала… Чтобы не поцарапалась по дороге… Вы меня поняли?

СЛУГА. Да, сэр. Слушаюсь, сэр… (Выходит).


Конец первого действия.

Действие второе

Дом Дориана Грея – через 18 лет.

В комнате сидит изменившийся за эти годы ХОЛЛУОРД, поглядывает на часы, ждет хозяина.

Входит ДОРИАН ГРЕЙ. Он по-прежнему юн и красив,

время совершенно его не коснулось.

ХОЛЛУОРД. Дориан! Наконец-то! Я дожидаюсь вас с девяти часов и совершенно уморил вашего слугу расспросами…

ДОРИАН. Рад видеть вас, дорогой Бэзил.

ХОЛЛУОРД. Сегодня двенадцатичасовым я уезжаю в Париж, и мне перед отъездом нужно с вами потолковать.

ДОРИАН. Очень жаль, что вы уезжаете, мы же не виделись целую вечность. Надеюсь, вы скоро вернетесь?

ХОЛЛУОРД. Нет, я хочу снять в Париже мастерскую и запереться в ней месяцев на шесть, пока не закончу одну большую вещь… Но я не о своих делах хотел поговорить с вами.

ДОРИАН. Что-нибудь выпьете?

ХОЛЛУОРД. Спасибо, ваш слуга обо мне уже позаботился, больше я ничего пить не буду… Так вот, Дориан, разговор будет серьезный…

ДОРИАН. Надеюсь, не обо мне? Я сегодня устал от себя и рад бы превратиться в кого-нибудь другого.

ХОЛЛУОРД. Нет, именно о вас… Мне думается, вам следует знать, что о вас в Лондоне говорят ужасные вещи…

ДОРИАН. Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне меня не интересуют. В них нет прелести новизны!

ХОЛЛУОРД. Поймите, я вовсе не верю этим слухам. Ведь порок всегда накладывает свою печать на лицо человека, а у вас оно честное, открытое и светлое…

ДОРИАН. И что из этого следует?

ХОЛЛУОРД. Что дурная молва о вас – клевета, и я не могу ей верить.

ДОРИАН. Тогда что вы пытаетесь мне сказать?

ХОЛЛУОРД (не сразу). Объясните, почему многие почтенные люди не хотят бывать у вас в доме и не приглашают вас к себе?.. Лорд

Стэйвли, услышав ваше имя, сказал, что с таким человеком, как вы, нельзя знакомить ни одну чистую девушку, а порядочной женщине неприлично даже находиться с вами в одной комнате.




ДОРИАН. Ах, Бэзил, как это скучно…

ХОЛЛУОРД. Почему дружба с вами так губительна для молодых людей?.. Этот несчастный мальчик, гвардеец, что недавно покончил с собой, -- ведь он был ваш близкий друг… С Генри Эштоном вы были неразлучны – а он запятнал свое имя и вынужден был покинуть Англию… А молодой герцог Пертский? Что за жизнь он ведет!

ДОРИАН (смеясь). Довольно, Бэзил! Не говорите о том, чего не знаете! Вы забываете, что мы живем в стране лицемеров. Те, кто щеголяет своей мнимой добродетельностью, -- они-то сами как ведут себя?

ХОЛЛУОРД. Ах, Дориан, не в этом дело… Мы вправе судить

о человеке по тому влиянию, какое он оказывает на других. Вы заразили своих друзей безумной жаждой наслаждения, и они скатились на дно. Это вы их туда столкнули! Да, вы! И вы еще можете улыбаться, как ни в чем не бывало?



ДОРИАН (мрачно). Вы слишком много себе позволяете.

ХОЛЛУОРД. Я должен сказать все – и вы меня выслушаете!

Да, выслушаете!.. Вы с Гарри – неразлучные друзья. Уже хотя бы

поэтому не следовало вам позорить имя его сестры, делать ее предметом сплетен и насмешек… О вас говорят, что на рассвете вы выходите, крадучись, из грязных притонов, где курят дурман. Что переодетым пробираетесь тайком в самые отвратительные трущобы Лондона… Когда я слышу всякие мерзости о вас, я говорю, что хорошо вас знаю и что вы не способны на подобные гнусности.

А действительно ли я знаю вас? Я уже давно задаю себе такой вопрос. Но, чтобы ответить на него, я должен был бы увидеть вашу душу…



ДОРИАН (побледнев). Увидеть мою душу?..

ХОЛЛУОРД. Да, увидеть душу! А это может один только господь Бог.

ДОРИАН (горько усмехнувшись). Можете и вы, Бэзил… Сегодня вы увидите ее собственными глазами! Пойдемте!

ХОЛЛУОРД. Куда?

ДОРИАН. Ведь это ваших рук дело, так почему бы вам и не взглянуть на него? А после этого можете, если хотите, все поведать миру… Вам никто не поверит, потому что…

ХОЛЛУОРД. Какие ужасные и бессмысленные слова…

ДОРИАН (нервно). Вы думаете?.. Договаривайте то, что еще имеете сказать!.. (Пауза.) Я жду, Бэзил!

ХОЛЛУОРД. Хорошо, извольте… Если вы скажете мне, что все эти страшные обвинения ложны от начала до конца, я вам поверю…

Скажите мне это, Дориан!



ДОРИАН (ледяным голосом). Я веду дневник, в нем отражен каждый день моей жизни. Но этот дневник я никогда не выношу из комнаты, где он пишется. Если вы пойдете со мной, я вам его покажу.

ХОЛЛУОРД. Пойдемте, раз вы этого хотите. Я уже все равно опоздал на поезд, поеду завтра… Но не заставляйте меня читать этот дневник, мне нужен только прямой ответ на мой вопрос.

ДОРИАН. Вы его получите наверху… И вам не придется долго читать.
Они выходят из комнаты и поднимаются по лестнице вверх. Все погружается во мрак, только над сценой высвечивается, как в театре теней, большой экран.

За ним виден темный силуэт портрета и движущиеся фигуры: ДОРИАН с лампой и ХОЛЛУОРД. Слышны их голоса.
ДОРИАН. Так вы непременно хотите узнать правду, Бэзил?

ХОЛЛУОРД. Да.

ДОРИАН. Отлично. Вы – единственный человек, имеющий право знать обо мне все… Значит, вы полагаете, что один только Бог видит душу человека? Снимите покрывало, и мою душу увидите вы. (Пауза).

ХОЛЛУОРД. Вы с ума сошли, Дориан? Или ломаете комедию?

ДОРИАН. Не хотите? Тогда я сам это сделаю.
Срывает покрывало с портрета.
ХОЛЛУОРД (издает крик, полный ужаса). Что это?!

ДОРИАН. Много лет назад, когда я был еще мальчик, мы встретились, и вы льстили мне, вы научили меня гордиться своей красотой. Потом вы познакомили меня с вашим другом, и он объяснил мне, какой чудесный дар – молодость. А вы написали

мой портрет, который открыл мне великую силу красоты… В миг безумия я высказал желание… или, пожалуй, это была молитва…



ХОЛЛУОРД. Помню! Я хорошо это помню!.. Но не может быть… Нет, это ваша фантазия!.. Портрет стоит в сырой комнате, и в полотно проникла плесень! Или, может быть, в красках, которыми я писал, оказалось какое-то едкое минеральное вещество!.. Да-да! А то, что вы вообразили… Это невозможно!

ДОРИАН. Разве есть в мире что-нибудь невозможное?

ХОЛЛУОРД. Вы как-то говорили мне, что уничтожили портрет…


ДОРИАН. Это неправда. Это он уничтожил меня!

ХОЛЛУОРД. Не могу поверить, что это моя картина…

ДОРИАН. А разве вы не узнаете в ней свой идеал?

ХОЛЛУОРД. Мой идеал, как вы это называете…

ДОРИАН (перебивает). Нет, это вы меня так называли!

ХОЛЛУОРД. Да, я видел в вас идеал, который никогда больше не встречу в своей жизни. Тут не было ничего дурного, и я не стыжусь этого!.. А на портрете – лицо сатира…

ДОРИАН. Это лицо моей души!

ХОЛЛУОРД. Боже, чему я поклонялся! У него глаза дьявола!

ДОРИАН. Каждый из нас носит в себе и ад, и небо, Бэзил! (Пауза).

ХОЛЛУОРД. Так вот что вы сделали со своей жизнью! Господи, если это правда, то вы, наверное, еще страшнее, чем думают ваши враги!.. Дориан, Дориан, Боже мой!.. Какой урок, какой страшный урок!

В ответ слышны только рыдания Дориана.

Молитесь, Дориан, молитесь! Как это нас учили в детстве?.. «Не введи нас во искушение… Отпусти нам грехи наши… Очисти нас от

скверны…» Помолимся вместе! Молитва, подсказанная вам тщеславием, была когда-то услышана. Будет услышана и молитва раскаяния… Я слишком боготворил вас – и за это наказан. Вы тоже слишком любили себя… Мы оба наказаны!.. (Пауза).

ДОРИАН (устало). Поздно молиться, Бэзил…

ХОЛЛУОРД. Нет, никогда не поздно, Дориан! Кажется, в Писании где-то сказано: «Хотя бы грехи ваши были как кровь, я сделаю их белыми, как снег».

ДОРИАН. Теперь это для меня пустые слова.

ХОЛЛУОРД. Молчите, не надо так говорить! Вы и без того достаточно нагрешили… О, Господи! Смотрите, этот проклятый портрет подмигивает вам!

Холлуорд склоняется к портрету. Дориан отходит от него

в сторону и, помедлив, берет со стола нож. Быстро

возвращается назад и вонзает нож в спину Холлуорда.

Слышен глухой стон и хрип. Три раза вскидывается рука

с ножом, наносящая удары. Холлуорд падает. Дориан

бросает нож, смотрит на портрет. Экран гаснет.

Утро следующего дня. Комната Дориана.

Сам ДОРИАН сидит в кресле, читает книжку. Он спокоен.

Входит СЛУГА.

СЛУГА. Мистер Кэмпбел, сэр…

Входит АЛАН КЭМПБЕЛ. Слуга с поклоном удаляется.

ДОРИАН (встает). Алан, спасибо, что пришли!

КЭМПБЕЛ. Грей, я дал себе слово никогда больше не переступать порог вашего дома. Но вы написали мне, что речь идет о жизни и смерти…

ДОРИАН. Да, Алан, о жизни и смерти – и не одного человека. Садитесь.

Оба садятся. Пауза.

Наверху, в запертой комнате, куда, кроме меня, никто не может войти, у стола сидит мертвец. Он умер десять часов тому назад… Сидите спокойно, Алан, и не смотрите на меня так!.. Кто этот человек, отчего и как он умер, -- это вас не касается. Вам только придется кое-что сделать…



КЭМПБЕЛ. Замолчите, Грей! Я решительно отказываюсь иметь

с вами дело. Ваши тайны меня не интересуют!



ДОРИАН. Эту тайну вам придется узнать, ничего не поделаешь… Вы специалист по химии и другим наукам. Вы должны уничтожить то, что заперто наверху… Все уверены, что этот человек уже в Париже. Несколько месяцев его отсутствие никого не будет

беспокоить, а когда его хватятся, -- нужно, чтобы здесь не осталось

от него ни следа. Вы превратите его в горсточку пепла, которую можно развеять по ветру.

КЭМПБЕЛ. Вы с ума сошли! Вы сумасшедший! Я ничего не буду делать ради ваших дьявольских затей!

ДОРИАН. Друг мой, это было самоубийство.

КЭМПБЕЛ. И, конечно же, именно вы довели его до этого? Я не стану вам помогать!

ДОРИАН. Вы все-таки отказываетесь?.. (Пауза.) Ну хорошо…

Я скажу вам… Так вот, это я убил его. Этот человек больше всех виноват в том, что жизнь моя так сложилась.



КЭМПБЕЛ. Боже мой, так вы уже и до этого дошли?.. Я не донесу на вас, это не мое дело. Но вас все равно арестуют, потому что каждый преступник непременно делает какую-нибудь оплошность и выдает себя.


ДОРИАН. Я прошу вас только проделать научный опыт. Вы делали это много раз в своей лаборатории или где-нибудь в анатомическом театре… Поймите, этот труп – единственная улика против меня. Если его обнаружат, я погиб. А его обнаружат, если вы меня не спасете… Мы же были друзьями, Алан! Умоляю вас!.. Взгляните на это с чисто научной точки зрения.

КЭМПБЕЛ. Незачем продолжать этот разговор.

Дориан, зло усмехнувшись, что-то пишет на клочке

бумаги, протягивает этот листок Кэмпбелу. Кэмпбел

читает записку и меняется в лице. Долгая пауза.
ДОРИАН. Мне вас очень жаль, Алан, но другого выхода у меня нет. Письмо это уже написано, адрес вы только что прочли. Если вы меня не выручите, я отошлю его, а что за этим последует, знаете сами… Думаю, родителям той бедной девушки будет интересно узнать, что вы сделали с ее телом, чтобы скрыть свое преступление… Она, кажется, была беременна от вас?.. (Пауза.) Вот видите, теперь моя очередь диктовать условия… У меня нет выбора.

КЭМПБЕЛ (застонав, глухо). Мне придется съездить домой, чтобы взять кое-что из лаборатории…

ДОРИАН. Нет, я вас отсюда не выпущу. Напишите, что нужно, а мой слуга съездит к вам и привезет.

КЭМПБЕЛ (пишет записку). Вы подлец, гнусный подлец!

ДОРИАН. Не надо, Алан! Вы спасли мне жизнь… И помните:

никаких следов!


Ночь того же дня. Грязное полутемное помещение какого-то

кабака в районе трущоб. За стойкой буфета сидят

НЕОПРЯТНЫЕ ПЬЯНЫЕ ЛЮДИ, потягивают спиртное.

Среди них – ДОРИАН ГРЕЙ в одежде простолюдина,

с толстым шарфом вокруг шеи.

Дориан поднимается со своего места.

ЖЕНЩИНА, стоящая за прилавком, окликает его.

ЖЕНЩИНА. Эй, красавец! Неужто покидаешь меня?

ДОРИАН. Отстань!

ЖЕНЩИНА. Ишь, какой он сегодня гордый!

ДОРИАН (зло). Чего тебе надо? Денег? На, возьми, и не смей больше со мной разговаривать!

Бросает ей несколько монет. Женщина с жадностью

сгребает их. Дориан направляется к выходу.

ЖЕНЩИНА. Уже уходишь, добыча дьявола?

ДОРИАН. Не смей так называть меня! Ты!..

ЖЕНЩИНА (захохотав). А тебе хочется, чтобы тебя называли

Прекрасным Принцем? Да?


Моряк, дремавший у стойки, услышав эти слова, вскакивает и, как безумный, осматривается вокруг.

Это – заметно возмужавший ДЖЕЙМС ВЭЙН, брат Сибилы. Увидев выходящего Дориана, бросается к нему, прижимает к стене и направляет ему в лоб револьвер.
ДЖЕЙМС (свирепо). Стойте смирно, сэр, иначе я пристрелю вас!

ДОРИАН (задыхаясь). Что вам надо?! Что я вам сделал?

ДЖЕЙМС. Вы разбили жизнь Сибиле Вэйн. Я знаю, это вы виноваты в ее смерти. Я поклялся убить вас! Столько лет охочусь за вами и наконец-то нашел!

ДОРИАН (в ужасе). Но я никогда не знал Сибилы Вэйн! И даже

не слышал о ней!



ДЖЕЙМС. Кайтесь в своих грехах, потому что вы умрете! Это так же верно, как то, что я – Джеймс Вэйн!

Дориан отчаянно бьется в его руках.

На колени! Даю вам одну минуту, чтобы помолиться!


Дориан опускается на колени, парализованный

ужасом. Неожиданно его осеняет.
следующая страница >>