Интегративный подход в работе с травмой террора средствами игровой терапии - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Занятие по использованию песочной терапии в работе педагога-психолога... 1 114.77kb.
Интегративный подход в психотерапии: рациональный и иррациональный... 1 85.53kb.
Агрессивность в структуре личности: интегративный подход 19. 1 398.77kb.
Как проблема изучения политики и практики советского тоталитаризма 1 212.32kb.
I-я Международная мультимодальная конференция по психодраме, арт-терапии... 1 86.56kb.
Реферат Проект 2 /196 Интегративный комплекс \"наука-образование-бизнес\" 1 85.86kb.
Роо «Арт-терапевтическая ассоциация» Международного журнала арт-терапии... 1 100.92kb.
Результаты тестирования Nimilad. Тест 1 1 60.71kb.
Групповая психотерапия с детьми дифференциальная диагностика: наблюдение... 7 2661.12kb.
«Использование методов арт-терапии с работе с детьми с овз» 1 33.55kb.
Спортивно-видовой подход к физическому воспитанию студентов в вузе 1 69.2kb.
Учебно-методический комплекс дисциплины игротерапия Для специальностей 1 384.95kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Интегративный подход в работе с травмой террора средствами игровой терапии - страница №1/1



Интегративный подход в работе с травмой террора средствами игровой терапии
…Добрый вечер! Я очень рад выступить перед вами. Я впервые приехал в Россию, в Москву. Но с этой страной у меня сильная эмоциональная связь. Мои родители дома говорили по-русски. И я вырос на русской литературе, на русской культуре. И я очень рад выступать перед российской аудиторией.

А вообще-то вы знаете, кто я? То есть представляться не надо, да? Мое имя  Шломо Ариэль. Я клинический психолог, семейный психотерапевт и игротерапевт. У меня в Израиле есть такой Институт, который называется Центр интегральной психотерапии и Израильский институт игротерапии. Я часто выступаю как тренер в разных странах и демонстрирую ту модель, которую я развил,  модель интегративной психотерапии. И мой основной инструмент, которым я работаю, это игротерапия  индивидуальная, групповая и семейная. Но на этой лекции ко мне был конкретный запрос: меня просили говорить о том, как работать с детьми, пережившими травму, попавшими в ситуацию террора. Потому что, к сожалению, теперь это общая беда для наших стран. Идиотские конфликты между нациями  в них прежде всего, больше всего страдают и дороже всех платят дети.

Импровизировать мне будет трудновато. И если позволите, я часть лекции буду читать по бумаге. Итак, интегративная игротерапия, применяемая для лечения детей, пострадавших в ситуациях террора. Но у нас тут сборище как бы неформальное. Вы можете прерывать меня в любой момент, задавать вопросы и т.д.

Однажды утром в октябре 2001 года 34 ученика ожидали школьного автобуса. Они все учились в школе под названием «Ахаван», что означает «Дружба». Это была школа для детей с поведенческими проблемами. Они ждали автобуса на остановке, но тут подъехали два палестинца, которые начали стрелять из автоматов. Пятеро детей были убиты, десять  ранены.

Дело в том, что волна палестинско-израильской ненависти была тогда в точке наивысшего кипения. Она и сейчас еще кипит. А прорвалась она как раз в сентябре 2001 года после долгих мирных переговоров. Тогда каждый день случались какие-то теракты. То есть каждый день по всей стране происходили такие вещи, как стрельба, убийства совершенно невинных мирных жителей, люди врывались в дома, убивали целые семьи и, наконец, вот эти террористы-самоубийцы устраивали взрывы в общественных местах.

Даниил Гутман и Иаков Дамари были среди этих учеников  третьеклассники оба. Их самих не ранили, но они видели, как умирали или падали раненные их одноклассники. Еще до этого теракта и Даниил, и Иаков занимались у меня в клинике игротерапией. И потом они тоже продолжали заниматься у меня.

Теперь опять я превращаюсь в профессионала. Я хочу донести до вас следующие идеи. Во-первых, травма  это не изолированный клинический факт. На посттравматические реакции влияет масса факторов: и психодинамика, и социоэмоциональные особенности развития, и социальные условия, и школа, и культура, и т.д. Существуют универсальные психологические проблемы, которые помогут нас объяснить характер травмы и определить нужное лечение. То есть существует такой центральный механизм, который стремится сохранить какое-то равновесие, простоту и порядок. Как бы эстетику мозга, эстетику разума. И когда мы занимаемся терапией с нашими клиентами, мы должны принимать во внимание все эти механизмы. Игротерапия  это прекрасный механизм. Но прежде чем ее применять, мы должны понимать весь комплекс факторов, которые пересеклись и связались в этот узел. Я сейчас на примере этих двух несчастных мальчиков хочу показать вам, как это все применяется на практике.

Значит, вот история Даниила. У него была генетическая мышечная гипотония  он страдал этим с самого раннего возраста. На его родителей это оказало самое сильное влияние. Он еще ясельным малышом в общем осознал, что он не так крепок и силен, как его ровесники. И всяческие провалы и фрустрации постоянно сопровождали его и накапливались. Он избегал физической активности среди других детей. Они смотрели на него как на мальчика отстраненного и изолированного  слабака. И они сторонились его. А наиболее агрессивные  даже нападали на него. Но Даниил был мальчиком смышленым, очень вербальным и с острым языком. И он отплачивал своим врагам словами, которые были очень метко направлены на их слабые места. Все это только ухудшало атмосферу вокруг него. Он все время думал, что это потому, что он физически слаб. Он совершенно не отслеживал своего собственного участия в этом процессе. Сам он думал, что является таким ангелом со сломанными крыльями, а его ровесники  злые и плохие. У него одновременно как-то сочетались и комплекс неполноценности, и некоторая мания величия, и мизантропическое отношение к окружающим.

Отец Даниила, Алекс Гутман, был сыном людей, переживших холокост. Вы знаете, что такое холокост. Его (Александра) родители были нерелигиозными тульскими евреями. И он себя как-то отождествлял с детства с жертвами войны. И самым главным страхом Александра, отца Даниила, было: я не хочу быть, как они, как жертвы. И он всячески развивал в себе образ «крутого парня». Он сделал карьеру в израильской армии, где за ним тянулся шлейф славы очень крутого, очень жесткого и где-то жестокого израильского ястреба, беспощадного к палестинцам и к собственным солдатам, в общем, крутого. Политические его симпатии были на стороне израильских ультраправых. В мирные переговоры он не верил: только грубая сила. И весь его стиль речи, и невербальный язык жестов говорил о том, что он  настоящий мачо. Он даже дома не снимал этот образ мачо. Конечно, ему было трудно принять все те трудности, которые обрушились на Даниила. На него как будто напало все то, чего он всю свою жизнь старался избегать. Но для Алекса эта пропасть между острым языком Даниила и его физической слабостью как раз облегчала принятие сына. Он как бы даже отрицал существование у мальчика этой гипотонии. Он всячески побуждал мальчика участвовать в различных физических действиях и забыть о своей болезни. И когда у него не получалось, он над ним насмехался. И, конечно, это все только ухудшало ситуацию с Даниилом.

Алекс довольно жестко обращался часто и с Наоми  своей женой. Наоми, мама мальчика, выросла в кибуце. Это что-то вроде израильского колхоза. Этот конкретный кибуц принадлежал какому-то движению левого крыла в Израиле. Когда она была ребенком, это было довольно просоциалистическое левое движение, и даже прокоммунистическое. И ее родители были выходцами (или детьми выходцев) из России. И как раз отношение тех людей, к которым принадлежала Наоми, к израильско-палестинским конфликтам было очень мягким. Они считали, что нужны переговоры, уговоры и т.д. И Наоми, даже когда она вышла из кибуца, продолжала придерживаться этих взглядов. Вообще Наоми, когда вышла из кибуца, ощущала некую духовную пустоту, которую пыталась ее чем-то заполнить. Она пробовала разные направления и движения. Например, присоединилась к буддистам, ездила медитировать в какой-то буддистский центр и т.д. И она вошла как бы в коалицию с Даниилом против отца. Она очень его защищала и всячески оберегала и охраняла его слабости. И. Конечно, Даниилу от этого было только труднее, и мобилизовать свою силу ему было из-за этого нелегко. Алекс совершенно не мог этого выносить. Сначала он насмехался над своей женой, а когда из этого ничего не вышло, начал ее сердито и зло критиковать. Она отвечала ему в пассивно-агрессивной манере, либо игнорируя его, либо объясняя ему терпеливо, что с ним не так.

От этого родительского конфликта Даниил только больше смешался, он огорчался и расстраивался. Из-за гипотонии (этой мышечной слабости) у него, когда он начал учиться в школе, были трудности с письмом. Он не мог писать достаточно быстро, хотя все хорошо понимал. И вот этот дисбаланс между его нормальным, сосредоточенным вниманием и хорошим пониманием, с одной стороны, и отставанием в письме  с другой, распространялся и на другие предметы. И вскоре он сдался. Он вообще перестал делать письменные задания в школе, а потом и всякие другие задания. Он перестал вообще сосредотачиваться на уроках и начал всем мешать в классе или своей болтовней, или какими-то выходками. Учитель пожаловался родителям. Эти жалобы только ухудшили и без того тяжелую ситуацию в нейродинамике (?). И школьный психолог посоветовал родителям перевести его в «Ахаван»  это специальная школа для детей с трудноуправляемым поведением. И хотя школа была религиозная и располагалась она на так называемых спорных с палестинцами землях, все-таки отец на этом настаивал. Потому что с политической точки зрения эта школа была как бы более правой, а согласно его взглядам  более правильной, и она считалась просто хорошей. И очень хорошо,  сказал он,  … (Неразборчиво.)

После атаки террористов у Даниила развился острый посттравматический синдром. Его часто рвало, он отказывался ходить в школу и оставаться один тоже не хотел. Его движения стали очень неуклюжими. Он все время говорил, что хочет, чтобы родители отвезли его в какую-нибудь другую страну. Мама его, Наоми, в ответ стала его еще больше всячески защищать, опекать и оберегать. Она поддавалась на все просьбы и уговоры, часами сидела, просто обнимая его. И, в общем, она делала все, что он хотел. Отец же направил весь свой гнев и ярость на них обоих и даже обвинял мать, что она как бы кастрировала Даниила и сделала его женственным. Он называл его трусишкой, испуганным младенцем, цыпленком и т.д. Он говорил и Наоми, и Даниилу: «Вот из-за таких людей, как вы, эти террористы над нами берут верх. Они как раз и надеются нас запугать. И ваш пример доказывает, что они правы». Наоми требовала, чтобы мальчика забрали из этой школы, которая находится на опасной территории, но отец даже слышать об этом не хотел. Он говорил: «Нельзя давать террористам нас победить и запугать!»

Теперь мы переходим к другому мальчику, Иакову. Иаков был усыновлен Ароном Дамари и его женой Лия. Они взяли его, когда ему было два года. Они оба были евреями йеменского происхождения  из Йемена, с йеменскими корнями. А до этого он жил в каком-то государственном учреждении вроде приюта, где говорили, что его обижали воспитатели.

О родителях мальчика. Отец его, Арон, работал на заводе или фабрике, был настоящим работягой, скромным трудящимся человеком. А жена его была замечательной домохозяйкой. И оба они были религиозны, но в меру, не фанатичны. Насчет воспитания у них тоже не было никаких противоречий между собой. Они воспитывали мальчика не слишком строго, но и не слишком мягко. В общем, была вполне гармоничная ситуация.

Когда мальчику было пять лет, разразилась катастрофа. Умерла от смертельного заболевания Лия  приемная мама Иакова. Внешне ни отец, ни приемный сын не проявляли особо драматичных переживаний горя и потери, но Арон почти перестал говорить и стал таким отстраненным и угрюмым. Иаков с ним спал прямо в его постели несколько месяцев после смерти Лии.

Прошел год, и Арон женился на другой женщине. Ее звали Сара. Она тоже была йеменского происхождения. Но она очень отличалась от Лии. Она была такая драматичная, доминирующая экстравертка. И у нее было строгое отношение к религиозным вопросам. Для нее ни Арон, ни Иаков не были достаточно религиозны. Она требовала, чтобы все, в том числе и Иаков, каждый день соблюдали религиозные ритуалы. А себя она считала умной и талантливой. И она с горечью вспоминала, что ее отец не хотел дать ей образование, потому что он был воспитан в традиционной манере и считал, что образование для девочек  вещь излишняя. Место женщины, считал он, на кухне, а не на работе или еще где-то. Он даже не дал Саре закончить школу, она не училась в старших классах, и он конфисковал ее книги. Но она все-таки получила аттестат зрелости, занимаясь тайком с помощью старшей сестры. И она много времени, уже после того, как вышла замуж за Арона, тратила на всякие обучающие курсы, курсы повышения квалификации и т.д. А Арон жаловался, что она слишком много времени, которое должно было быть посвящено семье, а также денег из их и так довольно скудного бюджета тратит на эти курсы. А она это оправдывала так: «Я изучаю психологию, разные образовательные вещи, и если я закончу эти курсы, я буду лучшей женой и матерью». Она обвиняла Арона в том, что ему не хватает честолюбия и что он невежественен. Он же говорил, что пока все эти курсы не сделали ее умней.

Иаков рос смышленым мальчиком, но в школе дела у него шли не очень хорошо. Он был таким беспокойным, ерзающим, к тому же лентяем. И дружил с четвероклассниками, которые совершали всякие проделки, драки затевали  в общем, плохая была компания.

Вскоре после свадьбы Арона и Сары у Иакова с новой приемной матерью развился довольно глубокий конфликт. Арон в этом конфликте принял сторону мальчика. Сара очень строила, как мы теперь говорим, и структурировала мальчика. Она хотела, чтобы весь день его был расписан и чтобы в него входили обязательно религиозные обряды и прочие обязанности. Когда он не соответствовал всем этим требованиям, он использовала угрозы и наказания. А Иаков после этого убегал из дома и где-то прятался часами.

Арон пассивно поддерживал Иакова. Сара, конечно, хотела, чтобы он ее поддерживал, но он на это не обращал внимание. Она, кстати, в своей этой воспитательной политике с Ароном вообще не советовалась. Она не спрашивала у него советов, думая, что он слишком невежественен и вообще туповат. Сара часто закатывала драматические сцены со слезами, с воем и плачем, и обвиняла обоих своих мужчин, что они ее вообще не любят, даже ненавидят.

У Иакова дела в школе шли хуже и хуже. И, наконец, его перевели в ту же школу «Ахаван». В этой школе у него дела поначалу даже пошли на улучшение. Но только до террористического акта. А после теракта дела его пошли опять плохо. Он больше времени проводил вне класса, чем в классе, дерзил учителям и т.д. Он даже перебирался через школьный забор, выходил на шоссе, ловил машины, куда-то уезжал, проводил где-то целый день. Учитывая расположение этой школы, то, что он делал, было просто очень опасно. Дома он стал воровать деньги у Сары из кошелька. И стал гулять с малолетними уже преступниками, которые жили по соседству. И Сара, и Арон полностью потеряли контроль над мальчиком. И в этом Сара, конечно, обвиняла Арона. Она говорила, что он слишком слаб и слишком много мальчишке позволяет.

Как мы видим, оба мальчика  и Даниил, и Иаков  продемонстрировали радикальные изменения поведения после теракта. И тот, и другой тип изменения поведения можно квалифицировать как посттравматические реакции. Мы можем сказать про Даниила и Иакова, что в обоих случаях эти изменения приняли вид ухудшающихся и идентифицирующихся как эмоциональные реакции и поведение при травматических паттернах (?). Но у этих двух мальчиков изменения происходили в разных направлениях. Даниил стал гораздо более испуганным, зависимым и слабым, Иаков  все более неуправляемым, агрессивным и упрямым. Конечно, это двое детей жили в разных мирах и поэтому так получилось. И, конечно, все это должно отражаться и в диагностике, и в самой терапии.

Природа посттравматических изменений Даниила, конечно, была связана с тем, что он воспринимал себя как слабый, несчастный ребенок. Его единственным средством защиты был его острый язык. А против террористов, как мы понимаем, это оружие было совершенно бессильно. Эту регрессию посттравматическую и тревожность усилило еще отношение матери, которая, как мы помним, его все сильнее опекала. А отношение отца, который пытался как-то подначивать сына и побуждать его, чтобы он не вел себя как девчонка, Даниил уже воспринимал, как нападки на себя. То есть от нападок отца он чувствовал себя все более уязвимым и слабым. Вдобавок отказ отца, несмотря на просьбы матери, забрать его из этой школы «Ахаван» усилили в нем чувство незащищенности перед окружающим миром. К тому же в голове у него была постоянная путаница от отношения конфликтующих родителей, и, конечно, у него не было ясной и четкой ролевой модели.

Что касается Иакова, его посттравматический синдром сформировался под влиянием совершенно других факторов. Может быть (скорее всего), эти симптомы были еще к тому же связаны с неким синдромом усыновленного ребенка. У него с очень раннего возраста было отношение к себе как к отвергнутой жертве, и были огромные проблемы с базовым доверием и привязанностями. То есть он ощущал, что он может положиться только на себя. До того, как Лия умерла, и вот на тот короткий период между тем, когда его усыновили, и ее смертью он даже улучшился и позволил себе сформировать какие-то привязанности и связи. Но потом все это резко оборвалось. Даже жизни самой нельзя было доверять. На какой-то короткий период отец принадлежал ему одному, но потом очень скоро появилась Сара, и началось то, что, с его точки зрения, называлось «обижать его постоянно». Отец как бы предал его и не защищал его от давления Сары. И к тому же еще он и в школе был неудачником. И таким образом, его взгляд на себя, его образ себя, как отвергнутой жертве и неудачнику, только усилились. И он вообще утратил способность доверять и привязываться ко взрослым воспитателям. Опять же, только на себя он мог положиться. Он начал развивать в себе, в качестве защиты, некий комплекс всемогущества. Вот этот террористический акт, который ему пришлось пережить, только усилил его агрессию и недоверие ко всем взрослым воспитателям. Он стал одиночкой. Причем, бунтующим одиночкой. Он уже во второй раз наблюдал внезапную смерть своих знакомых людей. И он начал спрашивать себя: а стоил ли вообще эта жизнь того, чтобы жить? То есть он, очевидно, он имел некие суицидные намерения. Его родители были совершенно не способны справиться с этими трудностями.

Разумеется, терапевтические стратегии работы с этими двумя случаями тоже должны быть разными. Конечно, оба ребенка нуждались в проработке травматического опыта. А игровая терапия является для этого отличнейшим инструментом. Но другие аспекты терапии этих пациентов, конечно, должны были быть разными. Терапия Даниила должна была быть направлена на усиление его уверенности в себе, усиление его самооценки и пр., а также на увеличение его социальных и обучающих навыков. И его родители тоже, конечно, должны были измениться.

Терапия же Иакова, конечно, должна была быть направлена на то, чтобы сублимировать его агрессивные инстинкты, и проработать потери, которые ему пришлось пережить. А также обязательно снять деструктивные и самодеструктивные импульсы. И, конечно, родители Иакова также должны были измениться. Все это должно было войти как бы в копилку навыков, при помощи которых дети борются с травмой.

Некоторую теоретическую часть, довольно сложную, я пропущу. Основная мысль следующая. Дело в том, что хорошо функционирующие семьи, так же, как и индивиды, способны использовать информацию корректирующим путем. Например вот, Алекс, отец Даниила, конечно, при нормально функционирующей семье должен был смягчить свое отношение к мальчику и принять во внимание то, что он пережил тяжелую травму. Но поскольку им руководили его собственные страхи, проекция страхов жертв холокоста и т.д., он не использовал информацию о травме и теракте, как корректирующую, для коррекции ситуации, а, наоборот, только усилил травму.

Мы можем использовать игровую терапию в семьях, в группах, индивидуально или же … (?) для работы с такими случаями. Но для того, чтобы эта терапия была эффективна, мы должны очень точно знать, где в системе есть недостающая информация, где есть лишняя, нерелевантная, не имеющая отношение к делу информация, где есть непоследовательная информация и где все восприятие искажается некими механизмами защиты. И при выборе техник игротерапии мы, конечно, должны учитывать, что надо выбирать такие, чтобы они работали на когнитивном уровне, как и на эмоциональном. Например, в случае с отцом Даниила мы, конечно, должны были проработать его детские страхи холокоста и т.д.

Я вам опишу не весь процесс терапии, но некоторые моменты. А именно, когда я использовал игру в контексте индивидуальной, семейной или групповой терапии, чтобы помочь этим двум детям. Сразу после


теракта я работал с ними индивидуально, порознь. У нас были индивидуальные сессии игротерапии. Во-первых, целью было то, чтобы как можно скорее смягчить посттравматические реакции, особенно страх и гнев. И вторая цель, была, конечно, в том, чтобы усилить как-то их обоих, укрепить, каждого своим способом. И хотя Даниил не проявлял никакого гнева, а Иаков  никакого страха, я, конечно, принял за данность, что и то, и то присутствуют. Игра «понарошку», вот это «понарошковая» внутренняя игра, или игра воображения  это прекрасный способ, чтобы вытащить на поверхность всячески отрицаемые чувства и мысли, благодаря тому, что у игры есть свойство принадлежности, или признания чего-то своим, но одновременно и отчуждения. Ей свойственна такая двойственность.

Я сейчас это поясню. Допустим, ребенок играет в то, что он зайчик, на которого охотится охотник. Исходя из самого определения и свойств вот этой игры «понарошку», мальчик и верит в то, что он зайчик, и в то же время прекрасно знает, что это не так. Когда ребенок вербализует (не обязательно вслух): я  испуганный кролик, который убегает,  и переживает при этом некий страх, он в то же время говорит себе (не обязательно вслух): но на самом-то деле я не зайчик, а я ребенок, играющий в зайчика, убегающего от опасности. И тогда он чувствует себя в безопасности. У вас были когда-нибудь такие ночные кошмары, когда вы во сне сами себе говорили: но тут бояться нечего, я же знаю, что мне это снится, да?

Игра  также отличный способ уравновесить у играющего уровень эмоционального возбуждения. На самой первой сессии после теракта Даниил весь укрыл себя подушками и, свернувшись в позе зародыша, просто под этими подушками лежал. Я в отличие от недирективных психоаналитиков активно играю с детьми. Я очень часто использую то свойство игры, которое называется «фрейлинг» (?) или «рефрейлинг» (?), если хотите. А означает оно примерно то, что любое неигровое поведение может быть объявлено игровым.

Вот представьте себе: этот ребенок, в позе зародыша, весь под подушками. И я ему говорю: «Давай поиграем, как будто ты в этой пещере прячешься от злых людей. Я буду «злые люди»». Как только я применил этот фрейлинг, объявил наше поведение игровым и стал его соучастником в игре, автоматически включается вот эта двойственность игры  владение, или признание своим, и одновременно отчуждение. И еще два свойства игры включаются автоматически. Во-первых (странное очень название), условность или своеобразие указующего на знак. Знака или указующего на знак. Это практически значит, что в игре все что угодно может обозначать все что угодно. Подушки стали условными знаками, обозначающими пещеру. Это можно назвать просто «условностью знака». И следующее свойство игры  символическое кодирование. Даниил под этими подушками символически получил как бы новое определение… Это как бы символический код для своего регрессивного, испуганного поведения после теракта. Он получил как бы для него новый символический код. А я себя закодировал как «плохой человек», как символ террориста. Даниил все это мог понимать, как бы значение наших общих символов, но одновременно и ощущать благодаря еще одному свойству игры, которое называется «базовая двойственность».

Это свойство игры, которое мы обозначаем как базовая двойственность, заключается в том, что в игре ты и актер, и зритель одновременно. Он ощущал себя ребенком, прячущимся от злых людей в воображаемой пещере. И одновременно он осознавал и ощущал себя самим собой, играющим эту роль. Он также ощущал и осознавал, что я  как бы эти «плохие люди», или «плохой человек», но также и то, что я его терапевт, который здесь ему помогает. Через некоторое время, полежав так, он спросил из-под подушек: «А что со мной сделает плохой человек?» Я ответил: «Это ты говори мне, что делать. Здесь, в этой игре, все решаешь ты». Я дал ему, таким образом, силу, усилил его. «Он меня съест»,  сказал он мне. Тогда я взял ручную мягкую куклу, которая изображала какое-то животное  смешное и без зубов. Я засунул руку с этой куклой под подушку и мягким кукольным ртом ухватил Даниила за руку. Он вначале вскрикнул, отдернул руку, но и засмеялся одновременно. Я, конечно, нарочно выбрал это мягкое животное без зубов (вспомним опять условность знака: все что угодно может обозначать все что угодно), чтобы изобразить вот этого злого, которое его хочет съесть, и чтобы таким образом смягчить пугающее влияние ситуации. В течение этой сессии мы сыграли в эту маленькую игру несколько раз.

На следующей сессии Даниил снова предложил мне: «Давай опять поиграем, в ребенка,  причем он сказал «baby», что означает «младенец», или даже «младенчик»,  и в плохого человека». И стал собирать подушки в кучу. И мы опять несколько раз повторили эту сцену. Здесь мы применили свойство игры под названием «повторяемость». Фрейд в своей книге «Принцип наслаждения» рассуждал как раз о том, почему не оказывают дурного влияние все снова и снова повторяющиеся в снах или, скажем, в каких-то кинопросмотрах травматические, например, военные переживания. Он заметил, что дети в своих играх повторяют страшные сцены вновь и вновь. И Фрейд, как и его последователи, пришли к выводу, что повторяемость в игре терапевтична, что она имеет смягчающий эффект. Самое терапевтичное  это повторять травматические сцены в виртуальной реальности. Потому что опасная сцена начинает ассоциироваться с приятным, защищенным, безопасным контекстом, когда ее просмотр идет в условиях удобной теплой комнаты или уютного кинозала. Здесь наступает такой эффект привычности, по аналогии с тем, как ухо привыкает к шумам и через какое-то время перестает их замечать. К тому же тут вступает в силу такой эффект, как владение ситуации. Потому что когда жертва в ситуации игротерапии проигрывает опасную сцену сама, она начинает чувствовать, что у нее все под контролем, она владеет ситуацией.

Во второй и третьей сессиях Даниил продолжал эту игру, но он добавил в нее опасности и страха, сделал эту сцену более угрожающей. Он заставил меня поменять это мягкое животное с беззубым ртом на какого-то пластмассового зверюгу, который специально изображал зубастого монстра, вдобавок покрытого кровью. Сам же он частично вылез из-под подушек и сделал в направлении этого монстра тоже некие угрожающие движения. Но когда я приблизился к нему с монстром, он опять нырнул под подушки и кинул в меня опять мягкую беззубую игрушку, намекая на то, чтобы я поменял персонаж игры.

Таким образом, Даниил здесь ввел в игру так называемый принцип флуктуации. Просто дети в своей игре совершенно естественным образом часто переходят от каких-то опасных и эмоционально напряженных знаков к более спокойным, и обратно. Они вначале вводят в игру какие-то наиболее возбуждающие знаки, которые максимально близки как бы к их стержню эмоционального напряжения в данную минуту и таким образом доводят себя почти до «точки кипения», а потом идут «вниз», смягчают ситуацию, выбирая более спокойные знаки. Это работает как механизм гомеостатической обратной связи  что-то вроде термостата, который реагирует на внешнюю температуру, таким образом изменяя ее в комнате. И Даниил тоже, как только успокоился, захотел, чтобы я опять взял более пугающую игрушку, и уже с большей храбростью нападал в ответ. А потом опять перешел к более безопасным игрушкам, и эта флуктуация повторялась вновь и вновь. После этого он перестал откликаться (?) и перешел к другой игре и взял довольно страхолюдную куклу-марионетку (ручную) и стал драться с моим монстром. И когда мой монстр поймал его куклу, он стоял спокойно и улыбался. А я сказал угрожающим голосом: «А ты меня разве не боишься?!» Он сказал: «Вовсе нет». «Как это?!»  спросил я. Он в ответ: «А ты разве не понимаешь? На мне же стальной щит».  «А я его не вижу!»  «Это моя кожа. Моя кожа превратилась в стальной непробиваемый щит».

То свойство игры, которое использовал Даниил, называется «введением защитных устройств, или приемов» и так называемые «воображаемые, или возможные миры». То есть он в игре создал как бы возможный мир и защитные устройства, которые сделали его неуязвимым.

Повторяю, все эти свойства игры: овладение, но отчуждение; базовая двойственность; условность знака, символическое кодирование; повторяемость; введение защитных приемов и устройств; возможные миры  все это естественным образом используется детьми в их игре, чтобы проработать и сбалансировать уровень эмоционального возбуждения. А мы здесь использовали это в игровой терапии.

После этих сессий Наоми, мама Даниила, доложила, что он понемножку оправляется от крайней регрессии. Он начал выходить на улицу поиграть и уже не нуждался в ее постоянном присутствии.

В следующей сессии он вел новую сцену. Он устроил такую «войну» между благородными рыцарями и злыми монстрами. Он, конечно,  за рыцарей, я  за монстров. Он позволил, правда, монстрам укокошить всех рыцарей, кроме него,  младшего сына короля, чья кожа представляла из себя непробиваемый стальной щит. Его отец  король  тоже не был убит. И тогда он попросил меня быть в этой игре его отцом. «Мой отец  король рыцарей. Я один пойду сражаться с монстрами, выиграю всю войну и их убью». Меня, как отца, короля рыцарей, он заставил в этой сцене произносить слова, сопровождаемые символическим хохотом «Ха! Ха! Ха!» и вложил мне в уста следующую фразу: «Ведь ты всего лишь испуганный ребенок. Как ты победишь монстров?!» потом он опять превратил меня в монстра и на глазах «отца» продемонстрировал, что никакой монстр ничего ему не может сделать, потому что он может их всех убить.

Даниил попросил меня уже вне игры не открывать его настоящему отцу, что его кожа превратилась в непробиваемый стальной щит. Я тогда понял, что все созрело в данный момент, и пора вводить родителей в терапию и устраивать семейную сессию.

Теперь мы переходим к Иакову. Первая сессия после теракта. Очень большая разница с Даниилом. Первое, что он сказал, войдя в комнату: «Здесь вообще нечего делать. Здесь скукотища. Пошли домой». Я сказал: «Ладно, иди домой». А он сказал: «Врешь, ты же мне не позволишь»,  и начал кидать в меня подушками. Я начал ловить подушки и кидать ему обратно  мы начали «войну подушек». Он отвечал мне, но все время старался скрывать, что ему это нравится. Он все время уклонялся от моих подушек, говоря: «Ты глупый, ты тупой. Ты в меня не попадешь». А при этом швырял подушки в меня изо всех сил. Тогда я сказал: «Давай так поиграем, как будто ты сильней меня и не боишься меня».

Тут я активизировал три терапевтических свойства игры: опять же фрейлинг (любое неигровое поведение может быть вдруг объявлено игровым), принадлежность одновременно с отчуждением и базовую двойственность игры. Применив вот эту принадлежностьотчуждение, я позволил ему как бы стать всемогущим и отрицать свой страх, то есть думать о себе как о храбром и мощном, но и в то же время отчуждать себя от своего всемогущества и от собственного отрицания страха (потому что он понимает, что в это время он только играет, что он якобы такой всемогущий и якобы страха у него нет).

Активизируя вот эту двойственную природу игры, эту ее базовую двойственность, я как бы превратил Иакова в двух людей: один  внутри игры, другой  вовне, наблюдающий. И это позволило мне пробраться как бы сквозь его оборону обходным путем и ввести некоторую информацию, которой недоставало в его психодинамической программе,  ввести недостающую информацию. В конце этой игры Иаков очень сильно бросил в меня подушкой с криком: «Заткнись! Убью!» И я улегся, притворяясь мертвым, предполагая, что он как бы открыт для соглашения, что это игра. Но он к тому же был, конечно, на меня сердит, потому что я как бы разрушил его защитный механизм, пробрался сквозь его оборону. И я так полежал немножко, не двигаясь. Иаков походил-походил вокруг меня, потом сказал: «Эй, ты…»,  и вид у него был немножко испуганный. Тогда я медленно поднялся, завернулся в простыню и прошептал «привиденческим» голосом: «Я  призрак человека, убитого тобой. Ты зачем меня убил?»  «Потому что ты был тупой» (Смех.) Я сказал: «Зря ты меня убил. Я в жизни мог бы помочь тебе и защитить тебя, хоть ты и боялся. А как призрак, как я тебе помогу? Теперь самому придется жить в этом жестоком и пугающем мире живых».

Таким образом, в этой интервенции я опять-таки активизировал условность знака, то есть я превратил себя в знак человека, убитого им, и в знак привидения. К тому же скрытое чтение, которое ведется внутри этой «понарошковой» игры, иногда помогает нам «прорваться через оборону» и подсластить горькую пилюлю. Такая скрытая коммуникация идет через эти сообщения, скрытые внутри игры. Здесь можно сказать, что Иаков понарошку, как бы убил своих родителей, недоброжелательных учителей и прочих врагов. Я тогда прошептал: «Я сейчас открою тебе тайну, которую не имеет права знать ни один живой человек. Но ты никому не рассказывай о ней. Хочешь, чтобы я рассказал тебе эту тайну?» Он сказал: «Ну ладно, рассказывай, если хочешь»,  как будто он мне делал одолжение. Я сказал: «Если ты вот этот жест (Показывает.) повторишь три раза, меня это воскресит и опять превратит в живого. Попробуй». Он сначала заколебался, потом выдал какую-то слабенькую имитацию этого обнимающего жеста. «Нет, так не получится,  сказал я.  Надо вот так: три раза». Тогда он три раза сделал этот жест. Я отбросил белую простыню, протер глаза и сказал: «Что это было? Я что, спал? Извини, пожалуйста». Он смотрел на меня, совершенно потрясенный. Я поднял подушку и сказал: «Хочешь еще покидаться?»  типа того, что «на чем мы остановились?» Здесь я ввел в действие скрытую коммуникацию и «возможные миры». Вот это скрытое сообщение, которое я послал ему внутри игры, в процессе скрытой коммуникации: «Ты можешь, у тебя достаточно сил, ты вполне способен получить защиту и поддержку от своих взрослых в семье, в жизни, в школе, от своих воспитателей, и даже, может быть, от умершей мамы. Но если ты будешь применять свою силу в конструктивном, теплом, «обнимающем» ключе, а не в деструктивном». И я как бы пригласил его последовать за собой в возможный, воображаемый мир, где это может произойти.

После нескольких таких сессий я почувствовал, что состояние Иакова улучшилось, и так же, как и в случае с Даниилом, понял в какой-то момент, что пора вводить родителей Иакова в процесс терапии.

Итак, я преследовал одни и те же цели семейной терапии в этих двух случаях с Даниилом и Иаковом: 1) привнесение недостающей информации, 2) корректирование недостоверной информации и т.д.

Некоторые наблюдения из сессии с семьей Даниила. Наоми сидела на подушках, обнимая Даниила, который лежал у нее на коленях. Алекс сидел на стуле, а еще один стул стоял рядом с ним. Он командным голосом говорил сыну: «Даниил, подойди, сядь на этот стул!» Даниил сделал такое вот лицо. (Показывает.) Алекс повернулся ко мне и сказал: «Видите?! Он не слушается, а она его портит, балует, превращает в испуганного младенца». Тогда я сказал: «Давайте повторим еще раз, что сейчас произошло, как будто все это на сцене театра, как будто мы группа актеров, разыгрывающая пьесу. Только у вас тут другие имена». «Пожалуйста, встаньте все»,  сказал я им. Конечно, я подготовил родителей к некоторым моим «странностям», и они обещали мне свое сотрудничество. Они сначала встали. Потом я попросил их сесть и сидеть в тех же позах. Далее я давал им инструкции: «Даниил, как тебя зовут?.. Нет-нет, ты должен выбрать другое имя. Как тебя зовут?»  «Мики».  «Хорошо, Мики, твоя роль такая: ты как будто лежишь у этой женщины на коленях» и т.д. Наоми назвалась «Руфи», а Алекс  «Саул».

Здесь опять введены в дело базовая двойственность игры, фрейлинг. Потому что согласившись имитировать свое собственное игровое поведение, семья как бы согласилась посмотреть на себя со стороны. Это подготовило их к восприятию собственных ошибок и заблуждений. И когда они приняли опять свои исходные позы, я сказал: «А я буду шут. Знаете, как в пьесах у Шекспира? Дурак, королевский дурак  тот, кто говорит королю такие вещи, за которые других бы обезглавили. Потому что он клоун». И я надел клоунскую шапку. Затем я обратился к Алексу и сказал ему клоунским голосом: «Давай поиграем с тобой так, как будто мы с тобой сильнее, чем Мики и Руфи. Давай поиграем так, что мы можем как бы ими командовать. Давай, скажи: «Мики, подойди и сядь сейчас же на этот стул!» Скажи это».

Тут я опять активизировал несколько свойств игры  базовую двойственность, прежде всего. Я показал непоследовательность позиции Алекса. Потому что, когда я ему сказал: «Давай поиграем, как будто мы можем ими командовать, как будто они должны нас слушаться», уже было понятно, что мы только понарошку можем ими командовать, а в действительности  не можем. А когда я говорил это клоунским голосом, то я немножко намекал на то, что они строят из себя дураков. А Алекс тогда мне ответил: «Я это не буду говорить! Сам скажи, дурак!» И тогда я сказал дурацким голосом: «Мики сейчас же сядь на этот стул!» А Мики (мальчику) я сказал: «А ты лицо сделал вот такое… ». А Руфи (Наоми) я сказал: «А ты, Руфи, молчи и продолжай обнимать его». А потом сказал как будто сам себе тем же петрушечьим голосом: «Что-то ничего не получилось. Не получилось у нас командовать и заставлять делать то, что мы им говорим. Наверное, больше сил применять надо. Поагрессивней надо быть. Мы должны пугать этого Мики, пока он так нас не испугается, что совершенно перестанет нас бояться и начнет слушаться». (Смех.) Это была скрытая коммуникация, показывающая Алексу его саморазрушающие сообщения, которые он посылает Даниилу. «А,  продолжал я,  у меня появилась идея: давайте напишем приказ. Приказ:Мики должен подойти и сесть на стул! Тогда это будет официальный декрет». Я взял листок бумаги и написал крупными буквами: «Мики, подойди и сядь на этот стул. Это приказ!» Потом я скомкал лист бумаги, скатал его в шарик, дал его Алексу и сказал: «Брось ему в лицо этот официальный документ!» Это заставило его подчиниться. «Будем его пугать, пока он совсем не перестанет бояться. Чтобы больше не боялся». (Это его базовое противоречие). Здесь я употребил условность знака, превратив листок бумаги в снаряд. Этот снаряд также стал обозначать агрессивные сообщения, которые Алекс швыряет в Даниила и Наоми. Алекс сказал: «Сам кидай, дурак!». Тогда я кинул специально так, чтобы не попасть, и сказал: «Ой, промахнулся! Я всегда промахиваюсь. Саул, ты лучше меня умеешь кидать и попадать. Возьми и еще раз брось ему в лицо!» Алекс легко и с улыбкой поймал этот шарик. Он бросил его в Даниила, хорошо целясь, но не сильно, и сказал: «Лови!» Даниил попробовал, но не поймал. Алекс продолжал улыбаться. А я сказал дурацким голосом: «Что произошло, Саул, почему ты его не критикуешь? Ты должен его критиковать за то, что он не поймал шарик».

В общем, некоторые версии такой игры продолжались еще в течение нескольких сессий. И после этого они уже перестали просто пассивно воспринимать мои игровые наставления, а начинали участвовать все более активно. В одной из наших сессий я предложил добавлять к тому, что мы говорим другим людям  участникам игры, «как кто-то». Допустим, Наоми (Руфь) должна была говорить Алексу (Саулу): «Ты упрям, как египетский фараон», а он ей: «У тебя пораженческие настроения, как у Чемберлена». (Чемберлен подписал с Гитлером соглашение, молодежь об этом, конечно, ничего не знает). И в один прекрасный момент во время сессии я сказал Даниилу (Мики) опять же своим клоунским голосом: «Ты должен давать сдачи. Ты не должен быть жертвой, идти как агнец на заклание, быть как еврей во время холокоста». Таким образом я эксплицировал проекцию Алекса на его детские воспоминания.

Потом я уговорил Наоми и Алекса сыграть пьесу, в которой Наоми должна была играть роль упрямой, как фараон, а, наоборот, Алекс должен был быть пораженцем, как Чемберлен. В это время Даниил должен был изображать жителя варшавского гетто во время второй мировой войны. Он должен был быть в рядах защитников варшавского гетто, а не просто жертвы. Там же были и жертвы, но были и борцы, защитники. В варшавском гетто было же восстание.

Во всяком случае это была достаточно удачная игра. Она позволила привнести в эту семейную систему более оптимальную простоту, к которой мы стремимся.

Вот вам «виньетка» из терапевтической сессии с семьей Иакова. Арон и Сара сидят на стульях в разных углах комнаты. Иаков берет пластиковую игрушку, изображающую ножик, покрытый кровью,  кинжал. Он подходит к Арон, подносит конец «кинжала» очень близко к его правому глазу. Арон немного отодвигается, но ничего не говорит. Иаков говорит довольно яростным голосом: «Я сейчас тебе глаз выколю!» Сара закричала: «Иаков, немедленно прекрати! Немедленно!» Иаков сказал: «А ты заткнись!» Сара посмотрела на меня беспомощно. А я надел шляпу шерифа (у меня есть всякие маски, всевозможные шляпы, кепки и т.д.), взял наручники, пистолет. И крикнул ему: «Джек, нож на землю, руки вверх!» Он тогда кинулся на меня с этим псевдокинжалом и крикнул: «Я никого не боюсь!» А я сказал: «Ну, давай, давай. Устрой мне праздник» (слова … из какого-то боевика) (Смех.) Потом я ему на ухо прошептал: «Иаков, помнишь, как я тебя учил освобождаться от этих наручников? Давай я тебе надену эти наручники, а ты им потом покажешь, как ты умеешь их снимать». И он мне позволил это сделать. Тут я применил «возможные миры», показывая ему, что он может находиться как бы в позиции побежденного, но все-таки достаточно силен. Когда я надел на него наручники, я сказал его родителям: «Этот парень  Джек  настоящий … (?), он отчаянный. Его все время арестовывают, а он постоянно сбегает из-под ареста. Он сбежал из тюрьмы нашего штата для опасных преступников и потом терроризировал весь город. Он нарочно показывает свою браваду, чтобы преодолеть собственные страхи. Он на самом деле нападает на людей из-за страха, из-за паники». (Это скрытая коммуникация). Иаков закричал мне: «Замолчи, а не то убью!» Он быстро освободился из наручников и направил на меня пистолет. И тогда я прошептал ему: «А давай так поиграем, что я как будто опять надену на тебя наручники, а потом тебя поведут в суд и будут судить по справедливости». После этого мы устроили суд. Сара была прокурором, Арон  адвокатом, а я  судьей.

Конечно, во время этой скрытой коммуникации обсуждались многие проблемы, возникшие между членами семьи. А потом Даниил и Иаков участвовали в игровой терапии, они были в одной группе. Когда мы достигли хорошего прогресса в семейной терапии, они присоединились к группе.

Шесть детей было в этой группе. Мы дали детям на выбор целую коллекцию масок с различными выражениями лица  животных, людей и т.д. Каждый ребенок мог выбрать себе маску и сделать некую презентацию своей маски. И после этого мы позволяли ребенку выбрать маску и для других участников, и устраивать шоу, в котором ребенок сам выступал в качестве режиссера. Даниил выбрал маску клоуна и в своей презентации делал ядовитые замечания другим детям по поводу всяких их особенностей. А дети для него выбрали маску собаки с острыми зубами и велели ему бегать, лаять и кусать других детей. Иаков выбрал маску пугающего монстра. В своей презентации он как бы пугал других детей и угрожал их сожрать. Но другие дети, когда дошла их очередь, выбрали для него маску щенка. И в своем шоу они как бы нашли этого щенка на улице, подобрали и привели домой. Кстати, дети знали, что он приемный ребенок. Но они также ощущали одинокую, подвывающую сторону его души, которую он пытался от всех скрыть.

Потом наши шоу продолжались. И в частности, в одном из представлений, конечно, несколько подталкиваемом мною, дети разыграли сюжет с двумя собаками. Одна собака была щенком (Иаков), другая  Даниил. Обе эти собаки пошли в школу, где собак учат полезным навыкам, таким, например, как разыскивать потерянных детей и охранять дома.

Теперь я хочу подвести некоторый итог. Значит, мы уже поняли, что травма  это не какой-то отдельный, изолированный медицинский факт. Разные люди, в зависимости от обстоятельств, личностных особенностей, культурного контекста и прочего, по-разному реагируют на травмирующие ситуации. И при диагностике, и при терапии, конечно, должны учитываться все эти привходящие факторы. Поскольку игровая терапия функционирует лучше всего в так называемой сумеречной зоне между когнитивом и эмоциями, постольку она является лучшим инструментом (как индивидуальная, так и семейная) для работы с травмированными детьми. Игра имеет терапевтический эффект, она помогает сбалансировать перенапряженные эмоции. А также у игры есть различные терапевтические свойства, которые можно активировать в процессе терапии, чтобы добиться ясных, определенных изменений в направлении к восстановлению простоты в неоптимальных программах. (Аплодисменты.)




Файл 20041008 153723 011607. Изменен 8.10.04 в 22.55




Файл 20041009 103714 011635. Изменен 10.10.04 в 0.13




Файл 20041009 121622 002529. Изменен 10.10.04 в 0.15




Файл 20041009 134242 001355. Изменен 10.10.04 в 0.16




Файл 20041009 152640 000131. Изменен 10.10.04 в 0.16




Файл 20041009 153056 013342. Изменен 10.10.04 в 0.20




Файл 20041009 173804 005014. Изменен 10.10.04 в 0.22




Файл 20041009 183048 002905. Изменен 10.10.04 в 0.23.

Длительность  1 час 45 мин.




Файл 20041010 114537 021037. Изменен 11.10.04 в 19.25




Файл 20041010 152342 010841. Изменен 11.10.04 в 19.28




Файл 20041010 165241 005907. Изменен 11.10.04 в 19.31




Файл 20041010 175405 000207. Изменен 11.10.04 в 19.31