Готхольд Эфраим Лессинг филот трагедия - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Готхольд Эфраим Лессинг филот трагедия - страница №1/1

Готхольд Эфраим Лессинг

ФИЛОТ


ТРАГЕДИЯ

Перевод П. В. Мелковой.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А р и д е й, царь.

С т р а т о н, военачальник Аридея.

Ф и л о т, пленный.

Парменион, воин.

Место действия — палатка в лагере Аридея.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Филот.


Фил о т. Неужто я в самом деле пленник? Плен! Достойное начало ратного пути! О, боги! О, мой родитель! Как хочется верить, что все это сон! С самого младенчества я мечтал только об оружии и привалах, сражениях и приступах. Почему мальчик никогда не думает о поражениях и потерях? Что ж, льсти себе в утешение, Филот! Но вот рана, из-за которой онемевшая рука выпустила меч! Я ее вижу, чувствую ее. Меня насильно перевязали. О, добросердечие коварного врага! «Она не смертельна»,— сказал врач, думая, что утешает меня. Недостойный Филот, она должна была стать смертельной! Увы, у тебя лишь одна рана, всего одна. Будь я уверен, что умру, если сорву повязку, дам вновь наложить ее и вновь сорву... Несчастный, ты сходишь с ума! А какое презрение — мне это вспомнилось только сейчас — было написано на лице у старого воина, стащившего меня с седла! «Дитя!» — бросил мне он. Наверно, царь его тоже считает меня ребенком, изнеженным ребенком. Куда он велел поместить меня! В удобную, роскошно убранную палатку. В ней, конечно, жила одна из его наложниц. Что может быть унизительнее для воина! И меня не сторожат — мне прислуживают. Глумливая учтивость!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Филот, Стратон.

Стратон. Царевич...

Филот. Как! Снова посетитель? Старик, я хочу побыть один.

С т р а т о н. Царевич, я пришел по приказу царя...

Фи л о т. Понимаю. Да, я — пленник твоего царя, и его право призвать меня, когда ему угодно. Но послушай. Если ты тот, кем кажешься,— если ты действительно старый честный служака, не откажи попросить царя, чтобы он дозволил мне предстать перед ним, как подобает воину, а не женщине.

С т р а т о н. Он сейчас будет у тебя. Я пришел возвестить о ею приходе.

Ф и л о т. Царь у меня? И ты пришел возвестить о нем? Я не желаю, чтобы о я избавил меня хоть от одного из унижений, которые выпадают на долю пленника. Веди меня к нему! Кто претерпел позор — дал себя обезоружить, для тою уже ничто не позорно.

Стратон. Царевич, твой облик, полный юношеской прелести, плохо вяжется с такой непреклонностью.

Филот. Что ж, смейся над моим обликом! Твое покрытое шрамами лицо стократ прекраснее.

Стратой. Клянусь богами, хороший ответ! Не могу не удивляться тебе и не любить тебя.

Филот. Да. мог бы, если бы начал с того, чтобы почувствовать страх передо мной.

Стратон. Сказано еще доблестней! Грозный же у нас враг, если в его рядах много юношей, подобных Филоту.

Ф и л о т. Не льсти мне! Чтобы вы боялись меня, за словами должны стоять куда более громкие деяния. Могу я спросить, как тебя зовут?

Стратон. Стратон.

Ф и л о т. Стратон? Отважный Стратон, разбивший моего отца на берегах Ликоеа?

Стратон. Не напоминай мне об этой сомнительной победе! И как кроваво отплатил нам за нее твой отец на равнине Метимны! У такого родителя и должен быть такой сын.

Ф и л о т. Тебе, достойнейший враг моего отца, тебе я вправе посетовать па свою судьбу. Лишь ты можешь понять меня до конца: ведь и тебя в юности сжигало всепоглощающее пламя чести — желание пролить кровь за отчизну. Разве стал бы ты иначе тем, кто ты есть? Как упрашивал я отца целую неделю— ибо всего неделю назад надел мужскую тогу,— как семикратно в каждый из семи дней на коленях убеждал, молил, заклинал его позволить мне доказать, что я не напрасно вышел из младенческого возраста, что меня пора выпустить в поле с его воинами, на которых я давно уже взирал со слезами зависти. Наконец, вчера я смягчил сердце лучшего из отцов; к моим просьбам присоединился сам Аристодем. Ты знаешь Аристодема — это Стратон при моем отце. «Отпусти завтра мальчика со мной, царь,— сказал Аристодем.— Я хочу пройти через горы, чтобы нам не преградили путь на Цезену».— «Почему я не могу идти с вами! — вздохнул мой отец. У него еще не зажили раны.— Но пусть будет так». С этими словами он обнял меня. О, какие чувства испытал счастливый сын в его объятиях! А какая последовала за этим ночь! Одолеваемый мечтами о победе и славе, я не сомкнул глаз до второй ночной стражи. Тут я вскочил, надел новый панцирь, прикрыл шлемом растрепавшиеся кудри, выбрал из мечей отца тот, который пришелся мне по руке, вскочил на коня и загнал его еще до того, как серебряная труба подняла доверенных мне воинов. Пока они стягивались, я успел поговорить с каждым из своих соратников, и тут один старый воин прижал меня к своей изборожденной шрамами груди! Я не простился только с отцом: я боялся, что, увидев меня, он возьмет назад свое слово. Итак, мы выступили! Даже рядом с бессмертными богами нельзя чувствовать себя счастливее, чем чувствовал я себя рядом с Аристодемом. Я ловил его искрометные взгляды — любого из них было довольно, чтобы я в одиночку ринулся на целое войско и встретил неизбежную смерть под вражеской сталью. Преисполненный безмолвной решимости, я радовался каждому холмику на равнине, за которым надеялся обнаружить врагов, каждому повороту лощины, за которым предполагал ринуться на них. Увидев наконец, как они бросились на нас с лесистых высот, я острием меча указал на них соратникам и полетел наперерез им вверх по склону. Прославленный старец, воскреси в памяти чистейшие минуты своих юношеских восторгов и согласись: большего упоения не мог испытать и ты! А теперь — теперь смотри, Стратой, как позорно пал я с вершины своих надежд! О, как больно мне вновь и вновь мысленно переживать это падение!.. Я вырвался слишком далеко вперед, был ранен и взят в плен. Злополучный юнец, ты рассчитывал только на раны, был готов только к смерти, и вот — плен! Ужели безжалостные боги в насмешку над нашей самонадеянностью всегда насылают на нас непредвиденную беду? Я плачу, я не могу не плакать даже под страхом твоего презрения. Но не презирай меня... Как! Ты отворачиваешься?

Стратон. Невольно! Зачем ты так растрогал меня? Рядом с тобой я превращаюсь в ребенка...

Фи л о т. Нет, выслушай и пойми, почему я плачу. Это не детские слезы, которые ты удостоил ответной мужскою слезой. То, что я почитал своим величайшим счастьем,— нежная любовь, которую питал ко мне мой отец, станет теперь величайшим моим несчастьем. Л боюсь, да, боюсь, что он любит меня больше, чем свою страну! Чего он только не сделает, на какие только уступки твоему царю не пойдет, чтобы вызволить меня из плена! Из-за меня, злополучного, он в один день потеряет больше, чем приобрел за три долгих мучительных года ценою крови своих сподвижников и своей собственной. С каким лицом предстану я пред ним снова, я, его злейший враг? Разве подданные отца, a со временем, когда я стану достоин править ими, и мои,— разве смогут они без насмешки и презрения взирать на побывавшего в плену государя? А когда я наконец умру от стыда и, никем не оплаканный, сойду в царство теней, как мрачно и гордо будут проходить мимо меня души героев, ценой собственной жизни добывшие победу своему царю, который отрекся от плодов ее ради сына. О, это больше, чем может вынести тот, в ком жива душа!

Стратон. Возьми себя в руки, милый царевич. Считать себя счастливее или несчастнее, чем на самом деле,— обычное заблуждение молодости. Твоя судьба вовсе не так ужасна. Вот мой царь, и из уст его ты услышишь утешительные вести.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Царь А р и д е и, Ф и л о т, С т р а т о н.

Аридей. Цари вынуждены воевать друг с другом, но делают это не из личной вражды. Позволь обнять тебя, царевич! О, какое счастливое время напоминает мне твоя цветущая юность! Таким же юным и цветущим был некогда твой отец! Тот же ясный взор, то же серьезное и открытое лицо, та же благородная осанка! Позволь еще раз обнять тебя: в твоем лице я обнимаю твоего отца в юности! Ты никогда не слышал от него, царевич, какими близкими друзьями были мы с ним в молодости? Благословенный возраст, когда мы еще могли безраздельно следовать велениям сердца! Вскоре, однако, мы оба взошли на трон, и государственные интересы вкупе с недоверием к соседу, к сожалению, заглушили в нас былые дружеские чувства.

Ф и л о т. Прости, о царь, что я отвечу холодностью на столь теплые слова. С детства меня учили размышлять, а не произносить речи. Чем поможет мне теперь то, что мой отец и ты были друзьями? Были! — так сказал ты сам. Ненависть, привитая к древу угасшей дружбы, не может не принести смертельные плоды — либо я еще мало знаю человеческое сердце. Поэтому не заставляй меня, царь, слишком долго пребывать в отчаянии. Ты говорил, как учтивый государственный муж; заговори же, как государь, в чьи руки попал соперник и недруг.

Стратон. Да, царь, не заставляй его дольше терзаться — пусть он узнает, что его ждет.

Филот. Благодарю, Стратон!.. Да, пусть я сразу услышу, какой мерзкой тварью хочешь ты сделать злополучного сына моего отца. Каким позорным миром, каким множеством земель должен мой родитель купить мне свободу? Каким ничтожным и презренным должен он стать, чтобы не осиротеть? О, мой отец!

Аридей. Царевич, даже эта речь мужа, столь нежданная в устах такого юнца, как ты, напоминает мне твоего отца. Как отрадно мне слушать тебя! И как жажду я, чтобы и мой сын в эту минуту отвечал твоему отцу с не меньшим достоинством!

Ф и л о т. Что ты хочешь сказать?

Аридей. Боги — я убежден в этом — пекутся о пашей добродетели так же, как пекутся о нашей жизни. Помочь нам как можно дольше сохранить и ту и другую — их извечное сокровенное стремление. Кто из смертных знает, сколь порочен он по природе своей и сколь дурно он поступал бы, если бы небожители дозволили нам в полной мере поддаваться любому соблазну опозорить себя мелочностью. Да, царевич, будь это так, я, может быть, тоже оказался бы тем, кем ты меня считаешь; может быть, и я мыслил бы настолько неблагородно, что решил бы не пренебречь неслыханной военной удачей отдавшей тебя в мои руки; может быть, и я воспользовался бы тобой для того, чтобы вымогать выгоды, добиваться которых, силой оружия больше; может быть... Но не страшись: высшая, неземная власть предвидела все эти «может быть». Твой отец не в силах заплатить мне за своего сына дороже, чем я ему — за моего.

Фи л о т. Я изумлен! Ты даешь мне понять...

Аридей. Что мой сын в плену у твоего отца, как ты у меня.

Ф и л о т. Твой сын попал в плен к моему отцу? Твой Политимет? Как? Когда? Где?

Аридей. Так повелела судьба! С обеих чашек весов она сняла но равному грузу, и весы по-прежнему в равновесии.

Стратон. Ты, конечно, хочешь знать подробности. Так вот, тот самый отряд, навстречу которому ты так поспешно ринулся, вел Политимет; и когда твои воины обнаружили, что ты исчез, ярость и отчаянье придали им нечеловеческую силу. Они ринулись вперед и все устремились на того, кто, как сочли они. восполнит им их потерю. Остальное тебе известно. А теперь прими совет старого воина: атака — не скачки; победа достается не тому, кто нападает первым, а тому, кто делает это с наименьший риском. Запомни это, не в меру пылкий царевич, и наш будущий герой погибнет еще в зародыше.

Аридей. Стратой, твое дружеское предостережение при водит царевича в уныние. Смотри, как он помрачнел!

Ф и л о т. Нет, это не так. Но оставьте меня. Погрузившись в благоговейные раздумья о мудрости провидения, я...

Аридей. Царевич, лучшее выражение благоговения — признательная радость. Ободрись! Мы, отцы, не хотим дольше одерживать своих сыновей вдали от себя. Мой гонец уже готов: он поедет, чтобы ускорить размен пленными. Но ты ведь знаешь: добрая весть, если она исходит от врага, всегда наводит на мысль о ловушке. Ваши могут заподозрить, что ты умер от раны. Поэтому необходимо, чтобы ты сам послал с моим гонцом вестника, стоящего выше подозрений. Иди со мной. Найди среди пленных такого, кому можешь довериться.

Фи л о т. Значит, ты хочешь, чтобы я стал сам себе еще стократ отвратительней? Ведь я же буду видеть себя в каждое из пленных. Избавь меня от этого срама.

Аридей. Но...

Фи л о т. Среди пленных должен быть Пармелион. Пошли его сюда, я скажу ему все, что нужно.

Аридей. Хорошо, пусть будет так. Идем, Стратон! До скорой встречи, царевич!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Филот.

Фи л о т. Боги! Ударь молния хоть на пядь ближе, я был бы сражен наповал. По боги неисповедимы. Пламя отступило, дым рассеялся, и я лишь оглушен. Неужели все это случилось только для того, чтобы я увидел, сколь жалок я сам и в сколь жалкое положение ввергнут из-за меня мой родитель? Теперь я вновь могу предстать перед тобой, отец! Правда, все еще с потупленным взором, но потупиться заставит меня только стыд, а не жгучее сознание того, что я стал причиной твоей гибели. Теперь я должен бояться лишь одного — твоего насмешливого упрека, а не проклятья, удержанного на устах верховной силой родительской любви.



Однако, клянусь небом, я не в меру снисходителен к себе. Вправе ли я простить себе все ошибки, которые как будто прощает мне судьба? Не должен ли я судить себя строже, чем судят меня она и мой отец, эти слишком добросердечные судьи! Могут свести на нет любое плачевное последствие моего плена, они не могут лишь одного — смыть с меня пятно позора. Не той скоропреходящей грязи, которой поливает нас язык черни, а того подлинно вечного стыда, на который обрекает меля мои внутренний суд — мое собственное беспристрастное «я».

И как легко поддаюсь я самообольщению! Разве отец мой так ничего и не потеряет из-за меня? Разве так уж ничтожны выгоды, которые могло бы принести ему пленение Политимета но угоди в плен и я? Его пленник не нужен ему только из-за меня. Военное счастье все равно улыбнулось бы тому, кто этого достоин; дело моего отца восторжествовало бы, окажись в плену один лишь Политимет, а не Политимет и Филот!

А теперь... Что за мысль мелькнула у меня? Нет, это некий бог внушил мне се. Я должен следовать ей! Дай уловить тебя, мгновенная мысль! Вот она вновь родилась во мне. Она ширится, она озаряет всю мою душу!

Что сказал царь? Почему он хочет, чтобы я немедля послал к отцу вестника, стоящего вне подозрения? Для того чтобы мой отец не заподозрил — да, таковы были его слова,— что я умер от полученной раны. Значит, он полагает, что, будь я уже мери: дело приняло бы совсем другой оборот? Так ли ото? Тысячу раз благодарю Аридея за такое откровение, тысячу раз! В самом деле, будь это так, в руках у моего отца был бы пленный царевич, за которого он мог бы потребовать все, что угодно; а у царя, его врага, был бы лишь труп пленного царевича, за который он ничего не мог бы потребовать и который ему оставалось бы либо похоронить, либо сжечь, чтобы он больше не вызывал у пего отвращения.

Прекрасно, это я понял. Следовательно, если я, жалкий племянник, хочу, чтобы победа досталась моему отцу, за чем стало дело? За моей смертью. Да, только за нею. О, человек, если только он умеет умереть, поистине сильнее, чем ему кажется!

Но я? Я ведь лишь росток, молодой побег. Сумею ли умереть я? Это должен уметь не только взрослый человек, настоящий мужчина, это должен уметь и юноша и мальчик, иначе они ничего не умеют. Кто прожил десять лет, у того было десять лет до того, чтобы научиться умирать; а чему не научился за десять лет, тому не научишься и ,за двадцать, и за тридцать, и за целый век.

Пусть, глядя па меня, каков я есть, люди увидят, каким я мог стать. А кем я мог, кем хотел стать? Героем. Что такое герой? О мой далекий сейчас от меня, мой несравненный родитель, незримо присутствуй в душе моей! Разве не учил ты меня, что герой — это муж, знающий, что есть блага, которые дороже жизни; муж, посвятивший свою жизнь служению государству, себя одного — служению многим? Герой — это мужчина. Мужчина, отец мой? Значит, не юноша? Нелепый вопрос! Хорошо, что отец его не слышал. Он подумал бы, что мне хочется, чтобы он ответил «пет»! Сколько лет должно быть сосне, чтобы она годилась стать мачтой? Сколько лет? Столько, чтоб она была достаточно высокой и крепкой.

«Каждая вещь,— говаривал мудрец, воспитавший меня,— совершенна, коль скоро она способна выполнить свое назначение». Я могу выполнить свое назначение, могу умереть на благо государства: значит, я — настоящий человек, значит, я — мужчина. Мужчина, хотя еще несколько дней назад был мальчиком.

Что за пламя бушует у меня в крови! Какое воодушевление охватывает меня! Сердцу стало тесно в груди! Терпение, сердце, скоро я дам тебе свободу! Скоро избавлю тебя от твоей докучной, однообразной службы! Скоро ты получишь отдых, долгий отдых...

Кто там идет? Парменион. Решай быстрее, Филот! Что мне сказать ему? Что передать через него отцу?.. Верно! Это я должен сказать, это и передам.

явлЕНиЕ ПЯТОЕ

Филот, Парменион.

Филот. Подойди ближе, Парменион. Ну? Почему так робко? С таким виноватым видом? Кого ты стыдишься — себя или меня?

Парменион. Нас обоих, царевич.

Филот. И впредь говори то, что думаешь, Парменион. Видно, мы оба мало чего стоим, раз оказались здесь. Ты уже слышал, что случилось со мной?

Парменион. К сожалению, да.

Филот. И что же ты чувствовал, когда слушал?

Парменион. Сам. не знаю. Я то жалел тебя, то восхищался тобой, то проклинал тебя.

Фи л о т. Да, да! Но ты, конечно, и то, что беда не так уж велика, ибо сразу же вслед за этим наши взяли в плен Политимета.

П а р м е н и о н. Конечно, узнал и чуть не расхохотался. Сдается мне, судьба подчас чересчур уж сильно замахивается, когда хочет легонько стукнуть нас. Казалось, она вот-вот пас раздавит, а на самом-то деле она всего лишь комара у пас па лбу прихлопнула.


Фи л о т. К делу! Я должен послать тебя вместе с гонцом царя к моему отцу.

Парменион. Прекрасно! Значит, один пленник замолвит словечко за другого. Без доброй вести, которую я доставлю нашему царю от тебя и которая, уж конечно, стоит благосклонной улыбки, меня наверняка ждал бы у него не слишком теплый прием.

Фил о т. Довольно, мой честный Парменион! Поговорим серьезно. Мой отец знает, что враги унесли тебя с поля битвы окровавленного и полумертвого. Что бы там ни говорили, невелика заслуга взять в плен того, из чьих рук выбила оружие близкая смерть. Сколько у тебя ран, старый служака?

Парменион. Ну, раньше список получался длинный. Теперь, правда, я его сильно сократил.

Ф и л о т. Как так?

Парменион. Ха! Я перестал считать места, куда нанесены раны; чтобы не тратить зря время и силы, я называю лишь те места, куда не ранен. В общем, пустяки! Зачем нам кости, как не затем, чтобы вражеская сталь тупилась об них?

Ф и л о т. Достойный ответ! Что же ты, однако, намерен сказать моему отцу?

П а р м е н и о н. То, что вижу — что ты в добром здравии. Ведь твоя рана, если только мне сказали правду...

Ф п л о т. Почти что не рана.

Парменион. Маленькая приятная памятка. Все равно что пылкая девчонка за губу укусила. Верно, царевич?

Ф и л о т. Откуда мне знать?

Парменион. Ну-ну, придет время, придет и опыт... Затем я скажу твоему отцу, что, по-моему, ты желаешь...

Ф и л о т. Чего?

Парменион. Вернуться к нему, и чем скорее, тем лучше. Твоя сыновняя любовь, твое мучительное нетерпение...

Ф и л о т. Скажи еще — тоска по родине. Ну, погоди, шутник, я научу тебя думать обо мне иначе!

Парменион. Клянусь небесами, не надо! Мой милый скороспелый герой, позволь сказать тебе правду: ты еще ребенок! Не старайся разом подавить в себе нежное дитя и превратиться в сурового воина: это вряд ли сделало бы честь твоему сердцу, и твоя отвага показалась бы тогда прирожденной дикостью. Я тоже отец, отец единственного сына, которого лишь немногим старше тебя и столь же пылок. Да ты ведь знаешь его.

Фи л о т. Да, знаю. Он обещает стать тем, чем уже стал его отец.

Парме пион. По не будь я уверен, что юный сорванец каждую свободную от службы минуту тоскует по отцу и стремится к нему, как ягненок к овце, я, веришь ли, предпочел бы, чтобы он вовсе не родился. Сейчас он должен любить меня больше, нежели чтить. Придет время, когда мне придется удовлетвориться почтением. Это будет тогда, когда поток его нежности устремится по другому руслу — когда он сам станет отцом. Не сердись за откровенность, царевич.

Ф и л о т. Разве можно сердиться на тебя? Ты прав. Скажи моему отцу все, что, по-твоему, в подобных обстоятельствах должен сказать нежный сын. Извинись за мою юношескую опрометчивость, которая чуть не погубила и его и государство. Попроси его простить мне мою ошибку. Уверь его, что я никогда не напомню о ней новыми ошибками и сделаю все, чтобы он мог позабыть о случившемся. Заклинай его...

Парменион. Положись на меня! Мы, воины, неплохо умеем говорить такие слова — пожалуй, получше, чем иной ученый болтун; они идут у нас от чистого сердца. Положись на меня! Я все пол ял. Будь здоров, царевич, я спешу.

Ф и л о т. И прости меня.

Парменион. Полно! Что за торжественный вид ты вдруг напустил на себя?

Ф и л о т. Сын дал тебе наказ, царевич — еще нет. Первый может давать волю чувствам, второй обязан мыслить. Сын может страстно желать сейчас же, как можно скорее вновь очутиться рядом с отцом, со своим любимым отцом, царевич — не может. Слушай меня!

Парменион. Что? Царевич не может?

Ф и л о т. И не желает.

Парменион. Не желает?

Фи л о т. Слушай!

Парменион. Я изумлен.

Фи л о т. Повторяю: слушай, а не изумляйся. Слушай!

Парменион. Я слушаю и изумляюсь. Сверкнула молния, я жду грома. Говори, царевич. Только смотри, юноша, не будь вторично слишком тороплив.

Фи л о т. Довольно умничать, воин. Слушай! У меня есть причины освободиться из плена не раньше чем завтра. Слышишь, раньше чем завтра! Поэтому скажи нашему царю, чтобы он не слишком спешил с ответом вражескому гонцу. Некоторые обстоятельства, некоторый расчет вынуждают Фил от а просить об этой оттяжке. Ты понял меня?

П а р м е н и о н. Нет.

Ф и л о т. Нет? Предатель!

П а р м е н и о п. Спокойно, царевич! Попугай ничего по понимает, но удерживает в памяти то, что ему говорят. Не тревожься. Я твоему отцу все, что слышу от тебя.

Фи л о т. Ха! Я запретил тебе умничать, и это злит тебя, Кем это ты так избалован? Разве все твои начальники излагали тебе причины своих решений?

П а р м е н и о н. Все, царевич, кроме молодых.

Фи л о т. Превосходно! Парменион, будь я столь же обидчив, как ты...

Парменион. И все-таки слепого повиновения может требовать от меня лишь тот, кому опыт дал две пары глаз.

Ф и л о т. Выходит, я должен просить у тебя прощения? Ну что ж, прошу простить меня, Парменион. Не ворчи, старина! Подобрей снова, старше отец! Ты, конечно, умнее меня. Но самые лучшие мысли необязательно приходят в голову самым умным. Хорошая мысль — дар Фортуны, а Фортуна, как тебе известно, нередко одаряет юнца щедрее, чем старца,— она ведь степа. Слепа, Парменион, начисто слепа к любым заслугам. Разве в противном случае ты уже давно не был бы полководцем?

Парменион. Ого, как ты умеешь льстить, милый царевич! Но ответь по совести: уж не хочешь ли ты меня подкупить? Да, подкупить лестью?

Ф и л о т. Я льщу тебе? Подкупаю тебя? Ты — человек, которого можно подкупить?

Парменион. Я могу стать им, если ты будешь продолжать в том же роде. Я больше сам себе не доверяю.

Фи л о т. Так что же я хотел сказать?.. Да, вот что: такая хорошая мысль, какой Фортуна подчас озаряет самую тупую голову, мелькнула сейчас и у меня. Просто мелькнула, и никакой тут моей заслуги нет. Будь она рождена моим разумом, моей находчивостью, разве я не захотел бы обдумать ее вместе с тобой? Но я не могу это сделать: если я поделюсь ею, она улетучится. Она так тонка, так неуловима, что я не в силах облечь ее в слова. Я в состоянии лишь вникать в нее, как научил меня думать первый философ — бог. Уловить, чем она отличается о г других мыслей,— вот самое большее, на что я способен. Вероятно, о ней достаточно сказать, что это по существу детская мысль, а удачной я считаю ее лишь потому, что более удачная мне еще никогда не приходила в голову. Как бы то ни было, если она не принесет пользы, то ничему и не повредит. Это уж я знаю точно: моя мысль — самая безвредная на свете, она безвредна, как молитва. Разве ты перестанешь молиться лишь потому, что не знаешь наверняка, поможет тебе молитва или нет? Словом, не омрачай мою радость, Парменион, мой честный Парменион! Прошу тебя, обнимаю тебя... Если ты хоть немного любишь меня... Сделаешь? Могу я положиться на тебя? Можешь ты сделать так, чтобы меня обменяли только завтра? Сделаешь?

Парменион. Сделаю ли? Разве я не обязан сделать? Слушай, царевич, когда ты наконец станешь царем, не ограничивайся только приказами. Приказ — ненадежное средство. Поступай с тем, на кого возлагаешь трудную задачу, так, как поступил сейчас со мной, и если уж он откажет тебе в повиновении... Нет, немыслимо! Он не сможет отказать тебе! Я ведь тоже знаю, в чем человек может отказать.

Фи л о т. Что такое повиновение? Что общего у дружбы, которую ты выказываешь мне, с повиновением? Итак, сделаешь, друг мой?

Парменион. Замолчи! Замолчи! Я твой, безраздельно твой. Да, я сделаю все. Я скажу, непременно скажу твоему отцу, чтобы он вызволил тебя из плена лишь завтра. Почему лишь завтра — не знаю. Да мне и не надо знать. Ему тоже. Мне достаточно знать, что этого желаешь ты. Больше ты ничего не хочешь? Может быть, я должен сделать еще что-нибудь? Ринуться за тебя в огонь? Броситься со скалы? Лишь прикажи, мой дорогой маленький друг, лишь прикажи! Теперь я готов для тебя на все! Одно твое слово, и я совершу даже предательство, пойду на низость! Я холодею при одной мысли об этом, и все же, царевич, если тебе угодно, я пойду на это, да, пойду.

Фи л о т. О мой лучший, мой пламенный друг! О ты... Как мне назвать тебя? Творец моей грядущей славы! Клянусь тебе всем самым святым для меня — честью моего отца, успехом его оружия, благоденствием его страны,— клянусь тебе, что до смерти не забуду твоей преданности, твоего рвения. Ах, если бы мог я достойно вознаградить их! Слышите вы, боги, мою клятву? А теперь, Парменион, поклянись и ты! Поклянись мне свято сдержать свое слово!

Парменион. Поклясться? Я слишком стар для клятв.

Ф и л о т. А я слишком молод, чтобы поверить тебе без клятвы. Поклянись! Я клялся тебе своим отцом, а ты клянись мне своим сыном. Ты ведь любишь его? Искренне любишь?

Парменион. Так же искренне, как тебя! Ты требуешь клятвы, и я клянусь. Клянусь тебе единственным сыном, своей кровью, которая течет в его жилах, той кровью, которую я охотно проливал для твоего отца, которую и сын мой охотно прольет за тебя в свой день и час,— клянусь тебе этой кровью сдержать свое слово! А если я нарушу его, пусть мой сын падет в первом же сражении и не доживет до славных дней твоего царствования! Слышите вы, боги, мою клятву?

Фи л о т. Не слушайте его, боги! Не тем клянешься, старик. Разве пасть в первом же сражении, разве не дожить до моего царствования — это несчастье? Разве ранняя смерть — несчастье?

Парменион. Я этого не говорю. И все же лишь для того, чтобы увидеть тебя на троне и послужить тебе, я хотел бы того, чего вовсе не хочу,— снова стать молодым. Твой отец хорош, но ты будешь лучше.

Ф и л о т. Никаких похвал в ущерб моему отцу! Измени свою клятву, и вот как: если ты не сдержишь слово, пусть сын твой станет трусом и ничтожеством, пусть, если ему представится выбор между смертью и позором, он изберет позор, пусть проживет девяносто лет посмешищем для женщин, но и в девяносто лет неохотно расстанется с жизнью.

Парменион. Я в ужасе и все же клянусь: пусть будет так! Внимайте страшнейшей из клятв, боги!

Фи л о т. Внимайте ему!.. Вот и хорошо, Парменион, теперь ты можешь идти. Мы достаточно долго задержали друг друга и наделали слишком много шуму из-за пустяка. В самом деле, разве это не пустяк — передать моему отцу, уговорить его, чтобы он не обменял меня раньше чем завтра. А если он захочет знать причину, что ж, придумай ее по дороге.

Парменион. Придется! До сих пор я, хоть и дожил до старости, еще никогда не выдумывал небылиц. Но в угоду тебе, царевич... Дай мне только волю: дурному не поздно учиться и в старости. Будь здоров!

Ф и л о т. Обними меня! Ступай.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Филот.

Фил о т. На свете столько обманщиков, и все же обманывать невыносимо трудно, даже если делаешь это из наилучших побуждений. Сколько мне пришлось вертеться и изворачиваться! Мой добрый Парменион, устрой лишь, чтобы отец вызволил меня не раньше чем завтра, и ему больше не придется вызволять меня. Теперь я выиграл время, достаточно времени, чтобы укрепиться в своем решении. Достаточно, чтобы избрать наивернейшее средство. Горе мне, если я не найду его! Приди мне на помощь, юношеское упорство, раз уж мне не дана в удел стойкость старца! Решено! Твердо решено! Я эго чувствую, я успокаиваюсь, я спокоен! (Как бы созерцая самого себя.) Таков, как ты сейчас, Филот... Ха! Это будет блистательное, великое зрелище: юноша, распростертый на земле с мечом в груди! Меч? О, боги! Жалкий, злополучный неудачник! Только теперь я подумал об этом. У меня нет меча, у меня ничего нет! Мой меч стал добычей воина, взявшего меня в плен. Возможно, он оставил бы мне мое оружие, не будь его рукоять из золота. Пагубное золото, ужели ты всегда будешь губителем.



Меч! У меня нет меча! Боги, милосердные боги, подарите мне его, только его! Всемогущие боги, сотворившие небо и землю, неужели вы не в силах сотворить для меня меч, если захотите? К чему же свелась моя великолепная, ослепительная решимость? Я первый готов горько рассмеяться...

А гут еще опять идет царь! Спокойствие! Но что, если прикинуться ребенком? Эта мысль кое-что обещает! Да! Может быть, мне и посчастливится.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

А р и д е й, Ф и л о т.

Аридей. Ну вот, гонцы уже в дороге, царевич. Им дали самых быстрых коней, а ставка твоего отца так близко отсюда, что не пройдет и несколько часов, как мы получим ответ.

Филот. Значит, тебе не терпится, царь, вновь заключить сына в объятия?

Аридей. А разве твоему отцу меньше хочется вновь прижать тебя к груди? Позволь мне, однако, милый царевич, насладиться твоим обществом. Рядом с тобой время пролетит для меня быстрее, и, может быть, если мы познакомимся поближе, это будет иметь счастливые последствия: дружелюбные дети нередко служили посредниками своим рассорившимся отцам. Проследуй за мною в мой шатер, где тебя ждут лучшие мои военачальники. Они горят желанием увидеть тебя и выразить тебе свое восхищение.

Ф и л о т. Мужчины, царь, не должны восхищаться ребенком. Поэтому оставь меня здесь. Стыд и отчаяние мое столь безграничны, что я поневоле буду вести себя глупо. Что же до твоего желания поговорить со мной, то я просто не понимаю, какая польза от такой беседы. Я знаю лишь одно — что ты и мой отец ввязались в войну что право, как мне кажется, на стороне моего отца. Я верю в это, царь, и буду верить, даже если бы ты мог неопровержимо доказать мне противное. Как сын и воин я не вправе смотреть па вещи иначе, чем мой отец и мои военачальники.

Аридей. Царевич, умение столь полно отречься от собственного разумения — свидетельство немалой разумности. И все же я сожалею, что лишен возможности оправдаться перед тобой. Пагубная война!

Ф и л о т. Верно! И горе ее зачинщику!

А р и д е и. Царевич, царевич, вспомни, что первым обнажил меч твой отец. Я не могу примять твой упрек. Твой, слишком поторопился, был слишком подозрителен...

Ф и л о т. Не спорю, мой отец обнажил меч первым. По разве пожар возникает лишь тогда, когда яркое пламя уже взмывает из-под крыши? Есть ли на свете человек, достаточно терпеливый, кроткий, невосприимчивый, чтобы не ожесточиться из-за постоянных мелких обид? Подумай — раз уж ты изо всех сил вынуждаешь меня говорить о делах, которые мне не по разуму,— подумай, как надменно, как пренебрежительно ты ответил ему, когда он... Нет, ты не должен принуждать меня, я не хочу говорить об этом! Наша вина и невиновность всегда относительны, мы для всего умеем находить оправдание. Лишь безошибочному взору богов предстаем мы такими, как есть, лишь они властны судить нас. Однако боги — и тебе известно это, царь,— вершат свой суд мечом того, кто отважней. Выслушаем же кровавый приговор судьбы! Почему мы малодушно пытаемся уйти от ее высшего суда к низшему, земному? Неужели наши руки так обессилели, что им на смену придут лукавые языки?

Аридей. Царевич, я слушаю тебя с изумлением...

Ф и л о т. Увы! С изумлением можно слушать и женщину.

Аридей. С изумлением, царевич, и не без огорчения! Судьба уготовила тебе венец. Тебе, именно тебе, вверено благоденствие целого народа, могучего и благородного. Какое страшное будущее приоткрывается моему взору! Ты увенчаешь свой народ лаврами и ввергнешь его в пучину бедствий. У тебя будет больше побед, чем счастливых подданных. Благо мне, что дни мои прервутся раньше, чем твои, но горе моему сыну, моему честному сыну! Ты навряд ли позволишь ему хоть на минуту снять панцирь.

Филот. Успокой в себе отца, о царь! Я позволю твоему сыну нечто гораздо, гораздо большее.

Аридей. Гораздо большее? Объяснись.

Филот. Разве я говорю загадками? О, не требуй, царь, от такого юнца, как я, лишь обдуманных и взвешенных слов. Я хотел сказать одно: плод нередко бывает совсем иным, чем обещает цветок. Женственный царевич — так учит меня история — часто становится воинственным царем. Почему со мной не может случиться обратное? А может быть, я имел в виду, что мне еще предстоит долгий и опасный путь к трону. Кто знает, дадут ли мне боги завершить его? Пусть не даст мне завершить его отец богов и людей, если он провидит, что в будущем я стану расточителем самого дорогого, что он доверил мне,— крови моих подданных!

Аридей. Да, царевич, что такое царь, если он не отец! Что такое герой, если в нем пет любви к людям! Теперь я вижу, что она в тебе есть, и я вновь и безраздельно твой друг. Но идем, идем, нам не следует оставаться наедине: мы слишком строги друг к другу. Следуй за мной!

Фи л от. Прости, царь...

Аридей. Не упорствуй.

Ф и л о т. Как! Предстать пред людьми таким, как я есть?

Аридей. Почему бы нет?

Ф и л о т. Не могу, царь, не могу.

Аридей. По какой причине?

Фи л от. О, эта причина! Ты рассмеялся бы, узнав о ней.

Аридей. Тем более поведай ее мне. Я — человек, поэтому охотно и плачу и смеюсь.

Фи л от. Ну, так смейся! Видишь ли, царь, у меня нет меча, а без этого отличительного признака воина мне не хочется появляться среди воинов.

Аридей. Я не смеюсь, а радуюсь. Я предвидел это, и твое желание будет тотчас же удовлетворено. Стратону дан приказ вернуть тебе твой меч.

Ф и л о т. Тогда подождем его здесь.

А р и д е й. Но потом ты все же пойдешь со мной?

Ф и л о т. Потом я последую за тобой по пятам.

А р и д е й. Прекрасно! Вот и он сам! Ну, Стратон...

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Те же и Стратон.

Стратон. Царь! Я нашел воина, который взял царевича в плен. От твоего имени я приказал ему вернуть меч, но послушай, как благородно отказал мне этот смельчак. «Царь,— ответил он,— не должен отбирать у меня меч. Это хороший клинок и еще послужит ему. Кроме того, я хочу сохранить память о своем подвиге, Клянусь богами, свершить его было нелегко! Царевич — сущий маленький демон. Но, может быть, для вас все дело в дорогой рукояти?» И с этими словами, он, прежде чем я успел помешать ему, сильными руками отвернул рукоять и с презрением бросил ее к моим ногам. «Вот, бери,— добавил он.— К чему мне ваше золото?»

Аридей. О Стратой, этого человека надо примирить со мной.

Стратон. Это уже сделано. А вот один из твоих мечей.

Аридей. Дай сюда! Согласен ты принять его, царевич, взамен утраченного?

Филот. Позволь взглянуть. ( Про себя.) Ха! Благодарю вас, боги! (Долго и сосредоточенно рассматривает оружие.) Меч!

Стратой. Разве мой выбор плох, царевич?

Аридей. Чем заслужил клинок столь пристальное внимание?

Ф и л о т. Тем что это клинок! (Овладевая собой.) И хороший клинок. Я не прогадаю на обмене. Меч!..

Аридей. Ты дрожишь, царевич?

Ф и л о т. От радости. При всем том, он кажется мне коротковатым. Но что значит коротковат? Один лишний шаг к врагу возместит то, чего недостает стали. Милый меч! Какая это прекрасная вещь и для забавы и для дела! Я никогда не играл ничем иным.

Аридней (Стратону). Каждое удивительное сочетание ребенка с героем!

Фи л от ( про себя). Милый меч! Только бы поскорей остаться наедине с тобой. Ну, смелее!

Аридей. А теперь опоясанный мечом, царевич, и следуй за мной.

Фи л от. Сейчас! Но меч. как и друга, следует знать не только по виду. (Обнажает меч.)

Стратон становится между ним и царем.

С т р а т о н. Я разбираюсь в стали больше, чем в украшениях. Поверь мне, царевич, сталь хороша. Наш царь в годы зрелости расколол ею не один шлем.

Фи л о т. Таким сильным мне не стать! И все же!.. Не подходи ко мне так близко, Стратон.

Стратон. Почему?

Фи л от. А вот потому! (Отскакивает назад и рассекает воздух мечом.) Режет, как и подобает.

Аридей. Побереги раненую руку, царевич! Ты чрезмерно возбужден.

Фи л от. О чем ты напоминаешь мне, царь? О моем несчастье, нет, о моем позоре? Я был ранен и взят в плен? Да, но больше этого не будет. Клянусь своим мечом, больше этого не будет. Нет, отец мой, нет! Сегодня сберечь постыдный выкуп за сына поможет тебе чудо, в будущем — смерть. Да, неизбежная смерть, если только твой сын увидит, что враги вновь окружают его. Вновь окружают? О, ужас! Так оно и есть. Я окружен. Что же дальше? Соратники, друзья, братья, где вы? Все мертвы? Всюду враги? Да, всюду. Пробирайся же, Филот! Ха! Получай, дерзкий! И ты тоже! И ты! (Размахивает мечом.)

Стратон. Царевич, что с тобой? Успокойся! (Направляется к нему.)

Филот (удаляясь от него). И ты, Стратон? И ты? О враг, будь великодушен! Убей меня, но не бери в плен. Будь Стратонами все, все, кто окружил меня, я и тогда стану отбиваться от вас, от всего света! Не щадите усилий, враги! Ах, вы не хотите? Жестокие, вы не хотите убить меня? Хотите взять живым? Я смеюсь над вами. Взять живым меня? Меня? Нет, раньше я всажу себе меч в грудь... раньше... (Пронзает себя мечом.)

Аридей. Боги! Стратон!

Стратон. Царь!

Фи л о т. Этого я и желал. (Падает.)

Аридей. Держи его, Стратон! На помощь! На помощь царевичу!.. Царевич, какое неистовое отчаяние...

Фи л от. Прости меня, царь. Я нанес тебе более жестокий удар, чем себе. Я умираю. Теперь наши успокоившиеся страны пожнут плоды моей смерти. Твой сын в плену, царь, а сын моего отца свободен...

Стратон. Значит, это было заранее обдуманное намерение, царевич? Но ты не имел на это права: ты же наш пленник.

Ф и л о т. Не говори так, Стратон. Боги при любых обстоятельствах оставляют за нами одно право — свободу умереть. Так неужели один человек может отнять ее у другого?

Стратон. О царь! Он окаменел от ужаса! Царь!

А р и д е й. Кто зовет меня?

Стратон. Царь!

А р и д е й. Молчи!

Стратон. Война окончена, царь.

Аридей. Окончена? Ты лжешь, Стратон. Война не окончена, царевич! Умри же, умри! Но унеси с собой, унеси мучительную мысль: как поистине неопытный юнец, ты верил, что все отцы похожи на твоего мягкого женоподобного отца. Нет, не все! Я не похож! Что мне до моего сына? И ты думаешь, он не сумеет умереть на благо своего отца так же, как ты на благо своего? Он умрет! И его смерть тоже сбережет мне позорный выкуп. Стратон, теперь я осиротел, я, несчастный! У тебя есть сын — он станет моим. У человека должен быть сын. Счастливец! Стратон!

Фи л о т. Твой сын еще жив, царь. И будет жить. Я это предчувствую.

Ар идей. Он еще жив? Значит, я должен вернуть ею. Умри же! А его я все равно верну. Хотя бы ради тебя, ибо в противном случае я подвергну твое тело такому бесчестию, такому поруганию. Я его...

Фи л от. Мое тело? Если хочешь мстить, царь, ею вновь!

А р и д е й. Увы, вот до чего я доведен!

Ф и л о т. Мне жаль тебя. Прощай, Стратон! Мы встретимся там, где встречаются все друзья добродетели, все неустрашимые граждане одного счастливого государства,— в Элизиуме. С тобой, царь, мы тоже там встретимся.

Аридей. И примиримся, царевич.

Фи л от. Примите мою торжествующую душу, боги, а ты, богиня Мира, не отринь жертву!

Аридей. Выслушай меня, царевич!

Стратон. Он умирает. Не сочтешь ли ты меня предателем, царь, если я оплачу твоего врага? Я не могу удержаться от слез. Несравненный юноша!

А р и д е й. Да, оплачь его. И я тоже оплачу. Идем! Я должен вернуть своего сына. Но не возражай, если я выкуплю его слишком дорогой ценой. Напрасно лили мы потоки крови, напрасно завоевывали целые страны. Наш великий победитель унес от нас нашу добычу. Идем! Добудь мне моего сына. И когда он вернется ко мне, я не захочу больше быть царем. Верите вы, люди, что этим тоже можно пресытиться?

Уходят.


1759 г.