Елена Егорова Наш влюблённый Пушкин Документальные поэмы, очерки Александр Пушкин и Анна Керн - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Поэмы – Александр Сергеевич Пушкин руслан и людмила посвящение 3 794.03kb.
Александр Сергеевич Пушкин 1 255.64kb.
Пушкин а с. Тема дружбы в лирике а с. пушкина 1 139.29kb.
Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин считается основоположником... 1 18.14kb.
Л. Н. Толстой «Детство», «Юность». И. С. Тургенев «Записки охотника» 1 54.01kb.
Литература для чтения летом. 7 класс. А. С. Пушкин Поэмы 1 12.98kb.
Пушкин в америке 1 227.24kb.
А. С. Пушкин Викторина. 8 класс Какой эпиграф выбрал Пушкин к «Капитанской... 1 94.02kb.
Александр Сергеевич Пушкин 1 55.88kb.
Фарафонтова Елена Владимировна Бердск 2012 Методика цветописи исследование 1 61.35kb.
Исследовательская работа по теме: «А. С. Пушкин и Владимирский край» 1 210.86kb.
Любовная лирика А. С. Пушкина. Адресаты лирики Пушкина 1 176.92kb.
Викторина для любознательных: «Занимательная биология» 1 9.92kb.

Елена Егорова Наш влюблённый Пушкин Документальные поэмы, очерки Александр Пушкин - страница №1/2

Елена Егорова


Наш влюблённый Пушкин
Документальные поэмы, очерки
Александр Пушкин и Анна Керн
I

1819 год
Студёный петербургский вечер.

Под фонарями снег блестит.

Гуляя по каналам, ветер

То завывает, то свистит.

Из тёмной выси небосклона

Заиндевелая луна

На мир взирает отрешённо,

Своими мыслями полна.


Скрипит колёсами карета,

К Фонтанке сделав поворот,

В салон Олениных поэта,

Младого Пушкина, везёт.

Литературный цвет столицы

Туда съезжается порой

Новинками пера делиться,

Развлечься модною игрой

В провербы, фанты и шарады.

Карета въехала во двор.

В знакомом доме гостю рады:

Он здесь любим с лицейских пор.


Снимая боливар широкий,

В уютный зал идёт поэт,

Кудрявый, стройный, невысокий,

В моднейший чёрный фрак одет.

Гостиную окинув взглядом,

К приятелю садится он.

В разгаре фанты и шарады,

Но Пушкин пылко увлечён

Прекрасной юной незнакомкой,

Пленившей нежной чистотой.

На грациозной шее тонкой

У дамы крестик золотой.

Большие бархатные очи

Блистают, взор к себе маня.

Таится в них загадка ночи

И свет безоблачного дня.


Она, его не замечая,

Сидит у дальнего стола,

Где басню ей Крылов читает

Про слишком честного осла.

Весьма комично выраженье

Его добрейшего лица.

Она внимает с увлеченьем,

И до вертлявого юнца

Ей дела нет. На фраке лацкан

В раздумье Пушкин теребит.

“Послушай, друг мой Полторацкий, -

Соседу тихо говорит, -

Та незнакомка у камина

Прелестней Леды. Кто она?”

“Анета Керн, моя кузина

И генеральская жена.

Недавно с пожилым супругом

Она в столицу прибыла

И с радостью часы досуга,

Пока он ходит по делам, -

Приятель говорит поэту, -

Проводит здесь моя сестра,

У тётушки Елизаветы”.

“Черты, достойные пера”, -

Вздыхает Пушкин, с интересом

Следя глазами за игрой

Анеты милой: в краткой пьесе

Ей Клеопатры дали роль.


Идёт последняя картина:

В очаровательных руках

Она несёт цветов корзину,

Изображая смерть в глазах.

Подходит он небрежно к сцене,

Взглянув в корзину, молвит ей,

Указывая на кузена:

“А он, конечно, будет змей?”

Считая, что намёк нескромен,

Анета молча отошла.


Подали вскоре ужин в доме.

Усевшись близ её стола,

Он комплимент ей молвит лестный,

Слегка откинувшись назад:

“Как можно быть такой прелестной?!”

И пламенный бросает взгляд

На профиль девственно красивый,

На светлый локон на виске...

Заходит разговор шутливый

О рае, аде и грехе.

“Есть много женщин в безднах ада,

Весьма хорошеньких на вид.

Там можно поиграть в шарады”, -

Лукаво Пушкин говорит.

“Спроси у Керн, - толкает друга, -

Не хочет ли она туда”.

Но Анна отвечает сухо,

Что не желает никогда.

Приятель хитро вопрошает:

“Ну, как же, Пушкин, ты теперь?”

Поэт мгновенно отвечает:

“Я передумал и, поверь,

Не жажду в ад, где дам немало,

На вид хорошеньких притом...”


Окончен ужин запоздалый,

Все гости покидают дом.

С кузеном Анна уезжает,

И Пушкин, стоя у дверей,

Их долгим взглядом провожает.

“Зачем не я в карете с ней”, -

Он думает, воображая,

Что друг остался у ворот,

А он, от наслажденья тая,

Домой красавицу везёт...


II

1825 год


В июне псковские просторы

Пленяют мирной красотой:

Холмов лесистых косогоры

Покрыты мягкою травой.

Меж ними Сороть лентой вьётся,

И голубеет гладь озёр

В лучах ласкающего солнца.

Шумит листвой дубовый бор,

Видны крестьянские избушки,

Тропинки узкой поворот...


Любуясь сельским видом, Пушкин

Пешком в Тригорское идёт,

Одетый без претензий просто,

С железной палкою в руках.

Два пса его в посевах проса

Пугают лаем мелких птах.

От веток сосен у развилки

Играют тени на лице

Поэта. Скоро год, как в ссылке

В Михайловском, своём сельце,

Живёт он, коротая время

Вдали от шумных городов,

Надзора забывая бремя

Средь поэтических трудов.

Он скрашивает быт унылый

Визитами в уютный дом

Прасковьи Осиповой милой…

И вот он виден за прудом,

Роскошным садом окружённый.

Меж сочной зелени ветвей

Белеют весело колонны.

Подходит Пушкин. У дверей

Оставив двух собак пушистых,

Идёт в столовую поэт

Вдоль анфилады комнат чистых.
Недавно подали обед.

Вокруг Прасковьи молодые

Уселись дочери гурьбой:

Алина, Анна, Евпраксия -

Одна прелестнее другой.

Но он не внемлет оживлённой

Беседе остроумных дев

И взор бросает изумлённый

На гостью, сразу оробев:

Пред ним забытый и желанный

Прекрасный облик, милый взгляд

Той самой несравненной Анны,

Что встретил он шесть лет назад.
Поэт осведомлён, конечно,

Что репутация уж год,

Как у неё не безупречна

Из-за того, что не живёт

Со старым взбалмошным супругом.

Она прошедшею зимой

С Родзянкою, сердечным другом,

Сошлась и вместе с ним письмо

Прислала ссыльному поэту,

В восторге от его стихов.

Но видит Пушкин, что при этом

На Анне нет следа грехов,

И кажется, как прежде, чистой

Её небесная краса,

Лишь затаилась грусть в лучистых

Огромных ласковых глазах.


Хозяйка, сидя с нею близко,

Тотчас представила его.

Он Анне кланяется низко,

Не говоря ей ничего.

В его улыбке и движеньях

Нежданно скованность видна.

Красавица молчит в смущенье:

Давно желала и она

С поэтом знаменитым встречи,

Кумиром страждущей души.

И час настал, но в первый вечер

В далёкой от столиц глуши

У них не ладится беседа.

Минуты медленно текут.

По окончании обеда

Его в гостиную зовут.


Алина, сев за фортепьяно,

Играет вальс и менуэт.

Поёт романс любимый Анна

Под нежный аккомпанемент,

Сначала исполняя соло,

Потом с кузиною дуэт.

И звуки дивной баркаролы

С волненьем слушает поэт...


Гостя в Тригорском, Пушкин часто

То дерзок с ней, то, молчалив,

Сидит в сторонке безучастно,

То шумно весел и игрив,

И остроумен, и любезен,

Вдруг тешит байкою друзей,

То скучен и неинтересен.

Не сразу подружившись с ней,

Ревнует он: за милой Анной

Ухаживает не один -

И Рокотов, помещик странный,

И Лёша Вульф, хозяйкин сын.

То в парке все они гуляют

И в обществе её кузин

Танцуют вальсы на поляне,

То Пушкин бродит с ней один,

У Сороти любуясь ивой,

Листы купающей в струях,

И елью, царственно красивой,

Берёзой с “креслом” в двух стволах.

Красавице поэт влюблённый

Показывает чудный вид,

Где старый дуб уединённый

Могучим витязем стоит.


Однажды вечером для Анны,

Взяв в руки чёрную тетрадь,

Поэму новую “Цыганы”

Он начинает вслух читать.

Ему, как некогда Крылову,

Она внимает, чуть дыша:

От поэтического слова

Блаженствует её душа.

А голос Пушкина певучий

Звучит, как сладостный поток,

Передавая строй текучий

Поэмы гениальных строк...

Совсем немного после чтенья

Проходит незабвенных дней.

Расстаться наступает время:

Вернуться в Ригу нужно ей

Мириться с нелюбимым мужем.

Уже кончается визит

Поэта на прощальный ужин.

У Пушкина печальный вид.

Тогда Прасковья предлагает

В Михайловское ехать всем.

В карету Анну он сажает,

На множество приятных тем

Беседует, с ней сидя рядом:

О красоте родных лесов,

О ночи, дышащей прохладой

И ароматами лугов.

Он вдохновенно возвещает

Луне под звоны бубенцов

Хвалу за то, что освещает

Её прекрасное лицо.


Карета к дому подъезжает.

Вокруг всё тихо и темно,

Лишь озабоченно мерцает

Сквозь листья нянино окно.

Они гуляют вместе в парке

Среди запущенных аллей,

Где ветви образуют арки,

Хитросплетения корней

Ужами вьются по дорожкам.

Поэт ей руку подаёт,

Её усталым нежным ножкам

Об них споткнуться не даёт.

Они бредут по узким тропам

До пруда Чёрного вдвоем,

Он веточку гелиотропа

На память просит у неё.

Любуясь озером со склона,

Луной, посеребрившей гладь,

Как у Олениных в салоне

Когда-то Анну повстречать

Имел он счастье вспоминает

С восторгом юным без конца...

И после взглядом провожает

Карету, стоя у крыльца.


Поэт росистым утром ранним

Вновь до Тригорского идёт

И на прощанье дарит Анне

Своих трудов великих плод -

Главу бессмертного романа

На неразрезанных листах.

Найдя меж них посланье, Анна

С улыбкой милой на устах

Читает в нежном упоенье

Стихи небесной красоты:

“Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты...”



Анна Оленина и Александр Пушкин
I

Зима 1827-1828 годов
Зима. Метель в ажурной шали

Кружит по тёмной Моховой,

А в ярко освящённой зале

Елизаветы Хитрово

Шумит в безудержном веселье

Великосветский званый бал,

Где флирта лёгкого накал

Всё выше. Словно в карусели,

Мелькают пары в модном танце.

Огнём глаза мужчин блестят,

Ланиты дам горят румянцем,

Сердца в такт музыке стучат.


Кто не танцует, обсужденьем

Последних занят новостей.

Подносит вежливый лакей

Мороженое им с почтеньем.

О чем-то шепчутся старушки.

Про них забыли. Окружён

Вниманием всеобщим Пушкин.

Из ссылки воротился он

В столицу признанным поэтом:

Сам царь простил ему грехи,

Его чудесные стихи

Оценены надменным светом.

И профиль африканских предков,

И темперамент южных мест,

И дар стихосложенья редкий, -

Всё возбуждает интерес

К поэту. Пушкин очень живо

Ведёт с хозяйкой разговор,

Меж тем бросая беглый взор

На ножки барышень игриво.


Средь них две, маленькие очень,

Невольно выделил поэт.

Полёт их легок и отточен,

Они, ступивши на паркет,

Скользят уверенно, изящно

И вновь, как бабочки, летят.

Их обладательница взгляд

Пленяет внешностью блестящей:

Упруго локон светлый вьётся,

В кудрях синеет бирюза,

Задорно девушка смеётся.

Большие ясные глаза

Полны таинственного света...

Аккорд последний отзвучал.

Поэт красавицу узнал:

“Ужель Оленина Анета?!

Мне помнится, она малюткой

Была смышлёной и живой”.

А девушкой, к вниманью чуткой,

Замечен долгий взгляд его.

Ей, без сомненья, лестно это:

Стихами Пушкина она

Давным-давно увлечена.

И к знаменитому поэту

Идёт Оленина несмело,

Сокрыв смущение своё,

Зовёт его на танец белый.

По залу кружит он её

Пушинкой лёгкой белоснежной,

Исполнив ловко ряд фигур,

Заканчивает с нею тур

И к маменьке ведёт небрежно.

Непринуждённо с ним Анета

О бале тихо говорит:

Она небрежностью задета,

Но не показывает вид.


Её другие приглашают.

Она чарующе мила

И, словно птичка, весела.

Потом и Пушкин выбирает

На танец бойкую Анету,

Галантно девушку зовёт.

Она с улыбкою поэту

Любезно руку подаёт

И радуется этой чести,

Достоинства не уронив.

Изящной парою они

Фигуры выполняют вместе...


Проходят дни. Анетой милой

Всё больше Пушкин увлечён

И часто вдоль Невы застылой

Спешит к Олениным в салон.

Кареты мимо едут, дрожки.

Поэт идёт по мостовой,

Воображая, как порой

Здесь ходят маленькие ножки.

Хозяева к нему радушны,

Раскован он в кругу друзей

И рад взглянуть неравнодушно

В глаза Олениной своей,

Беседовать за чаем с нею,

Шумящий слушать самовар

И чувствовать, как в сердце жар

Горит сильнее и сильнее...

II

Конец апреля 1828 года
Накинув полушубок белый,

Зима, сердита и мрачна,

Руси покинула пределы.

Пришла весёлая весна

В столицу хмурую державы.

Недавно стаял хрупкий лёд.

Струи лазурные несёт

Нева, тиха и величава.

Она зеркально отражает

Могучей крепости ансамбль

И, чудится, слегка качает

Его, как сказочный корабль.

Природа солнышком согрета,

Живыми соками полна...


На вид чудесный из окна

Задумчиво глядит Анета.

Она сидит, тоской томима,

Не рада свету вешних дней.

“Я нелюбима... Нелюбима.

Не проявляет Алексей

Ко мне особого вниманья,

Со мною, как со всеми, мил.

Зачем он сердце мне пленил?

Напрасны всё мои старанья.

Хоть он хорош, высок и строен,

О нем подруги говорят:

“Не верь ему: он зол, он фат”.

Любви он, может, недостоин.

Рассудком зная недостатки,

Всё ж отдаюсь мечтам моим,

И сердце замирает сладко

При каждой новой встрече с ним.

Я долго в мире идеальном

Жила прошедшею зимой,

Но неудачлив жребий мой, -

Анета думает печально, -

Один лишь раз я полюбила,

Но счастья не дала судьба,

И я, смиренная раба,

Навеки сердце схоронила.

Никто не ведает об этом.

Зачем кого-то посвящать, -

Вздыхает горестно Анета, -

Тревожить зря отца и мать?

На всё да будет Божья воля!

Хоть не дано её понять,

Как хочется порой узнать

Свою заранее мне долю...”

Глядит на линии ладони,

Не замечая, что Крылов

Вошёл в гостиную. В их доме

Обрёл гостеприимный кров

Он, пожилой и одинокий;

В кругу Оленинской семьи

Считаясь издавна своим,

Спросил у девы грустноокой:

“Что ж Вы, Анеточка, в кручине?

Зачем печален милый взгляд?

Как ярко солнце светит ныне!

Пойдём-ка лучше в Летний сад”.

“Иван Андреич, так... пустое.

С утра разнылась вновь щека.

Да в том беда невелика.

Пожалуй, прогуляться стоит”, -

Она с улыбкой отвечает,

Тоску упрятав глубоко,

Плащ элегантный надевает,

С Крыловым в сад идёт пешком.


Прозрачен Летний сад в апреле:

Свободно взгляд уходит вдаль

Сквозь юной зелени вуаль.

Как на старинной акварели,

Скульптуры стройные белеют

Античных мраморных богинь,

Звенят синицы “синь-синь-синь”,

Гуляют пары по аллеям

Господ, наряжённых и чинных,

Резвится шумно детвора...

Для вдохновенного пера

Весьма заманчива картина.

Блестят лихих гусаров шпоры,

Кумиров барышень младых.

Ведут шутливо разговоры

И Пушкин с Вяземским средь них.

Поэт, томленьем сердца движим,

Глядит кого-то меж дерев

И повторяет нараспев:

“Где Бренский? - Бренского не вижу!”

(Он реплику такую снова

Из пьесы Озерова взял.)

Узрев Оленину с Крыловым

С улыбкой Вяземский сказал:

«Вон Бренская идёт к калитке.

Наш баснописец тоже с ней”.

К ним устремляется скорей

Обрадованный Пушкин прытко.

Цилиндр подняв по этикету,

Крылову кланяется он,

Целует ручку у Анеты.

Поэт, лишь ею поглощён,

Оставив с другом баснописца,

Под руку девушку берет,

Вглубь сада быстро с ней идёт

Туда, где Карпин пруд искрится.

Он в рифму говорит остроты,

Ведёт дорожкой вдоль реки,

Читает новые стихи

И сочиняет ей экспромты.

Она смеётся, восхищаясь,

Кокетничает с ним слегка,

На шутку шуткой отвечает,

Забыв о горестях пока:

Его ей слушать интересно.

И, кажется, сердечных бед

Уже следа в помине нет

На личике её прелестном.


III

9 мая 1828 года
Игриво луч заката медный

По стенам комнаты скользит,

Унылой, маленькой и бедной,

Лицо поэта золотит,

Неярким светом освещает

Икону тёмную в углу,

По картам брошенным гуляет

И туалетному столу.


Сидит в задумчивости Пушкин.

Пред ним открытая тетрадь,

Рыжеет на его макушке

Кудрей взлохмаченная прядь,

В руке перо застыло. Ныне,

“Полтаву” вновь начав писать,

Он думает, какое дать

Уместно имя героине,

В Мазепу грозного влюблённой,

Красе украинских степей:

«Быть может, дочерью Матрёной

Гордится славный Кочубей?”

Другая мысль приходит сразу:

“Он горд Натальей молодой...”

Но тут же быстрою рукой

Поэт зачёркивает фразу.

“И подлинно, прекрасной Анны

Милее нет...” - он записал,

И образ девушки желанной

Пред взором мысленным предстал,

Не героини, страстной, грешной -

В воображении возник

Олениной прелестный лик,

Как ангел, чистой, безмятежной.


В морской прогулке до Кронштадта

Поэт встречался утром с ней.

На фоне волн голубоватых

Ещё воздушней и нежней

Ему Анета показалась.

Он похвалы ей говорил,

Она же, стоя у перил,

Пейзажем зыбким любовалась,

На воду взгляд бросая скромно.

Он ей посланье сочинял,

Меж тем его портрет в альбоме

Искусно Дау рисовал.

Критично оглядев рисунок,

Художнику в стихах поэт

Вдруг вдохновенно дал совет

Писать черты Анеты юной...


Забыв на время о поэме,

Поэт перевернул листок.

И, воротясь к любимой теме,

Он записал те двадцать строк

Из стихотворного посланья,

Что на прогулке родились.

Непроизвольно понеслись

К Олениной его желанья.

Пора оставить заблужденья

Беспечной юности ему

И, вняв сердечным угрызеньям,

Былых грехов развеять тьму.

В семейный круг свой путь тернистый

Мечтает Пушкин повернуть,

Усталым сердцем отдохнуть

Близ девушки, душою чистой.

Пером, обглоданным и хрустким,

Такими мыслями согрет,

Поэт выводит по-французски:

“Olenina... Poushkine ... Annette...”


...Она к нему то благосклонна

И рада от души стихам,

То внемлет вдруг насторожённо

Его восторженным речам.

Болтая с Вяземским игриво,

Она тому назад дня три

Кружилась в модном “попурри”.

Глядел на них поэт ревниво.


И червь сомненья сердце точит:

Должно быть, искренне влюблён

В Анету безнадёжно он.

Рука зачёркивает строчки:

С литературной героиней,

Любви послушною рабой,

В ней сходства нету и в помине,

Хоть хороша она собой,

Резва, умна и своенравна.

И пишет далее поэт:

“И то сказать: в Полтаве нет

Красавицы, Марии равной...”


IV

19-23 мая 1828 года


Всё ближе северное лето,

Всё ярче и светлее дни.

Душе мятущейся поэта

Не принесли покой они:

Грозит ему в Сибирь изгнанье.

Элегия “Андрей Шенье”

Тому виною. В тишине,

Предвидя горечь расставанья,

Сидит он на скамейке дальней

В тенистом парке, и, спеша

К Анете думою печальной,

Стихами говорит душа.

Потом уныние сменилось

Вдруг утешительной мечтой,

Когда он ясно вспомнил, что

На “ты” Анета обратилась

К нему, невольными словами

Надежду в сердце оживив.

И Пушкин нежными стихами

Ей снова пишет о любви.


Олениной в конце недели

Везёт стихи за Охту он.

Тесня дорогу с двух сторон,

Плывут берёзки, клены, ели...

Их величавое движенье,

Листвы и хвои свежий дух

Врачуют сердце. Птичье пенье

Поэту услаждает слух…

Вот показался меж ветвями

В сиянье солнца золотом

В Приютине кирпичный дом

С распахнутыми в сад дверями.

Вокруг знакомые картины:

Трудами занята дворня,

Гуляют важные павлины,

Хвостами дивными маня.

Кружок знакомый в полном сборе:

Оленин, Вяземский, Крылов,

Мицкевич, Гнедич и Козлов...

Текут неспешно разговоры:

Все хвалят виды, речку, сосны

И дома здешнего уют,

Ругают комаров несносных,

Гоняют их, нещадно бьют.

“Подобных полчищ в мире нашем

Не видел раньше никогда.

Забавно, право, господа:

Мы все “камаринскую” пляшем”, -

Так шутит Вяземский. Нападки

Лишь Пушкин сносит, не ропща,

И повторяет: “Сладко! Сладко!”

Весь в окровавленных прыщах,

Он наблюдает в упоенье,

Как, сжав поводья в кулачке,

На тонконогом рысаке

Анета скачет в отдаленье.

С такого расстоянья крошкой

Поэту видится она.

Изящно маленькие ножки

Сидят в упругих стременах.

Ей встречный ветер платье лижет.

Движением руки она

Бег усмиряет скакуна

И подъезжает ближе, ближе...


Анета спешилась. По саду

Пройдясь, улыбкой всех дарит.

“Red-Rower, добрый день. Я рада

Вас видеть”, - тихо говорит

Поэту: прозвище такое,

Недавно Купера прочтя,

Дала ему она, найдя

В нем сходство с пламенным героем

Корсаром. Пушкин с ней напевно

Заводит речь в тени берёз:

“Вы ангел, Анна Алексевна.

Я снова Вам стихи привёз”.

“Благодарю. Прошу Вас очень:

Впишите их ко мне в альбом.

Я их одна прочту потом”, -

Она в ответ, потупив очи.


К столу слуга зовёт радушно.

Хозяева, друзья, родня

Заходят в дом. Совсем не скучно

Здесь провести остаток дня:

Читать поэмы, басни, стансы,

Провербы шумно представлять,

Под фортепьяно танцевать

И слушать нежные романсы.

Анета, резвое созданье,

Для всех играет и поёт

И обществу очарованье

Особенное придаёт.

Весь вечер Пушкин наш за нею

Ухаживает напролёт,

«Драгунчиком» её зовет,

Мечтая называть своею...

V

Начало июня 1828 года
Прохладно. Серенькие тучи

Укрыли неба синеву.

В туманной дымке тают кручи,

Ласкает ветерок листву.

На дрожках снова едет Пушкин

В приютинский приветный дом.

Почти не слышно птиц кругом,

Лишь дятлов стук да крик кукушки

Тревожат лес. Петух в деревне

И тот не хочет прокричать...

Надеясь Анну Алексевну

В унылом парке повстречать,

Поэт вдруг отпускает дрожки

И, не доехав до ворот,

К усадьбе медленно бредёт

Её излюбленной дорожкой.

Тоски развеивает узы

Краса приютинской глуши.

Поэту мнится: тайно музы

Живут “в неведомой тиши”...


Безлюдно. Под могучей сенью

Валун торжественно застыл.

Дубок когда-то посадил

Здесь юный Николай Оленин.

Пришла война. С французом споря,

Погиб он под Бородином.

В тот год засох - видать, от горя -

Дубок в имении родном.

Тогда отцовским руками

На память славного конца

На месте пня от деревца

Был установлен этот камень.

Поэт пред ним остановился,

И, пальцы длинные скрестив,

Он в размышленье погрузился

О жизни бренной… Вдруг мотив

Донёсся из открытых окон,

Как в опере из-за кулис:

Запел изящный вокализ

Анеты голосок высокий.


И Пушкин быстрым шагом к дому

Проходит вдоль пустых аллей.

Романс услышав незнакомый,

Он замирает у дверей.

В гостиной композитор Глинка

Даёт ей музыки урок.

Анета, глядя на листок,

Поёт о горестях грузинки.

Почудилась поэту в нотах

Знакомая до боли грусть.

Трепещет сердце от чего-то,

Воспоминанья щемят грудь.

Созвучья россыпью хрустальной

Звенят по залу в тишине.

“Не пой, волшебница, при мне

Ты песен Грузии печальной...” -

Рождаются мгновенно строки,

Воображение влекут,

Волною вдохновенья токи

По жилам сладостно текут.

Он видит образ идеальный

И сочиняет, как во сне:

“...Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальний...”

VI

17 июля - 11 августа 1828 года
Июльским вечером дождливым,

Присев тихонько в уголке,

Забыв о мире суетливом,

Анета пишет в дневнике.

Альбом в сафьяне тёмно-красном

С тисненьем золотым пред ней.

Не сводом светских новостей,

Не описаньем беспристрастным

Дневник Анета наполняет:

Она с волнением в крови

О смысле жизни размышляет

И неудавшейся любви.

“Что Бог мне в будущем готовит?

Счастлива ли моя звезда?

Во мне теперь уж никогда

Не будет девственной любови.

На сердце хлад. Былые грёзы

Разбиты жёсткою рукой.

Любви супружественной проза

Быть может, принесёт покой.

Родителям я много стою.

Пора, пора мне со двора, -

Анета кончиком пера

Выводит, маленькой рукою

Развитый локон поправляя, -

Но не заменит, вот в чем суть,

Всего, что здесь я оставляю,

Супруг, хоть ангелом он будь.

Обязанностей трудных море

Несёт достоинство жены -

Терпенье, нежность здесь нужны,

А сколько ждёт и слёз, и горя!

Как часто будет муж со страстью

Любить других, а не меня!

Но я перенесу несчастья

И, клятву верности храня,

Не преступлю законов долга.

Хоть мир давно лежит во зле,

Страданье наше на земле

В сравненье с вечностью недолго.

Я положусь, душой тоскуя,

На Бога только одного,

Заменит всю любовь земную

Любовь небесная Его.

Лишь Он, Своею высшей властью

Надежду светлую несёт

На лучшее, лишь Он даёт

Блаженство вечное и счастье...”


Наутро прежние печали

Исчезли, как ночной туман:

О встрече с Пушкиным на бале

У Хитрово писать роман

Анета начинает смело,

И сочинительством она

До вечера увлечена.

Потом ей это надоело…


Недели две прошло. Встречает

В гостях у тётушки своей

Она казака. Изливает

Всю душу юноша пред ней.

Хорунжий Алексей Чечурин

Светловолос, собой хорош,

На идеал её похож

Высокой стройною фигурой.

В Сибири вырос он холодной

На величавом Иртыше,

Приняв строй мыслей благородный.

Храня доверчивость в душе,

Неизбалованной и чистой,

Анете он по простоте

Рассказывает, как в Чите

Он видел ссыльных декабристов.

Она сочувственно внимает,

В саду присевши на скамье,

В свой дом радушно приглашает

Его, представив всей семье.

Хорунжий нравится Анете.

Стирая влагу с дивных глаз,

Не повторять другим рассказ

Во избежанье зла и сплетен

Она даёт ему советы:

“... Иначе Вам беда грозит”.

Казак, в восторге от Анеты,

Её за всё благодарит,

Растроган искренним участьем.

В Приютине в кругу друзей

Он согревает душу ей

Своей наивной, нежной страстью

И поведением несмелым.

Казак теперь её герой.

Не то дневник, не то новеллу

Она в журнал заносит свой

По вечерам при тусклой свечке,

Склонясь плечами и челом

Над полированным столом.

Возникло в девичьем сердечке

К нему нежнейшей дружбы чувство:

Казак Анете словно брат.

Он проводить с ней время рад:

Сплести корзиночку с искусством,

Послушать речи девы умной,

О декабристах рассказать,

Их письма тайно показать,

Укрывшись от компаний шумных.

В семье Олениных, всецело

Не разделяя их идей,

Жалели декабристов смелых

И ждали трепетно вестей

Из дальних волостей суровых.

Анета, в храм войдя, порой

Молилась пылкою душой,

Чтоб сняли с них скорей оковы.


В общенье, играх, развлеченьях

На даче месяц пролетел.

Её двадцатый день рожденья

Весёлым вихрем отшумел.

Прохладой тянет предосенней

Из приоткрытого окна.

Анета в спаленке одна

Записывает впечатленья

В альбом, воображеньем ярким

Событий оживляя ряд:

Беседы, шуточки, подарки,

Свой ослепительный наряд,

За ужином забавы, песни...

Упоминает всех гостей,

Явившихся на праздник к ней,

В особенности интересных:

“Приехали на день рожденья

Голицын, Гнедич, брат мой Львов

И Пушкин, по обыкновенью,

За ними Глинка и Крылов.

Red-Rower, как я называю

Поэта, кажется, влюблён

В Закревскую. Толкует он

Мне всё об ней, не преставая,

Заставить ревновать желая,

Но сам же тихим голоском,

Предмет любимый оставляя,

Мне молвит нежности притом.

Но был любезный, добрый, милый

Казак героем дня сего...

И лишь доверчивость его

Мне беспокойство приносила...”


Анета, записью довольна,

Закрыв дневник, идёт к окну,

Вдыхает чистый воздух вольный,

Недолго смотрит в вышину,

Внимая сказке звёздной ночи,

И, успокоившись душой,

Ложится на диванчик свой.

Смежает сон ей тихо очи.


VII

Конец августа 1828 года
Желтеют меж зелёных сосен

Берёзки, клёны вдоль дорог.

К ним тихо прикоснулась осень,

Едва ступивши на порог,

И начинают падать листья.

Чуть голубеет свод небес.

Багрянцем украшают лес

Рябин нетронутые кисти.

Звенит бубенчик под дугою -

Неутомимый балагур.

В именье, сердцу дорогое,

Поэт, покинув Петербург,

Вновь едет. Ныне приглашенье

Олениных он получил,

В Приютино к ним поспешил,

Важнейшее приняв решенье.

Он долго думал перед этим,

Сомненьем тягостным томим,

И образ ангельский Анеты

Всё время оживал пред ним.

Поэт объятий Аграфены

Забыл мучительную сласть:

К Закревской он иную страсть

Питал, мечтая сокровенно

Всё ж на Олениной жениться,

Найти родную душу в ней,

Семейным счастьем насладиться

И быть во всём опорой ей.

Хоть маменька её, конечно,

Себя сурово с ним ведёт,

Её отец его поймет:

К поэту относясь сердечно,

Радушный Алексей Оленин

Его ценил и привечал,

В восторге от его творений,

Заглавный лист нарисовал

Он для “Руслана и Людмилы”.

Умён старик и даровит.

Быть может, дочь благословит

На брак Оленин, добрый, милый?

Поэт готов Анеты ради

Жизнь холостую изменить.

Ему б с родителями сладить,

Её он сможет покорить.

Она признаний избегает,

Благоразумна и горда,

Но с ним приветлива всегда

И нежных слов не отвергает...


Так размышлял дорогой тряской

Поэт, надеждой обольщён.

К дверям подъехала коляска.

В переднюю заходит он,

Идёт в столовую с волненьем.

Закончен без него обед.

Ведёт хозяин в кабинет

Его к себе для объяснений.

И Пушкин после извиненья,

Оставшись с ним наедине,

Заводит речь без промедленья:

«Вам всё известно обо мне.

Я Вашу дочь люблю безмерно.

Хоть не служу и не богат,

Но труд и признанный талант

Мне принесут достаток верный.

Назвать женой её мечтая,

Молитвы к Богу возношу.

Я сердце Анне предлагаю,

У Вас руки её прошу”.

Он, кончив пылкие признанья,

Ответа ждёт. Глаза живым

Огнём блистают голубым,

Полны любви и упованья.


Лицо Оленина, обычно

Светившиеся теплотой,

Овеял холод непривычный.

Поэту молвит он: “Друг мой,

Талант ваш, гордость всей отчизны,

Я уважаю и ценю,

Но Вам любимицу мою

Я не отдам. Ваш образ жизни

И достоянье, что ж лукавить,

Рождают опасенья в нас.

Я дочку не хочу заставить:

Анета ведь не любит Вас.

Кощунственной “Гаврилиадой”

От всей души возмущена,

Не хочет и моя жена

Отдать Вам дочь. Наш дом не надо

Всем этим более тревожить”.

Поэт, скрыв горе и печаль,

Сказал с достоинством: “Ну, что же,

Мне, право, очень-очень жаль”.


Потом, откланявшись поспешно,

В столицу едет он домой.

Отказ, жестокий и прямой,

Наполнил сердце тьмой кромешной.

Отвергнутый и нежеланный,

Обидой Пушкин уязвлён.

Душа болит, болит от раны.

В друзьях разочарован он.

Смеркается. Трясясь к карете,

Не может глаз сомкнуть поэт,

А месяц равнодушный свет

Льёт слева, по дурной примете.


VIII

Середина марта 1829 года
Март. День ненастный, хмурый, стылый.

Туман окутал всю Москву.

По саду бродит ветр унылый,

Закрыли тучи синеву,

И в плотно запертые двери

Холодный дождь стучит. Камин

Протоплен. У огня, один,

Печален Пушкин. В “Англетере”

Теперь он поселился снова,

В Москву приехав, наконец.

Вчера в собранье Гончарову

Он встретил. Чистый образец

Невинной прелести мадонны

Являла Натали собой.

Но станет ли его судьбой

Любовь к ней? Или непреклонно

Ему откажут? Очарован

Он ею был на Рождество.

Влечёт Наташа Гончарова

Красой божественной его:

Необычайно поэтична,

Великолепно сложена,

Неизбалованна, скромна...

И образ девы романтичный,

Небесно чистый, милый, нежный,

Поэта, чудится, зовёт.

Есть для него ещё надежда!

Он неприступный Карс возьмёт!

Дал крепости турецкой имя

Поэт возлюбленной своей

И, жизнь навек мечтая с ней

Соединить, он все предпримет,

Чтоб согласились Гончаровы

На свадьбу Таши. В этот раз -

Нет! – не получит он суровый,

Как у Олениных, отказ…

Полузабытая обида,

Нанёсшая удар душе,

Не мучит так его уже.

Оленину случайно видел

В дороге Пушкин: та ж причёска,

Улыбка, шубки белой дым.

Любви ушедшей отголоски

Нежданно овладели им...


Анета говорила скромно,

Не поминая о былом,

Просила написать в альбом,

Слегка смущая взглядом томным.

Он показал ей Посвященье

К «Полтаве». Девушка прочла

И не скрывала восхищенья -

Настолько тронута была.

Писал “Полтаву” вдохновенно

Он прошлой осенью. Порой

Чертило между строк перо:

“Annette”, “A O”, “A P”, “Ettenna”...

Стихи текли, текли рекою,

Но миг раздумья наступал,

Поэт умелою рукою

Анеты профиль рисовал.

А память живо возвращала

Его в тот день, когда их дом

Он покидал, и голоском

Приветливым она сказала:

«Пусть ждёт Вас добрая дорога.

И да сопутствует Вам Бог!”

Тогда, прощаясь у порога,

Поэт сдержать тоски не мог...

Теперь, пылая нежной страстью,

Он девой ослеплён другой,

Олениной же всей душой

С другим найти желает счастье...


Согревшись у камина, Пушкин

К буфету быстро подошёл,

Хлебнул глоток чайку из кружки,

Задумавшись, присел за стол,

Испытывая вдохновенье,

Листок случайный подхватил

И начал так: “Я вас любил...” -

Чудесное стихотворенье!


Мадонна Пушкина
Поэтический триптих
Встреча на Рождество
1

<27 декабря 1828 года>
Закончен пост сорокадневный,

Великий праздник Рождества

Христа-Младенца Чистой Девой

Вступил в законные права.

Гуляет ныне вся Москва,

И в песне калик богомольной,

И в перекличке колокольной

На улицах первопрестольной -

Мотив святого торжества.
В столице древней хлебосольной

От века Святки веселы.

Широкой радостью раздольной

Прославились её балы.

И в доме Иогеля на Бронной

Из окон плещет свет свечей,

Берёз заснеженные кроны

Искрятся в радуге лучей.

За окнами мелькают пары -

В изящном танце юность там

Свои пленительные чары

Являет строгим москвичам.


Поэту вспоминать отрадно,

Как мальчиком был здесь влюблён.

Чуть задержался он в парадном,

Былой мечтой заворожён.

Где ныне Сонечка Сушкова?

В Москве её простыл и след:

«Подруга возраста златого»

В замужестве уж десять лет.

Порой легко, порой серьёзно

Он многих дам любил потом

И ясноглазым русским розам

«Цветы» любви писал в альбом.

Совсем недавно в чувстве нежном

Поэт Олениной Аннет

В стихах признался. Безуспешно! –

Её семья сказала «нет»…

Теперь он пережил страданье,

И чувство теплится едва.

И новое любви желанье

Рождает старая Москва.


Ведёт седой танцмейстер Иогель,

Прославленный маэстро строгий,

Весёлый юношеский бал.

Заходит Пушкин в светлый зал

И на танцующих с порога

Рассеянный бросает взор:

Хорошеньких девиц здесь много,

Они милы, как на подбор…


Вдруг встрепенулся он душою,

Услышав серебристый смех

Той девы, что одна собою

Всех выше и прекрасней всех.

Она в воздушном белом платье

Психеей лёгкою парит.

И, чудится, - какое счастье! –

Его улыбкою дарит,

Такой доверчивой и скромной.

Она взглянула только раз,

Невинной женственностью томной

Сверкнули изумруды глаз.


Назвать её сильфидой? нимфой?

Нет-нет, сравнение не то.

Сияет драгоценным нимбом

В причёске обруч золотой,

На нём огни свечей зарделись…

Лицо, стан, локон завитой -

Всё в деве грация и прелесть,

Затмила чистой красотой

Жеманниц юных и кокеток,

Поблёкли рядом с ней они…

Её представили поэту,

В кругу подружек перед ним

Стоит Наташа Гончарова,

Склонив, как лилия, чело,

Едва промолвила два слова,

Смущённая его хвалой.

А Пушкин ею очарован,

От счастья кругом голова.

Приобрела над сердцем снова

Любовь священные права,

Теперь он только ею дышит.

А Натали? Ещё она

Не сознаёт, что влюблена,

Что их судьбу решил Всевышний,

Соединив их имена.
2
Лето 1830 года
Шли месяцы. Любовь не гасла.

Два раза сватался поэт

К возлюбленной. И ненапрасно:

Желанный получил ответ.

Хотя не знал он, что склонила

Она расчетливую мать

Благословение им дать,

Согласье воодушевило

Поэта. Радостно и лестно

Ему любимую назвать

Теперь при всех своей невестой

И о приданом хлопотать.


Однажды он, томим разлукой,

Зашёл на Невском в магазин

И с потаённой нежной мукой

Увидел образ средь картин

Мадонны Перуджино. Боже!

На Деву Чистую лицом

Как дивно Натали похожа!

И будет рядом под венцом

Стоять она, его мадонна,

И обойдёт с ним аналой,

Склоняясь девственной главой!

Поэт глядит на лик влюблённо

И верит, что на Рождество

Ему ниспослана мадонна,

В ней возрождение его.
Бывая часто в магазине,

Прекрасной Натали портрет

Он видит в Деве Перуджино.

Купить картину денег нет,

Но Пушкин большего не просит,

Творца за всё благодарит…

И скоро Болдинская осень

Святую музу окрылит.


25-27.09.2011
Письмо мадонне
21 августа 1833 года
Прохладной ночью предосенней

Спокойно Павловское спит,

Лишь ёжик, пробираясь в сени,

Листвой опавшею шуршит.

Помещик Павел свет Иваныч

В соседней комнате храпит

Привычно на большом диване,

А Пушкин, гость его, сидит

За столиком у тёплой печки

В уютной сельской тишине

И пишет в чутком свете свечки

Письмо красавице-жене.


Он третий год женат и счастлив,

Любовь всё глубже и сильней,

И весточки как можно чаще

Послать старается своей

Ревнивой иногда мадонне,

Скучая о семье, о доме:

«Ты, ангел мой, не угадаешь,

Откуда я тебе пишу.

Из Павловского. Вспоминаешь

Рассказ мой? Я здесь не грешу.

Обрадовался, как родному,

Павел Иванович, добряк,

Меня встречая из Бернова.

Упрёк не заслужу никак.

В поместьях Вульфовых уныло,

Ни барышень нет, ни улан.

Подруга – белая кобыла –

Не так строптива, как была.

На ней в Малинники я съездил.

Евпраксий, Саш, Маш и Аннет

Сейчас там и в помине нет…

А ты прославилась в уездах!

И в городах, и в деревнях

Расспрашивают все меня,

Блондинка ты или брюнетка,

И правда ли так хороша,

Плотна, худа ли, как одета…

Довольна ты, моя душа?»


Успех жены поэту в радость:

Его мадонны строгий взгляд

Смирит и «ветреную младость»,

И светской зрелости разврат.

В Торжке обедая, беспечно

Мадам Пожарской комплимент

(Не за красу её, конечно,

А за отменный вкус котлет.)

Он молвил, а ему она,

К воротам проводив, пеняла,

Что замечать, мол, не пристало

Чужих красот, когда жена

Сама красавица такая,

Что невозможно описать.

Вдали от дома проезжая,

Приятно это услыхать…


Зафыркал кто-то у порога,

И Пушкин ёжика впустил,

Из чашки молока немного

Ему в тарелочку налил.

Потом закрыл за гостем дверцу

И дальше жёнке написал:

«Вельяшева здесь по соседству

Живёт, но к ней не заезжал,

Тебе ведь это не по сердцу.

Она в стихах воспета мной,

Но это было уж давно…

Прорезался ли зуб у Машки?

И помнит ли меня? У ней

Каких-то новых нет затей?

Здоровы ль все? Как рыжий Сашка?

А золотухи нет теперь?

Подрос за эти дни он, верно…

Я здесь веду себя примерно,

И дуться не за что тебе.

Вареньем чудным объедаюсь,

В вист проиграл лишь три рубля…

Целую крепко и прощаюсь,

«Брюнетка плотная» моя.

Ты ныне в зеркало гляделась?

Уверилась ли, моя прелесть,

Что нет на свете ничего

Лица прекрасней твоего?

А душу, ангел мой, твою

Я более лица люблю».

Закончил Пушкин и на лист

Поставил энергичный росчерк.

Письмо наутро к Натали

Почтовый повезёт извозчик.
В окошко светит ясный месяц,

Хозяйский пёс на мышь ворчит,

Дородный кот, хвост рыжий свесив,

Блаженно дремлет и мурчит.

Лампада тлеет у иконы,

Поэт лелеет в нежных снах

Свою прекрасную мадонну

С младенцами на двух руках.

Любимый образ греет душу –

Земной, но посланный с небес…

Ещё их счастья не нарушил

Шуан развратный Жорж Дантес,

И сны поэта золотые

Его не омрачает тень,

Но он уже в пути к России –

Приедет на Натальин день.



Молитва Натали
1
29 января 1837 года
Январь. Последняя пятница.

Четырнадцать сорок пять.

Нет, время назад не пятится –

Поэту вовек не встать.

Душа отошла к Всевышнему –

Великий и страшный миг.

На белой подушке вышитой

Покоен поэта лик,

Но смерти не видно признаков –

Как спит он, глаза смежив.

Метнулась вдовушка призраком:

«Пушкин, Пушкин, ты жив?!»

Недвижно лицо с улыбкою –

Он там, в небесной дали…

В конвульсиях тело гибкое

Рыдающей Натали.

Тупым метрономом страшное

Известье в висках стучит:

«Он умер! Он умер, Саша мой!

Убит он! Убит! Убит!»

Тепло в натопленной комнате,

А сердце мороз сковал…

Скорбеть, молиться и помнить ей

Поэта – пока жива.

Нет, время назад не пятится –

Не петь ему соловьём.

Отныне каждая пятница –

День траура для неё.

2

Начало 1850-х годов
Свеча горит у Распятия

В молельне у Натали.

Домашние знают: пятница –

День памяти и молитв.

В окне – закат догорающий…

Трёх дочек увёл Ланской –

Печаль её понимающий

Муж – любящий, золотой.

Все дети притихли старшие.

Готовит Саша урок,

Мария и Гриша с Ташею

Ушли читать в уголок

Гостиной. А мать-затворница,

Слезы не стерев с лица,

Об упокоенье молится

Великого их отца:

«Очисти, Господь, грехи его

От юных до зрелых дней.

Погублен адской стихиею

Певец Твой. Прости и мне

Кокетство моё беспечное,

Мрачившее жизнь ему.

Упокоение вечное

Даруй рабу Твоему.

Небес Святая Привратница,

В чертог Свой его всели…»

До гроба каждая пятница –

День скорби для Натали.


Внимание!

Очерки не иллюстрируются по конкурсу!

В них будут помещены оригиналы портретов, видов и т.п., в том числе рисунки Пушкина.
И жизнь, и слезы, и любовь”
Более полутора столетий любители поэзии восхищаются изумительным стихотворением А.С. Пушкина, посвящённым Анне Петровне Керн. Его можно читать бесконечно: в нем слышится нежная возвышенная музыка и ощущается сильное романтическое чувство:

Я помню чудное мгновенье;

Передо мной явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безмятежной,

В тревогах шумной суеты

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты...

Судьба женщины, вдохновившей великого поэта на эти стихи, могла бы стать основой сюжета для интересного романа. Анна родилась в 1800 году в Лубнах Полтавской губернии. Её отец Петр Маркович Полторацкий, предводитель уездного дворянства, приходился родным братом Елизавете Марковне Олениной. Анна Петровна так вспоминала о своём детстве: “Я воспитывалась в Тверской губернии, в доме родного деда по матери, вместе с двоюродною сестрою моею Анною Николаевною Вульф, до двенадцатилетнего возраста. В 1812 году меня увезли от дедушки в Полтавскую губернию, а шестнадцати лет выдали замуж за генерала Керна”.

Ермолаю Фёдоровичу Керну тогда было уже 52 года, он годился юной жене едва ли не в дедушки. Однако трагедия неравного брака заключалась не столько в большой разнице в возрасте с мужем, сколько в том, что сфера жизненных интересов и особенности грубоватого характера заслуженного военного были глубоко чужды его молодой жене. Они были «разного поля ягоды». Анна писала в своём дневнике: “Его невозможно любить, мне не дано даже утешения уважать его; скажу прямо: я почти ненавижу его”.
Первая встреча Анны Керн с Пушкиным в доме Олениных
Зимой 1819 года Керн ненадолго приехала с отцом и супругом в Петербург, где в доме её тётушки Е.М. Олениной встретилась с А.С. Пушкиным, И.А. Крыловым, М.И. Муравьевым-Апостолом и другими знаменитостями. На светские рауты Анну сопровождал её двоюродный брат Александр Полторацкий, приятель Пушкина. Анне очень нравилось посещать гостеприимный салон Олениных, быть зрительницей и участницей игр в фанты и шарады. Даже в преклонном возрасте с восторгом и особой теплотой она вспоминала, как комично и увлекательно читал Крылов свою басню “Осёл и мужик”. “В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина”, - писала она в “Воспоминаниях”.

В тот вечер поэт всячески заигрывал с прелестной незнакомкой: «Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и, когда я держала корзину с цветами, Пушкин вместе с братом Александром Полторацким, подошёл ко мне, посмотрел на корзинку и сказал: «А роль змеи, как видно, предназначается этому господину?» Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла».

У Олениных Анна вела себя с Пушкиным строго, без явного кокетства: смолчала, когда услышала во время ужина его игривый комплимент: «Можно ли быть такой хорошенькой!», сухо и серьёзно ответила «нет» на шутливый вопрос, не желает ли она попасть в ад, где будет много хорошеньких женщин и где можно поиграть в шарады. Отчасти такое поведение объяснялось тем, что, живя в провинции, она ещё не была хорошо знакома с произведениями Пушкина, не увлекалась его чудесными стихами. Однако обстоятельства первой встречи с ним она хорошо запомнила и описала в «Воспоминаниях».

Жизнь не баловала Анну семейным счастьем. Супружество с Е.Ф. Керном становилось для неё с каждым годом всё невыносимее. Порой молодая женщина была на грани психического срыва. «Какая тоска! Это ужасно! Просто не знаю, куда деваться. Представьте себе моё положение – ни одной души, с кем я могла бы поговорить, от чтения уже голова кружится, кончу книгу – и опять одна на белом свете; муж либо спит, либо на учениях, либо курит. О Боже, сжалься надо мною!» – писала она 2 июля 1820 года в своём «Дневнике для отдохновения», посвящённом родственнице и подруге Феодосии Полторацкой. Заботы о маленькой дочке Катеньке, родившейся в 1818 году и часто упоминаемой в дневнике, не могли отвлечь Анну от такого настроения. Лишь тревога по поводу болезни малышки отодвигала собственные проблемы юной матери на второй план.

Жаждавшая любви и понимания Анна Петровна искала утешения в любовных увлечениях, являвшихся по большей части плодом её воображения, жила в своеобразном «виртуальном» мире. Она упрекала себя за недостаточную нежность к Катеньке, которая была для неё желанным ребёнком, и писала, что не хочет больше иметь детей от Керна, потому что для неё «ужасна была бы мысль не любить их». Наступление второй беременности повергло её в отчаяние: «Но этого <ребёнка> все небесные силы не заставят меня полюбить: по несчастью, я такую чувствую ненависть ко всей этой фамилии, это такое непреодолимое чувство во мне, что я никакими усилиями не в состоянии от оного избавиться» (запись от 9 августа 1820 года). Всплеск ненависти к семье Е.Ф. Керна был вызван действиями мужа, который пытался сводничать жену со своим племянником П.П. Керном, что вызывало у молодой женщины неприятие. Запись о нежелании иметь ребёнка от нелюбимого мужа, скорее всего, вызвана конкретной психологической ситуацией, поэтому не стоит рассматривать её как жизненное кредо Анны Петровны.

В 1823 году Анна уже не в первый раз покинула несносного супруга и поселилась в Лубнах у родителей. Там она сошлась с Аркадием Гавриловичем Родзянко, украинским поэтом и приятелем Пушкина по обществу «Зелёная лампа» и петербургским литературным кругам. К тому времени Анна Петровна была увлечённой поклонницей поэзии Пушкина, с жадностью читала его стихи и поэмы, доставляемые ей А.Г. Родзянко. Она вела оживлённую переписку со своей двоюродной сестрой Анной Николаевной Вульф, с которой в 1808-1812 годах вместе воспитывалась у дедушки И.П. Вульфа в имении Берново под Старицей. О стихах Пушкина она писала кузине с восторгом, о чем та не преминула передать поэту. Анне Петровне кузина писала по-французски: «Ты произвела сильное впечатление на Пушкина во время вашей встречи у Олениных; он всюду говорит: она была ослепительна». В одном из писем Анны Николаевны к А.П. Керн поэт сделал романтическую приписку из Байрона «Промелькнувший перед нами образ, который мы видели и никогда не увидим».

Своему приятелю Родзянко Пушкин писал об Анне Петровне в духе ироничной и несколько фривольной мужской переписки: «Объясни мне, милый, что такое А.П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь – но славны Лубны за горами. На всякий случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю твоё дело сделанным или полусделанным. Поздравляю тебя, мой милый, напиши на всё это элегию или хоть эпиграмму» (письмо от 8 декабря 1824 года). В тон письму был и ответ, который Родзянко и Керн послали Пушкину 10 мая 1825 года. К примеру, Анна Петровна писала по-французски: «Уверяю вас, что он не в плену у меня!» Следующая фраза Родзянко написана по-русски: «А чья вина? – вот теперь вздумала мириться с Ермолаем Фёдоровичем, снова пришло остывшее давно желание иметь законных детей, и я пропал… ради Бога, будь посредником!»

Пушкина сложилось как бы два противоречащих друг другу впечатления об Анне Керн: промелькнувший ослепительный образ в прошлом и земная кокетливая женщина, «премиленькая вещь», живущая в разъезде с мужем и успевшая очаровать соседа по имению. Первый образ можно сравнить с расплывчатым, не проявленным снимком, хранящимся в «запасниках» памяти, который заслонён вторым, более свежим и ярким. Однако личная встреча летом 1825 года неожиданно произвела на поэта ещё более сильное впечатление, затмившее все прежние.


Обитатели Тигорского
Это событие произошло в Тригорском в июне 1825 года в доме Прасковьи Александровны Осиповой, первым мужем которой был дядя Анны Петровны Николай Иванович Вульф, умерший в 1813 году. Александр Сергеевич часто наведывался в Тригорское. Его привлекало общество умной и интеллигентной хозяйки, её симпатичных и образованных дочерей от первого брака Анны и Евпраксии Вульф, падчерицы Александры Осиповой и сына Алексея Вульфа. Дружба с обитателями Тригорского скрасила унылый быт поэта в Михайловском, куда он прибыл в ссылку в августе 1824 года.

Прасковья Александровна, добрая и очень обаятельная женщина, увлекалась литературой и искусством, была очень любознательна и нередко приходила на уроки своих детей и племянников, как об этом вспоминала А.П. Керн. С Пушкиным у неё сложились тёплые дружеские отношения, не без примеси более нежных чувств. Долгие годы Прасковья Александровна переписывалась с поэтом. Несколько раз она принимала его в Малинниках, своём имении под Торжком. Осипова была в курсе многих его дел: литературных, хозяйственных, семейных. Пушкин посвятил ей несколько стихотворений. Одно из них, написанное 16 октября 1825 года, отличается особенной задушевностью:



Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас,

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья.

Своего сына от первого брака Алексея Николаевича Вульфа Прасковья Александровна отправила учиться в Дерптский университет. Пушкин познакомился и подружился с Алексеем во время его приездов в Тригорское на каникулы. Между ними существовала духовная близость и дружеская откровенность, несмотря на то, что они нередко были соперниками в любовных похождениях. Поэт в одном письме в шутку даже назвал Вульфа “Ловласом Николаевичем”. А вот какую характеристику Пушкин дал Алексею в своих записках: “В конце 1825 года я часто виделся с одним Дерптским студентом... Он много знал, чему научаются в университетах... Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затвержённое понятие, в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял”. С Вульфом Пушкин, изнывавший в ссылке, связывал свои планы побега за границу, которые не осуществились. Удачливый покоритель женских сердец, Алексей Вульф тем не менее не создал своей семьи. Он надолго пережил поэта, но достойного применения своим знаниям и способностям так и не нашёл.

Старшая сестра Алексея, Анна Николаевна, была ровесницей Пушкина и горячей поклонницей его таланта. Она была впечатлительной, начитанной, мечтательной девушкой, не выделявшейся особой внешней привлекательностью. Пушкин недолго увлекался ею, а она полюбила его серьёзно и самоотверженно, на всю жизнь. Эта любовь принесла ей немного радости и много душевных страданий. Личная жизнь Анны Николаевны так и не сложилась. Долгие годы она переписывалась с Пушкиным, а последняя их встреча предположительно состоялась перед роковой дуэлью в январе 1837 года. Анне Николаевне поэт посвятил в 1825 году три слегка ироничных стихотворения.

Её младшая сестра Евпраксия, или Зизи, Зина, как звали её домашние, в 1825 году была хорошенькой пятнадцатилетней девушкой, живой и весёлой. Она замечательно варила ромовую жжёнку и угощала ею посетителей Тригорского. Пушкин слегка флиртовал с Зизи. Однажды он в шутку мерялся с нею поясами, которые оказались одной длины. По этому поводу Пушкин писал брату Льву: «... или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила...» Отношение к юной девушке, как к шаловливому ребёнку, проглядывает и в стихотворении, записанном поэтом в её альбом:



Вот, Зина, вам совет: играйте,

Из роз весёлых заплетайте

Себе торжественный венец -

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец.

Евпраксия Николаевна (в замужестве Вревская) многие годы была близкой приятельницей поэта. Именно ей он доверил в январе 1837 года тайну о своей предстоящей дуэли, но она, конечно, не могла ничего изменить.

Дочери второго мужа Прасковьи Александровны, Александре Ивановне Осиповой (Алине), в 1825 году исполнилось 20 лет. Это была умная, привлекательная, грациозная девушка, обладавшая пылкой артистической натурой. Она великолепно играла на фортепиано. О вспышке нежных чувств Пушкина к Алине свидетельствует известное полушутливое стихотворение “Признание”, написанное в 1826 году:

Я вас люблю - хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь...

Чувство поэта к Алине было ярким, но неглубоким и непродолжительным. Отношения между ними остались дружескими. Судьба Алины сложилась нелегко. Удачливым соперником Пушкина в любви оказался его приятель А.Н. Вульф. Позднее она вышла замуж за псковского полицмейстера П.Н. Беклешова, но не была счастлива в этом браке.

В Тригорское к гостеприимной П.А. Осиповой наведывались и соседи-помещики. Среди них был Иван Матвеевич Рокотов, которому осенью 1824 года власти хотели было поручить надзор за ссыльным Пушкиным. Рокотов тогда вежливо отказался, ссылаясь на своё плохое здоровье.
Вторая встреча с Пушкиным в Тригорском
Анна Керн живо запомнила тот день, когда великий поэт впервые увидел её после шестилетней разлуки: «Восхищённая Пушкиным, я страстно хотела увидеть его, и это желание исполнилось во время пребывания моего в доме тётки моей, в Тригорском, в 1825 году, в июне месяце. Вот как это было. Мы сидели за обедом и смеялись над привычкою одного г-на Рокотова, повторяющего беспрестанно: «Простите за откровенность» и «Я весьма дорожу Вашим мнением». Как вдруг вошёл Пушкин с большой толстой палкой в руках… Тётушка, подле которой я сидела, мне его представила, он очень низко поклонился, но не сказал ни слова: робость видна была в его движениях. Я тоже не нашлась ничего ему сказать, и мы не скоро ознакомились и заговорили. Да и трудно было с ним вдруг сблизиться: он был очень неровен в обращении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, – и нельзя было угадать, в каком расположении духа он будет через минуту».

Вместо того чтобы включиться в весёлый разговор тригорского общества, Пушкин вдруг оробел перед Анной Керн, как перед таинственной незнакомкой. А ведь при первой встрече в юности он легко расточал ей игривые комплименты и совсем незадолго до её приезда писал о ней А.Г. Родзянко во фривольном тоне. Очевидно, было в её облике что-то трогательное, какая-то особая душевная привлекательность, заставившая поэта забыть её сомнительную репутацию. «Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем наша встреча у Олениных», – писал Пушкин А.П. Керн 25 июля 1825 года, уже после её отъезда.

Анна была женщиной поразительно красивой и кокетливой и по-женски привлекательной. В весёлой и дружеской атмосфере Тригорского за нею ухаживала вся мужская половина общества: и Пушкин, и тот самый странный помещик И.М. Рокотов, над которым подшучивали окружающие, и юный друг поэта Алексей Вульф. Пушкина среди своих ухажёров Керн особенно не выделяла, чем давала поэту повод ревновать её к Алексею Вульфу. Волокитство нескладного И.М. Рокотова было не в счёт. Однако помимо общих беззаботных прогулок по парку, танцев на воздухе и разговоров в гостиной были, как нам представляется, минуты духовного общения поэта с Анной Петровной, которые пополняли копилку поэтических впечатлений о ней. «Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поёт его «Венецианскую ночь» на голос гондольерского речитатива; я обещал о том известить милого вдохновенного слепца. Жаль, что он не увидит её, но пусть вообразит себе красоту и задушевность, по крайней мере, дай Бог ему её слышать», – писал Пушкин П.А. Плетневу в середине июля 1825 года.

Анна Петровна, внучка знаменитого оперного певца М.Ф. Полторацкого, была личностью музыкально одарённой, прекрасно играла на фортепиано, обладала красивым голосом. Её вдохновенное исполнение «Веницианской ночи» И.И. Козлова на мотив популярной баркаролы запало в душу поэта. «Всё Тригорское распевает: «Не мила ей прелесть ночи», и сердце моё сжимается, слушая эту песню…» – писал он Анне Николаевне Вульф 21 июля 1825 года, вскоре после её отъезда вместе с Керн. В «Венецианской ночи» воспета тоска прекрасной итальянской графини Терезы Гвичьоли о безвременно умершем возлюбленном – великом английском поэте Байроне. И Пушкин, и Керн были искренними поклонниками творчества Байрона. История его последней любви и смерти особенно трогала их души.

Керн любила поэзию, тонко чувствовала её музыкальность и, можно сказать, была вдохновенной слушательницей. «Пушкин был невыразимо мил, когда задавал себе тему угощать и занимать общество, – писала она в «Воспоминаниях». – Однажды с этой целью явился он в Тригорское с большой чёрной книгою, на полях которой были начерчены ножки и головки, и сказал, что он принёс её для меня. Вскоре мы уселись вокруг него, и он прочитал нам своих «Цыган». Впервые мы слышали эту чудную поэму, и я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу!.. Я была в упоении как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения…»

Памятный вечер в Тригорском состоялся примерно 10-15 июля, а несколько дней спустя Анна Керн собралась в дорогу: тётушка П.А. Осипова уговорила-таки племянницу для примирения с мужем поехать с нею в Ригу, где Е.Ф. Керн служил военным комендантом. Но впереди была последняя романтической прогулка в Михайловское, предпринятая по предложению Прасковьи Александровны ночью с 18 на 19 июля 1825 года. Как писала А.П. Керн, Пушкин находился в особом настроении, был «добродушно весёлым и любезным». По дороге он восхищался красотой природы и луной, которая «освещает прекрасное лицо».

«Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад, «приют задумчивых дриад», с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетаясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать… Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, выражался о ней увлекательно, восторженно и в конце разговора сказал: «Вы выглядели такой невинной девочкой; на вас было тогда что-то вроде крестика, не правда ли?» – вспоминала Анна Петровна.

На волне нахлынувшего чувства к ней поэт забыл о прежних увлечениях тригорскими барышнями:



...В глуши, во мраке заточенья,

Тянулись тихо дни мои,

Без божества, без вдохновенья,

Без слёз, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье,

И вот опять явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как гений чистой красоты...
Образ «гения чистой красоты»
Встреча с Анной, пробудившееся нежное чувство к ней вдохновили поэта на стихотворение, увенчавшее его многолетние творческие поиски на тему возрождения души под влиянием явления красоты и любви. Он шёл к этому с юных лет, сочиняя стихи «Наслаждение» (1816), «К ней» (1817), «Возрождение» (1819). Пушкин был знаком и с поэтическим циклом В.А. Жуковского, обращённым к великой княгине, а затем императрице Александре Фёдоровне, вдохновившей его в 1821 году исполнением роли индийской принцессы Лаллы Рук в инсценировке одноимённой поэмы английского поэта-романтика Томас Мура. Именно в этом цикле впервые возник образ «гения чистой красоты»:

Ах! Не с нами обитает

Гений чистой красоты:

Лишь порой он навещает

Нас с небесной высоты;

Он поспешен, как мечтанье,

Как воздушный утра сон;
Но в святом воспоминанье

Неразлучен с сердцем он.

У Жуковского «гений чистой красоты» - эфемерная вдохновляющая сущность, отдалившаяся от своего земного прообраза. Неслучайно этот образ Жуковский связывает в эссе «Рафаэлева мадонна» с Пречистой Девой, видение которой, по легенде, возникло перед великим художником на полотне ещё до написания картины «Сикстинская Мадонна».

Однако Пушкин не просто использовал и «огранил поэтический алмаз» Жуковского в стихотворении «Я помню чудное мгновенье…», а как бы заново открыл его, может быть, благодаря «проявившейся» во время прогулки с Керн по саду в Михайловском картинки из прошлого: прекрасная молодая женщина с крестиком на шее слушает выступление Крылова столь самозабвенно, что это придаёт ей наивный девственный вид.

По-видимому, первым импульсом к творчеству послужило известие о предстоящем отъезде Керн. В черновике есть наброски стихов:



Куда ж летишь прелестный Гений

Опять покинут я –

Не сразу пришёл поэт к ключевым образам своего шедевра:



Как перелетное <виденье>

Как гений кра<соты>

Все та же ты – мой Гений

Работая над стихотворением, Пушкин постепенно отходил от многих конкретных деталей, от непосредственных впечатлений. Прежде чем прийти к окончательному варианту 23-го стиха «И божество, и вдохновенье», поэт перебирает варианты: «Мечты, восторг и вдохновенье», «Восторг, мечты и вдохновенье».

Интересны и варианты 13-го стиха «В глуши, во мраке заточенья»:

В изгна<ньи>

В безмолвном мраке заточенья

В степях во мраке заточенья

По словам известного пушкиниста Б.В. Томашевского, здесь «Пушкин вспоминает те тяжёлые годы, 1823-1824, когда его постигло разочарование в жизни». Ещё до приезда А.П. Керн в Тригорское душевный кризис поэта был во многом преодолён: «Душе настало пробужденье…»

Чувство любви к Анне Керн у Пушкина было ярким, но не особенно продолжительным. В день отъезда поэт подарил Анне те самые восхитительные стихи “Я помню чудное мгновенье...”, вложив листок с ними в экземпляр первой главы “Евгения Онегина”. Стараясь быть до конца правдивой в своих воспоминаниях, она не скрыла одного обстоятельства: «Когда я сбиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, я не знаю».

В отличие от самой Керн, пушкиноведы взялись на разные лады интерпретировать поведение Пушкина и часто в том духе, что стихи были посвящены не ей, а кому-то другому или никому конкретно. Без серьёзных оснований среди возможных адресатов наиболее часто встречается имя императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги Александра I. Все эти версии опровергают автографы А.С. Пушкина, где поэт сам явно указал имя адресата своего шедевра – Анны Петровны Керн. Это два написанных рукой поэта перечня его стихотворений для двухтомного издания сочинений, вышедшего в 1829 году. Первый список Пушкин сделал на оборотной стороне чернового автографа стихотворения «Ещё дуют холодные ветры…», датируемого маем-июнем 1828 года. Там стихотворение «Я помню чудное мгновенье...» обозначено так:



4 – Кернъ.

Второй перечень написан карандашом на обороте чернового письма к А.Х. Бенкендорфу от 27 апреля 1827 года. Девятым по счёту значится произведение «к Кернъ А.П.К.», которое может относиться только к стихотворению «Я помню чудное мгновенье...», опубликованному во втором томе издания сочинений Пушкина 1829 года. Списки были составлены поэтом для себя, поэтому исключена возможность намеренного изменения им адресатов стихотворений.

Вдохновительницей и адресатом шедевра «Я помню чудное мгновенье...» («К ***»), несомненно, является Анна Петровна Керн, несмотря на все её несовершенства. Однако не следует забывать, что это произведение - именно лирическое стихотворение, плод многолетних творческих поисков поэта, а не послание, посвящение или мадригал. Его нельзя трактовать как банальное признание в любви.

К сожалению, автограф стихотворения, подаренный Пушкиным, у Керн не сохранился. Анна Петровна познакомилась в Петербурге с М.И. Глинкой и долгие годы дружила с ним. Она вспоминала: «Он взял у меня стихи Пушкина, написанные его рукою: «Я помню чудное мгновенье...», чтоб положить их на музыку, да и затерял их, Бог ему прости!»


«Ангел любви» или «Вавилонская блудница»?
19 июля 1825 года Анна Керн уезжала мириться с мужем по совету тётушки и увозила с собой ещё шуточное стихотворное послание поэта к А.Г. Родзянко в ответ на его письмо, где речь тоже шла о ней:

...Ты прав, что может важней

На свете женщины прекрасной,

Улыбка, взор её очей

Дороже злата и честей,

Дороже славы разногласной;

Поговорим опять об ней.

Хвалю, мой друг, её охоту,

Поотдохнув, рожать детей,

Подобных матери своей,

И счастлив, кто разделит с ней

Сию приятную заботу...

Но не согласен я с тобой,

Не одобряю я развода:

Во-первых, веры долг святой,

Закон и самая природа...

А во-вторых, замечу я,

Благопристойные мужья

Для умных жён необходимы:

При них домашние друзья

Иль чуть заметны, иль незримы.

Поверьте, милые мои,

Одно другому помогает,

И солнце брака затмевает

Звезду стыдливую любви.

Потом Анна переписывалась с поэтом. Письма Пушкина ещё два-три месяца дышали любовью, но в них уже чувствовался налёт литературности. Счастливым соперником поэта и здесь оказался юный сердцеед Алексей Вульф.

Анна Петровна в письмах Пушкина, с одной стороны, «божественная», «прелесть», «прекрасная и нежная», женщина с «сильно развитым органом полёта», «ангел любви», «ангел-утешитель», «чудотворка», «чародейка». С другой стороны, она же и «мерзкая», и «сладострастная» обладательница обворожительных «глаз, зубов, ручек и ножек». Её же поэт и любит, и иногда ненавидит, и «третьего дня говорил гадости».

Значение последних нелестных эпитетов и выражений Пушкина в письмах нередко преувеличивается, отчего возникает неверное впечатление, будто стихи «Я помню чудное мгновенье...» совершенно не отражают истинного отношения поэта к А.П. Керн в период, предшествовавший их сочинению. Однако великий поэт был очарован не только внешними прелестями Анны Петровны, но и её духовным обаянием, вдохновенным пением полного драматизма произведения Козлова «Венецианская ночь», искренним увлечением и самозабвением, с которым она слушала его «Цыган». От внешнего облика вдохновительницы в стихотворении «К ***» остались только «голос нежный», «милые черты», «небесные черты». Перед нами уже не просто конкретная земная женщина с её достоинствами и недостатками, а увиденный «сквозь магический кристал» вдохновения воплощённый образ «гения чистой красоты».

В октябре 1825 года Анна приехала в Тригорское с мужем, встретилась там с Пушкиным, но прежнее чувство поэта уже стало утихать, они даже поссорились, правда, ненадолго. Для них «разлуки час» оказался «живее сладкого свиданья».

Примирение Анны с Ермолаем Фёдоровичем оказалось недолгим. Зимой Анна окончательного его бросила и переехала в Петербург, где в 1827-1829 годах часто встречалась с Пушкиным в доме его родителей и позднее в доме любимого лицейского друга Пушкина, барона Антона Дельвига. Она дружила с женой Дельвига Софи и с сестрой Пушкина Ольгой. Отношения поэта с Анной Петровной переросли тогда в дружбу. Вероятно, была между ними и интимная близость, но та романтическая любовь, которую Пушкин пережил в Тригорском, не вернулась. Возвышенных стихов поэт Анне больше не посвящал, ограничиваясь короткими шутливыми записями в её альбоме. Положение Керн в обществе было двусмысленным, и, может быть, её имел в виду Пушкин, сочиняя в 1828 году стихотворение:



Когда твои младые лета

Позорит шумная молва,

И ты по приговору света

На честь утратила права, -
Один среди толпы холодной

Твои страданья я делю

И за тебя мольбой бесплодной

Кумир бесчувственный молю.
Но свет... Жестоких осуждений

Не изменяет он своих:

Он не карает заблуждений,

Но тайны требует для них...

Две старшие дочери Анны Керн Екатерина и Александра воспитывались в лучшем женском учебном заведении Петербурга – Смольном институте благородных девиц, младшая дочь Ольга, названная в честь О.С. Пушкиной и её крестница, жила то с матерью, то у родственников и умерла от детской болезни в 1833 году. С благодарностью вспоминала Анна Петровна поддержку, оказанную ею Пушкиным в связи с эти горестным событием. В то время связи её с литературным миром прервались, она жила довольно бедно, в свет не выезжала, пыталась подрабатывать переводами французских романов. Причиной было все то же положение “ни вдовы, ни мужней жены”.


«…Нам всегда хорошо, потому что в нас много любви»
Последующие годы принесли Керн не только горе и испытания, но и долгожданную любовь, верную и счастливую. Жила она в материально стеснённых обстоятельствах, потеряла мать и вторую дочь Александру. Пережила Анна Петровна несколько сердечных драм, пока в конце 1830-х годов горячая любовь не связала её с троюродным братом Александром Васильевичем Марковым-Виноградским (1820-1878), за которого она вышла замуж в 1842 году после смерти Е.Ф. Керна. Несмотря на то что муж был её на 20 лет моложе, он до самой смерти благоговел перед нею и очень любил. Его «Дневник» наполнен самыми нежными воспоминаниями:

«Я помню приют любви, где мечтала обо мне моя царица... где поцелуями пропитан был воздух, где каждое дыхание её было мыслью обо мне. Я вижу её улыбающуюся из глубины дивана, где она поджидала меня... Никогда я не был так полно счастлив, как на той квартире!» (25 марта 1850 года);

«Благодарю тебя, Господи, за то, что я женат! Без неё, моей душечки, я бы изныл скучая. Все надоедает, кроме жены, и к ней одной я так привык, что она сделалась моей необходимостью! Какое счастье возвращаться домой! Как тепло, хорошо в её объятьях. Нет никого лучше, чем моя жена» (3 ноября 1849 года)58.

Марковы-Виноградские жили в материальном отношении очень скромно: ни Александр Васильевич, ни позднее сын Александр Александрович, родившийся до заключения официального брака в 1839 году, не смогли сделать успешной карьеры, несмотря на свои таланты. Нужду помогали переносить тёплые отношения в семье. 9 января 1852 года Анна Петровна писала золовке Е.В. Бакуниной: "Бедность имеет свои радости, и нам всегда хорошо, потому что в нас много любви. За всё, за всё благодарю Господа! Может быть, при лучших обстоятельствах мы были бы менее счастливы".

Скончалась А.П. Маркова-Виноградская ранней весной 1879 года, пережив мужа на четыре месяца. Она похоронена на маленьком погосте деревни Прутня, близ Торжка. Существует красивая легенда, что гроб её повстречался с памятником Пушкину, который тогда везли в Москву.

Анна Петровна и сама стала для поклонников пушкинской поэзии почти женщиной-легендой. На знаменитое стихотворение “Я помню чудное мгновенье...” М.И. Глинка написал нежный романс и посвятил его дочери Анны Петровны, Екатерине Ермолаевне Керн, в которую был тогда нежно влюблён. И, может быть, сочиняя музыку, композитор тихонько напевал:



И сердце бьётся в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слёзы, и любовь.

«Я вас любил так искренно, так нежно…»
Важные события в жизни Александра Сергеевича Пушкина, радостные и горестные, были связаны с домом Олениных. Их салон выделялся среди петербургских великосветских салонов особым гостеприимством, ярко выраженной литературно-художественной направленностью, просветительскими и патриотическими идеями. Алексей Николаевич Оленин, приветливый хозяин дома, занимал должности директора Публичной библиотеки, президента Академии художеств и с 1826 года члена Государственного совета. Алексей Николаевич был всесторонне образованным человеком, отмеченным многими талантами. Он увлекался русской историей, живописью и скульптурой, владел медальерным и граверным искусством, прекрасно рисовал, писал интересные научные работы по археологии и этнографии древних славян. В жизни это был добрый, отзывчивый, приятный в обращении человек, как характеризовали его многие современники. Елизавета Марковна Оленина была под стать мужу: умна, образованна, добра, приветлива и гостеприимна. Эти качества привлекали в дом Олениных лучших людей первой трети XIX века. В их салоне часто бывали литераторы Вяземский, Грибоедов, Жуковский, Языков, Батюшков, Пушкин; архитекторы Монферан, Воронихин, Тон; художники Гонзаго, Кипренский и композиторы Глинка, Верстовский. Завсегдатаями были баснописец Крылов и поэт Гнедич, переводчик “Илиады” Гомера. Иногда заходили к Олениным Н.М. Карамзин и А. Мицкевич. В тёплой обстановке здесь обсуждались новые произведения литературы и искусства, изредка общественное положение и политика. Часто представители противоположных школ находили в салоне общий язык. Алексей Николаевич Оленин покровительствовал талантливой молодёжи, которая обретала у него духовную и материальную поддержку. Летом Оленины переезжали на живописную дачу Приютино в 17 км от Петербурга, где, по обыкновению, принимали в своём просторном доме многочисленных друзей.
Юный Пушкин в салоне Олениных
Пушкин начал посещать салон Олениных ещё в юности, в последний год учёбы в Лицее, и нашел здесь восторженный приём. Алексей Николаевич был очарован талантом поэта, его стихами и особенно поэмой “Руслан и Людмила”, для первого издания которой нарисовал эскиз заглавного листа и виньетки. Общение в салоне Олениных, наряду с вечерами в литературном обществе “Арзамас”, способствовало укреплению дружбы юного Александра Пушкина с Василием Андреевичем Жуковским и Петром Андреевичем Вяземским, в то время уже известными литераторами. Оказали влияние на творчество поэта и встречи с Иваном Андреевичем Крыловым, а также тесное сближение с Николаем Ивановичем Гнедичем.

Вечера в доме Олениных проходили интересно и весело. Литераторы читали свои новые произведения, певцы и музыканты исполняли песни, романсы и другие сочинения, хозяева при поддержке гостей ставили короткие домашние пьесы (провербы). Ужинали в салоне за маленькими столиками, без церемоний и чинов, после чего танцевали и веселились. Любимым развлечением были “шарады в действии”, когда зрители должны по содержанию частей представления угадать зашифрованное слово. Любопытно, что в 1819 году Пушкин совместно с Жуковским сочинил шуточное стихотворение “Баллада” к одной из таких шарад, по видимому, называвшейся “Бал-Лада”. Стихотворение служило подсказкой отгадывающим и одновременно здравицей в честь дня рождения хозяйки дома Елизаветы Марковны, которое праздновалось 5 мая:



Что ты, девица, грустна,

Молча присмирела,

Хоровод забыв, одна

В уголку присела?

Именинницу, друзья,



Нечем позабавить.

Думала в балладе я

Счастье наше славить.

Но Жуковский наш заснул,

Гнедич заговелся,

Пушкин бесом ускользнул,

А Крылов объелся...”

Стихотворение заканчивается пожеланием многих лет имениннице и всем гостям. На таких вечерах И.А. Крылов комично читал свои басни в лицах. Он сблизился с Олениными в 1806 году и нашёл в их семье душевное тепло и понимание, которые были так нужны одинокому немолодому человеку. Здесь баснописца очень любили: взрослые заботились о нем, а дети доверяли свои тайны и прислушивались к его советам.

Очарование дому Олениных придавали воспитанница Анна Фурман, белокурая красавица, и две дочки хозяев - Варвара и Анна, или «Анеточка-малюточка”, как называл её Гнедич в стихах. Анна, младшая из пятерых детей Олениных, родилась в 1807 году. Весёлая, резвая, очень смышленая и хорошенькая девочка была любимицей родителей и посетителей салона. Но юный Александр Пушкин особого внимания тогда на неё не обращал. Именно в их доме на набережной Фонтанки (по современной нумерации, дом № 97) он зимой 1819 года впервые встретился с красавицей Анной Керн, приходившейся племянницей Елизавете Марковне. Впечатление от этой встречи поэт позднее выразил в прекрасном стихотворении “Я помню чудное мгновенье...”

В 1817-1820 годах жизнь Пушкина в Петербурге была наполнена, с одной стороны, напряжённым творческим общением в литературных салонах и кружках “Арзамас”, “Зелёная лампа”, сочинением стихотворений и поэмы “Руслан и Людмила”, а, с другой стороны, бурными любовными приключениями и дружескими пирушками. Весна 1820 года стала для поэта началом трудного периода. Правительство, получая на него доносы, было недовольно распространением в списках его вольнолюбивых стихов. Поэту грозила ссылка в Сибирь. Н.И. Гнедич обратился с горячей просьбой к А.Н. Оленину похлопотать о Пушкине. По-видимому, и он наряду с Н.М. Карамзиным, П.Я. Чаадаевым и Ф.Н. Глинкой добивался облегчения участи поэта. В результате этих усилий Пушкина перевели на юг, а не сослали в Сибирь.

Поэт вернулся в Петербург в конце мая 1827 года. Хотя внешне город мало изменился, но духовная атмосфера в нем после подавления выступления декабристов была уже иной. Улетучились надежды на лучшую, более свободную и справедливую жизнь. Многие друзья поэта пострадали за вольнолюбивые убеждения, их местопребыванием стала Сибирь. Другие его знакомые присмирели и сменили свои взгляды на верноподданнические. Алексей Николаевич Оленин и до восстания на Сенатской площади не разделял большинства идей и путей борьбы декабристов. Тем не менее, он уклонился от суда над ними, хотя занимал высокие должности при дворе. Участь декабристов, некоторые из которых были друзьями и родственниками Олениных, вызывала в этой семье искреннее сострадание.
«…И мыслю: как тебя люблю!»
Вскоре Оленины вновь широко открыли перед Пушкиным двери своего салона. К тому времени их старшая дочь, Варвара, была уже замужем за дальним родственником Г.Н. Олениным, а младшая, Анна, или Анета, как все её называли, превратилась в юную красавицу и завидную невесту. Анета унаследовала многие способности родителей. Она хорошо рисовала и лепила, с увлечением декламировала стихи, играла роли в домашних пьесах, которые иногда сама и сочиняла. Её голос был так приятен и хорошо поставлен, что она с успехом участвовала в благотворительных концертах в Благородном собрании. Анета писала стихи и романтические повести, но, видимо, зная им цену, не пыталась публиковать. Она привыкла заниматься серьёзным чтением, изучением русской, французской, английской и итальянской литературы. Свой дневник она вела на русском, французском и английском языках. Поэзия Пушкина увлекала её с детства.

Внешность Анеты отличалась романтической красотой. На портрете, написанном Орестом Кипренским в 1828 году, мы видим юную девушку с нежным овалом лица и загадочной полуулыбкой, выдающей весёлый нрав и тонкое кокетство. Взор её глубокий, задумчивый.

Однако современников привлекало в Анете не только очарование красоты и незаурядный ум, но и доброта, сердечность, нравственная чистота. Мать передала ей глубокую веру в Бога и приверженность строгим моральным устоям, воспитала чувство долга по отношению к родителям и будущему супругу. Эти качества придают ей сходство с Татьяной Лариной, любимой героиней Пушкина, хотя Анета и не являлась её прототипом. Конечно, Оленина вовсе не была идеальной. Избалованная вниманием, девушка любила иногда поспорить, покапризничать перед надоедливыми ухажёрами. Некоторых из них, не отличавшихся особым умом, она доводила хитроумными софизмами, заставляя согласиться с заведомо нелепой мыслью.

В конце 1827 года, впервые после семилетнего перерыва, Александр Пушкин встретил юную фрейлину Анну Оленину на балу у Елизаветы Михайловны Хитрово, дочери прославленного фельдмаршала М.И. Кутузова. Поэт невольно обратил внимание на миниатюрную светловолосую девушку, маленькие ножки которой изящно скользили в танце по блестящему паркету. Известно, что Пушкин питал слабость к маленьким ножкам, о чем писал в первой главе “Евгения Онегина”. Анета заметила восхищённый взгляд и тоже захотела отличить поэта. Смущаясь, она выбрала его на танец. В свою очередь он пригласил её на другой танец. Улыбаясь, она подала ему руку, “потому что это была честь, которой все завидовали”. “Все - мужчины и женщины - старались оказывать ему внимание, которое всегда питают к гению. Одни делали это ради моды, другие - чтобы иметь прелестные стихи и приобрести благодаря этому репутацию, иные, наконец, вследствие истинного почтения к гению, но большинство, потому что он был в милости у Государя Николая Павловича...” - писала Оленина о Пушкине в своём дневнике. А вот как она обрисовала портрет поэта в глазах петербургского света: “Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который был виден в голубых, или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрёпанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принуждённого и неограниченное самолюбие - вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия”. Интересно, что сравнение длинных ногтей Пушкина с когтями встречается и в других воспоминаниях современников: не всем они нравились. Поэт тщательно ухаживал за своими ногтями, а на мизинце даже носил изящный наперсточек, чтобы не сломать ноготь, нужный при карточной игре, до которой он был охотник.

Внешность Пушкина не привлекла юную Анету: ей воображение рисовало, если судить по дневниковым записям, совсем иной идеал - высокий, стройный светловолосый молодой человек с благородными чертами лица и чистой душой. А Пушкин, восхищённый красотой, умом и игривым нравом Анеты, нежно полюбил её и начал ухаживать. Весной 1828 года поэт почти каждый день виделся с нею на прогулках по Летнему саду, а когда не встречал её там, начинал искать и беспокоиться, повторяя, как воспоминал П.А. Вяземский, фразу из пьесы В.А. Озерова: “Где Бренский? Я Бренского не вижу”. В шутку друзья называли из-за этого Оленину Бренской. Для девушки эти свидания, скорее всего, были занимательным флиртом, отвлекающим от печальных мыслей. Общение с Пушкиным не только льстило её самолюбию, но, прежде всего, было для неё очень интересно: она серьёзно увлекалась его творчеством, её «Дневник» того периода изобилует записанными по памяти и оттого не всегда точными цитатами из пушкинских произведений.

Анна прозвала Пушкина “Red Rower” по имени главного героя вышедшего тогда романа Фенимора Купера «Красный корсар», где выведен образ свободолюбивого благородного разбойника с сильными страстями. Нельзя не признать, что прозвище это меткое: персонаж Купера похож на Пушкина даже внешне — тот же маленький рост, вьющиеся волосы, умные голубые глаза. Начитанная, острая на язычок Оленина умела придумывать точные прозвища.

Встречаясь с Пушкиным в Летнем саду, танцуя с ним на балах и званых вечерах, девушка невольно давала ему надежду на взаимность. Поэт страстно увлёкся ею, мечтал о браке. В подаренном Анне стихотворении «Её глаза» он назвал её «Олениной моей», что не понравилось матери девушки Елизавете Марковне. Стихи написаны в ответ на “Чёрные очи” П.А. Вяземского, который воспел прекрасные глаза Александры Осиповны Россет:

Она мила, скажу меж нами -

Придворных витязей гроза,

И можно с южными звездами

Сравнить, особенно стихами,

Её черкесские глаза,

Она владеет ими смело,

Они горят огня живей;

Но сам признайся, то ли дело

Глаза Олениной моей!

Какой задумчивый в них гений,

И сколько детской простоты,

И сколько томных выражений,

И сколько неги и мечты!..

Потупит их с улыбкой Леля -

В них скромных граций торжество;

Поднимет - ангел Рафаэля

Так созерцает божество.

Второй стих первоначально читался “Твоя Россети егоза”. Стихотворение было предназначено для узкого круга друзей. Когда без разрешения Пушкина его напечатали в альманахе “Северная звезда” в 1829 году, это вызвало протест поэта, несмотря на то, что фамилия Олениной была заменена на условное имя Элодии.

Обращает на себя внимание, что поэт воспел не столько внешнюю красоту очей возлюбленной, сколько отражённый в них богатый внутренний мир, подметив сходство взора девушки и ангела на картине Рафаэля «Сикстинская Мадонна». Здесь Пушкин как бы не замечает присущего Олениной тонкого кокетства, которому П.А. Вяземский посвятил шуточные стихи и записал их по просьбе девушки в её альбом:

Любви я рад всегда кокетство предпочесть.

Любовь - обязанность и может надоесть.

Любовь как раз старьё: оно всегда новинка.

Кокетство - чувства блеск и опыт поединка,

Где вызов - нежный взор, оружие - слова,

Где сердце - секундант, а в деле - голова.

Интересно, что роман о своих отношениях с Пушкиным, который Оленина начала в дневнике, а потом забросила, она назвала “Непоследовательность, или Любовь достойна снисхождения”. Видимо, речь шла о её необдуманном кокетстве с поэтом.

Пушкин сделался завсегдатаем литературного салона Олениных. С надеждой спешил поэт в дом Гагарина на набережной Невы (современный адрес - Дворцовая набережная, 10), где Оленины снимали второй этаж, а летом приезжал к ним на дачу в Приютино. Вместе с Пушкиным и Вяземским в конце весны и начале лета там бывали Александр Грибоедов и Адам Мицкевич. Творческое общение между друзьями продолжалось во время прогулок в живописном парке. В просторной гостиной приютинского дома вечера проходили столь же интересно, как и в петербургском салоне. Но, пожалуй, главным магнитом, притягивающим поэта в Приютино, была тогда Анета Оленина. Девушке льстило внимание поэта, восхищали его нежные стихи, обращённые к ней. Внешне она довольно благосклонно относилась к Пушкину. С ним ей было весело и интересно. Однако Анета благоразумно избегала откровенных объяснений и держала поэта на определённом расстоянии. В то же время она не придавала большого значения светским сплетням о Пушкине и записала в дневнике: “Говорили ещё, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно знать; что он распутный человек, да к похвале всей молодёжи, они почти все таковы”. Девушка считала, что “он умён, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен”.

Пушкин мечтал о женитьбе на Анете. В черновиках своих рукописей он часто рисовал её портреты и писал по-французски её имя, анаграммы “Ettenna”, “Aninelo”, инициалы А.О. и А.Р. Вот что П.А. Вяземский писал жене 5 мая 1828 года: «Пушкин думает и хочет дать думать ей и другим, что он в неё влюблён…». Поняв намерения поэта, Анна стала вести себя с ним более сдержанно и насторожённо, боясь, как бы его настойчивость не повредила её репутации, не отвратила других женихов.

9 мая 1828 года Пушкин вместе с Олениными совершает круиз на пироскафе в Кронштадт, видимо, связанный с проводами художника Джорджа Доу, возвращавшегося на родину после окончания работы над портретами героев войны 1812 года для Военной галереи Зимнего дворца. Художник набросал портрет Пушкина и получил в ответ стихи:

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль?

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель.

Рисуй Олениной черты.

В жару сердечных вдохновений

Лишь юности и красоты

Поклонником быть должен гений.

Поэт, критически относившийся к своей внешности, здесь противопоставляет её красоте любимой девушки. Но в стихах чувствуется не горечь, а, пожалуй, лёгкая ирония, как и в известном стихотворении, обращённом к художнику Оресту Кипренскому, написавшему портрет поэта в 1827 году:



Себя как в зеркале я вижу,

Но это зеркало мне льстит.

Пушкина пока не огорчает сдержанность девушки, прекрасные черты которой он советовал запечатлеть Доу. Поэт склонен приписывать всё девичьей скромности или, может быть, кокетству:



Увы! Язык любви болтливой,

Язык и скромный, и простой,

Своею прозой нерадивой

Тебе докучен, ангел мой.

Ты любишь мерные напевы,

Ты любишь рифмы гордый звон,

И сладок уху милой девы

Честолюбивый Аполлон.

Тебя страшит любви признанье,

Письмо любви ты разорвёшь,

Но стихотворное посланье

С улыбкой нежною прочтёшь.

Благословен же будь отныне

Судьбою вверенный мне дар!..

Здесь упоминается бог Аполлон, или Феб, которого древние греки считали покровителем искусств. Это имя довольно часто встречается в поэзии пушкинской эпохи.

«Стихотворное посланье» Пушкина осталось незавершённым и к адресату не попало. 20 мая поэт в компании друзей гостил в Приютине. В тот день Анна невольно обратилась к нему на «ты», что оживило его надежды на брак с нею. Даже тучи докучливых приютинских комаров не раздражали его, и, по словам П.А. Вяземского, он восклицал: «Сладко! Сладко!» По возвращении из Приютина, 23 мая, воодушевлённый Пушкин написал стихотворение «Ты и Вы», в котором признавался в своей любви:

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюблённой возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с неё нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

25 мая поэт вместе с Вяземским, Мицкевичем, Сергеем Голицыным (по прозвищу «Фирс») и Олениными вновь едет в Кронштадт для осмотра готовящейся к отплытию в море флотилии. На этот раз слишком сдержанное поведение Анны огорчает Пушкина. На обратном пути пироскаф попадает в шторм. Ненастье перекликается с мрачноватым настроением поэта. «Пушкин дуется, хмурится, как погода, как любовь»13, — писал П.А. Вяземский жене по этому поводу. Настроение этого вечера вылилось в печальное философское стихотворение «Дар напрасный, дар случайный…», сочинённое Пушкиным в день своего рождения 26 мая 1828 года. Интересно, что поэт начертал профиль Олениной на листе со списком этих стихов, которые заканчиваются так:



Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Надежды на успешное сватовство всё же не покидают поэта. В черновиках начатой в то время поэмы «Полтава» он снова и снова рисует портреты Анеты, пишет имя девушки рядом со своим. Одно время он даже думает дать имя Анна главной героине, но потом меняет намерение. 27 мая Пушкин вновь отправляется в Приютино, где вручает Анне Алексеевне стихотворение «Ты и Вы». Однако к такому поэтическому признанию в любви девушка предпочла отнестись как к обычному мадригалу.

В начале июня Пушкин по-прежнему часто бывает в Приютине, вдохновляясь своими чувствами к Анне, пишет стихотворение «Кобылица молодая…» («Подражание Анакреону»), которое датируется 6 июня 1828 года:

Кобылица молодая,

Честь кавказского тавра,

Что ты мчишься, удалая?

И тебе пришла пора;

Не косись пугливым оком,

Ног на воздух не мечи,

В поле гладком и широком

Своенравно не скачи.

Погоди, тебя заставлю

Я смириться подо мной,

В мерный круг твой бег направлю

Укороченной уздой.

Здесь иносказательно говорится о юной Олениной, причём подмечены такие её черты, как ловкость, живость характера, гордость и своенравие, не нашедшие отражения в других стихах Пушкина, обращённых к ней. Интересно, что Анета была великолепной наездницей, и поэт мог видеть её мастерство во время посещений Приютина. Из писем П.А. Вяземского известно, что Пушкин звал Анету “драгунчиком”, по-видимому, за живость характера, умение смело и красиво скакать на лошади и стрелять из лука. Он любил лошадей, часто рисовал их в своих тетрадях, а однажды и себя изобразил в конском облике в черновике элегии “Андрей Шенье”. Поэтому неудивительна ассоциация образа очаровавшей его девушки-наездницы с образом молодой кобылицы.

Обладая красивым голосом, Анна Оленина брала уроки музыки и вокала у молодого тогда композитора Михаила Глинки. Пушкиноведы М.А. и Т.Г. Цявловские предположили, что впечатление от исполнения ею во время такого урока песни на грузинскую мелодию, привезённую Грибоедовым с Кавказа, легло в основу стихотворения, датированного 12 июня 1828 года:

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной.

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальний.
Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь, и при луне

Черты далёкой, бедной девы...
Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь - и предо мной

Его я вновь воображаю...

Первая строка в ранней редакции была такой: «Не пой волшебница при мне». Стихотворение стало впоследствии известным романсом. Вот как о событиях, связанных с рождением стихов, вспоминал М.И. Глинка в своих записках: “Провёл около целого дня с Грибоедовым... Он был очень хороший музыкант и сообщил мне тему грузинской песни, на которую вскоре потом Пушкин написал романс “Не пой, волшебница, при мне...”. Однако воспоминания Глинки ещё не дают основания с уверенностью относить эти стихи к А.А. Олениной. Композитор давал уроки не только ей, да и в «Дневнике» 13 августа она записала: «Милой Глинка …играл чудесно и в среду придёт дать мне первой урок пенья»58. Если 15 августа 1828 года состоялся самый первый урок, то кандидатура Олениной на роль адресата стихотворения отпадает. Да и сама Анна Алексеевна это стихотворение к себе не относила.

Чувствуя насторожённость Анны, Пушкин в светском кругу старается вести себя с ней корректно и ненавязчиво. 20 июня 1828 года Анна записывает в дневнике после беседы с Пушкиным в петербургском доме своей тётушки Варвары Дмитриевны Полторацкой, урождённой Киселёвой, что поэт был «довольно скромен» и что она «даже с ним говорила и перестала бояться, чтоб не соврал чего в сантиментальном роде».

В кругу близких друзей поэт неосторожно роняет фразу вроде: «Мне бы только с родителями сладить, а с девчонкой уж я слажу», не ожидая, конечно, что это может дойти до Олениных. Слова Пушкина передала им несколько позже В.Д. Полторацкая, которая прочила Анну за своего брата Николая Дмитриевича Киселёва, обаятельного молодого дипломата, который умел нравиться женщинам. Этим «тётушка» рассчитывала «расчистить путь» брату, вызвав возмущение Анны и её родителей, которые и так были не в восторге от ухаживаний Пушкина. Отношение Олениных к возможному сватовству Пушкина очевидно из записи в дневнике Анны от 17 июля 1828 года: «…Разговорилась я после обеда с Ив. Андр. Крыловым об наших делах. Он вообразил себе, что двор вскружил мне голову и что я пренебрегла бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала. В доказательство, что я не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Меендорфа и Киселёва. При имени последнего он изумился. «Да, — повторила я, — и думаю, что они не такие большие партии, и уверена, что Вы не пожелаете, чтоб я вышла замуж за Краевского или за Пушкина». – «Боже избави, — сказал он, — но я желал бы, чтоб вы вышли за Киселёва и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но он и сестра говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает»15.

Знаменитый баснописец И.А. Крылов с 1808 года был практически домочадцем Олениных и наверняка выражал общее мнение семьи. Для Анны желательными женихами были барон А.К. Меендорф, тогда отставной военный, и особенно симпатичный Н.Д. Киселёв, а нежелательными – А.С. Пушкин и А.П. Краевский, в то время мелкий чиновник Военного министерства, тщетно пытавшийся привлечь внимание девушки. Но Николай Дмитриевич Киселёв так и не посватался к ней: его денежные дела были расстроены, что не позволяло думать о женитьбе. Пушкин дружил с умным и общительным Киселевым. К счастью, эта дружба не была омрачена соперничеством в любви. Когда в середине июня 1828 года Киселев уезжал из Петербурга за границу, Пушкин нарисовал в его записной книжке свой портрет и написал стихи “Ищи в чужом краю здоровья и свободы...”

«Может быть, ещё спасённый, снова пристань я найду…»
У Анны Олениной и её семьи было двоякое отношение к Пушкину: им восхищались как гениальным поэтом, любили его произведения, радушно принимали в своём кругу, но не хотели видеть супругом и зятем. Общаться с Пушкиным умной и задорной Олениной было, конечно, интересно, приятен был и лёгкий флирт, но не серьёзные ухаживания с видами на брак. Прислушиваясь к мнению родных, она считала его «вертопрахом», не способным обеспечить благополучную семейную жизнь.

У родителей Анны были ещё другие веские причины не выдавать дочь за поэта. Весной и в начале лета 1828 года в отношении Пушкина велось дело об элегии «Андрей Шенье», запрещённый отрывок которой распространялся в списках с пометкой «На 14 декабря». Пушкину грозили неприятности. Он на допросах отвечал, что элегия написана за полгода до восстания декабристов, поэтому не может иметь к нему отношения. Дело закрыли 28 июня 1828 года распоряжением установить за Пушкиным тайный надзор полиции. Пресс-секретарь Госсовета А.Н. Оленин, подписавший протокол, разумеется, был в курсе дел

Летом 1828 года надежды поэта на брак с любимой девушкой таяли на глазах. Досада и сомнения в ответном чувстве Анеты стали, вероятно, причиной появления оттенка пренебрежения в разговорах о ней с Анной Петровной Керн, у которой Пушкин бывал тогда и которая с тайной ревностью относилась к увлечению поэта своей двоюродной сестрой. Анна Петровна записала в своих “Воспоминаниях”: “... он никогда не говорил об ней с нежностию и однажды, рассуждая о маленьких ножках, сказал: “Вот, например, у ней вот такие маленькие ножки, да черт ли в них”. В таком роде он часто выражался о предмете своих воздыханий”.

Чувствуя холодноватое отношение со стороны Олениной, поэт ищет утешения в карточной игре. Светские слухи об этом сообщает в письме П.А. Вяземскому от 28 июня 1828 года дочь знаменитого историка С.Н. Карамзина: «Говорят, что Пушкин, чтобы утешиться в превратностях любви, играет и проигрывает все свои деньги». На этом фоне поэт заводит роман со «светской львицей» А.Ф. Закревской по прозвищу «Медная Венера», которой посвящает несколько стихотворений. Однако связь с этой экстравагантной замужней женщиной, которую он в стихах назвал «беззаконной кометой», не может затмить в его сердце любовь к «ангелу безмятежному» Олениной, с самого начала связанную со стремлением вступить в брак.

Вероятно, к 11 августа, дню рождения Анеты, Пушкин начинает сочинять мадригал, где восхваляет её многочисленные достоинства:

Вы избалованы природой,

Она пристрастна к вам была,

И наша страстная хвала

Вам кажется докучной модой.

Вы сами знаете давно,

Что вас хвалить немудрено,

Что ваши взоры - сердцу жалы,

Что ваши ножки очень малы,

Что вы чувствительны, остры,

Что вы умны, что вы добры,

Что можно вас любить сердечно.

Но вы не знаете, конечно,

Что и болтливая молва

Порою правды не умалит,

Что иногда и сердце хвалит,

Хоть и кружится голова.

Пушкин так и не вписал эти стихи в альбом Анеты. Видно, не был ими удовлетворён: они кажутся несколько суховатыми в сравнении с другими его стихотворениями к Олениной, которые согреты тёплыми, искренними чувствами. В этом мадригале ощущается не любовь, а только очарование юной красавицей, избалованной вниманием светских молодых людей и комплиментами маститых литераторов. Повторяться Пушкину не хотелось. К примеру, Н.И. Гнедич, завсегдатай салона Олениных, тоже писал в её альбомы стихи, в которых советовал ей блистать “и сердца добротой и разума приятством”, называл “умной и милой Анетой”. Юная Оленина действительно обладала такими качествами. Она была красива, умна, образованна, остроумна, обаятельна. Пушкин верно подметил и её чувствительность. Любопытно, что девушка периодически страдала от невралгических болей в щеке и во всей половине лица - недугом, нередким для таких натур.

В 1829 году поэт немного изменил первые шесть строк стихотворения “Вы избалованы природой...” и сочинил совершенно другое окончание. В таком виде он внёс стихи в альбом Елизаветы Ушаковой. Это не нарушало правил этикета, ведь ранее написанное стихотворение не было известно Анне Олениной.

Поэт приехал в Приютино 11 августа на день рождения Анеты без стихотворного приношения. Она записала в своём дневнике: ”Приехал, по обыкновению, Пушкин, или Red-Rower, как прозвала я его. Он влюблён в Закревскую. Всё об ней толкует, чтобы заставить меня ревновать, но притом тихим голосом прибавляет мне разные нежности”.



Однако вызвать ревность поэту не удалось: Анета Оленина не любила Пушкина, хотя была в восторге от его произведений и многие из них знала наизусть. Её сердце тогда принадлежало другому. Предметом нежных воздыханий девушки, причём тоже безответных, был блестящий офицер Алексей Яковлевич Лобанов-Ростовский, осенью 1828 года за храбрость и большие заслуги при взятии Варны получивший орден св. Георгия и генеральский чин. Ему было тогда 32 года, он уже успел овдоветь и имел на попечении троих маленьких детей. Занятый своими проблемами, он, видно, не обращал на Анету особого внимания, хотя и вел себя с нею по-светски любезно. Она поняла это весной 1828 года и написала в дневнике: “29 марта я сердце своё схоронила ... и навеки”. Анета умела хорошо скрывать свои чувства за напускной весёлостью, и даже родные не догадывались о её переживаниях, о которых знала только близкая подруга Мария Эльмпт. Здесь вновь просматривается сходство юной Олениной с Татьяной Лариной. Хотя к лету сердечная рана Анеты затянулась, дневниковые записи говорят о том, что при каждой встрече с Алексеем её прежнее чувство оживало. Его можно сравнить с занозой, надолго застрявшей в девичьем сердечке, которая больно колет, стоит только её чуть тронуть. Несколько минут разговора с любимым на светском рауте в апреле 1829 года казались ей раем и счастьем, несмотря на то, что она вовсе не идеализировала предмет своей любви и видела многие его недостатки. Сознавая, что брак с Алексеем невозможен, Анета считала, что ей предстоит выйти замуж по соображениям благоразумия и взаимной симпатии, но не по страсти. Она готова была подчиниться воле родителей, но такое будущее страшило её. “Что, Анета, что с тобою? Всё один ответ - я грущу, а слёз уж нет”, - писала она по этому поводу, по памяти цитируя стих из LIX строфы I главы «Евгения Онегина». Девушка размышляла о трудных обязанностях жены, о возможных изменах будущего мужа, которому она, тем не менее, останется верна: “Как часто придётся мне вздыхать из-за того, кто перед престолом Всевышнего получит мою клятву повиновения и любви; как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности, как часто будет любить других, а не меня! Но я? преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нет, никогда! Жизнь не вечна, и хоть она будет несносна, я знаю, что после неё есть другой мир - мир блаженства. Для этого мира и ради долга перенесу все несчастья жизни до самой смерти, которая спасёт меня от горя”. Эти слова - не отражение светской морали, не ханжество и не гордость перед слабостями других. Они идут из глубины души Анеты Олениной, которая была искренне верующим человеком. Эти слова - скрытый укор поведению развращённой молодёжи, к которой девушка относила и Пушкина, увлёкшегося Закревской. Зная о его любви к себе и восхищаясь чудесными нежными стихами, Анета, видимо, не верила в долговечность и серьёзность чувств поэта, как не верил в них его ближайший друг Вяземский. Пушкин не казался Олениной подходящей партией.

От печальных размышлений Анету отвлекла встреча с Алексеем Петровичем Чечуриным, молодым хорунжим Казачьего полка. Юноша сразу показался ей близким к её идеалу внешне и внутренне: стройный, высокий, красивый, благородный, не испорченный развратом и светскими интригами. Его рассказ о сиротском детстве и отрочестве в Сибири, о безответной любви, о встрече с декабристами в Чите тронул её, и она приняла в нем самое живое участие. В своём дневнике Анета начала писать маленькую романтическую повесть или новеллу о юном благородном казаке, решившем добровольно участвовать в русско-турецкой войне и приехавшем за назначением в Петербург. Здесь он встретил необыкновенно умную, красивую, чувствительную, немного избалованную и чуть-чуть капризную девушку, Анету Оленину, окружившую его заботой и пониманием. Он раскрыл перед ней свою душу, а она пылко предостерегала неопытного юношу от излишнего доверия к светским молодым людям и просила никому не рассказывать о декабристах. По её приглашению он приехал в Приютино и скоро стал любимцем собиравшегося там кружка. Общение и весёлые игры на лоне прекрасной природы способствовали тому, что юноша влюбился в очаровательную девушку, но не смел ей сказать об этом прямо, написав признание на монгольском языке. Девушка всё поняла и так, но, увы - она любила казака только как младшего брата, потому что сердце её тогда было несвободно. Девушка со слезами провожала юношу на войну, спрятав оставленные им в Приютине сочинения декабристов и именное оружие. С дороги казак прислал возлюбленной браслет, сплетённый своими искусными руками... На этом сюжет в дневнике Анеты обрывается. Её чувства к Алексею Чечурину, похоже, были во многом навеяны литературным интересом к его необычной, с её точки зрения, судьбе и знакомством с осуждёнными декабристами. Дальнейшая судьба казака неизвестна. Вероятнее всего, он вернулся с войны, а потом его след затерялся. Оленина больше не упоминала о нем в своём дневнике. Если бы он погиб, вряд ли она обошла бы это событие вниманием, ведь русско-турецкая война нашла в её душе живой отклик.

В августе 1828 года над Пушкиным вновь нависла угроза ссылки. Против него открыли второе дело, касающееся написания фривольной и кощунственной поэмы на искажённый библейский сюжет “Гавриилиада”, распространявшейся в списках и приписываемой Пушкину. Предположительно, он написал эту поэму в Кишинёве в 1821 году. Позднее религиозные воззрения поэта изменились и он сожалел о своей литературной “шалости”. Дело о “Гавриилиаде” приняло огласку и особенно возмутило глубоко верующую Елизавету Марковну Оленину, мать Анеты. «Ты зовёшь меня в Пензу, — писал Пушкин Вяземскому, — а того и гляди, что я поеду далее,

Прямо, прямо на восток».

Поэт сначала отказывался от авторства, надеясь на благоприятный исход дела и всё ещё лелея надежды на брак с Анной Олениной. По поводу грозящей ему ссылки поэт написал грустное стихотворение “Предчувствие”:



Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне...

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Бурной жизнью утомлённый,

Равнодушно бури жду:

Может быть, ещё спасённый,

Снова пристань я найду...

Но предчувствуя разлуку,

Неизбежный, грозный час,

Сжать твою, мой ангел, руку

Я спешу в последний раз.
Ангел кроткий, безмятежный,

Тихо молви мне: прости,

Опечалься: взор свой нежный

Подыми иль опусти;

И твоё воспоминанье

Заменит душе моей

Силу, гордость, упованье

И отвагу юных дней.

Здесь нет прямого признания в любви к Анне, но этим чувством проникнута вся вторая половина стихотворения, в которой образ любимой девушки перекликается с образом «ангела Рафаэля» в стихотворении «Её глаза».

В конце концов, дело о «Гавриилиаде» кончилось благополучно. В личной беседе с царём Пушкин, видно, сознался в авторстве. Следствие было прекращено 31 декабря 1828 года по резолюции Николая I: “Мне это дело подробно известно и совершенно кончено”. Но в августе до благоприятного завершения было ещё далеко.

Сватался ли Пушкин к Анне Олениной в таких осложнившихся обстоятельствах? На этот счёт имеется несколько мнений. По воспоминаниям художника Ф.Г. Солнцева, часто бывавшего у Олениных, поэт получил резкий отказ: Елизавета Марковна не простила ему бурных заблуждений юности и считала, что он, будучи “вертопрахом”, не сможет составить счастья любимой дочки. И действительно, с точки зрения формального расчёта, Пушкин был незавидным женихом: небогатым, не имеющим постоянного источника доходов, политически неблагонадёжным, картежником.

Существует и другая версия событий, связанных со сватовством поэта к Анне Алексеевне. Как вспоминал академический гувернер Н. Д. Быков, «Пушкин посватался к Олениной и не был отвергнут. Старик Оленин созвал к себе на обед своих родных и приятелей, чтобы за шампанским объявить им о помолвке своей дочери за Пушкина. Гости явились на зов, но жених не явился. Оленин долго ждал Пушкина и, наконец, предложил гостям сесть за стол без него. Александр Сергеевич приехал после обеда, довольно поздно. Оленин взял его под руку и отправился с ним в кабинет для объяснений, закончившихся тем, что Анна Алексеевна осталась без жениха». Но вряд ли суть этого рассказа соответствует действительности: если бы поэт сам отказался от помолвки, получив согласие родителей, он бы не переживал так долго по поводу несостоявшегося брака с Олениной. Да и не был академический гувернёр Быков особенно близок к Олениным, чтобы знать наверняка о событиях в этой семье.

Третья версия состоит в том, что Пушкин вообще не делал формального предложения Анне Олениной, поскольку в обстоятельствах ведения против него дела о «Гавриилиаде» отрицательный ответ было неминуем. Кроме того, поэт продолжал иногда бывать в доме Олениных и после 1828 года, что в случае неудачного сватовства не приветствовалось светским этикетом.

Если смотреть на события со стороны, то ясно, что сватовство Пушкина было обречено на провал. Однако, на наш взгляд, это не является безусловным аргументом в пользу точки зрения, что Пушкин к Олениной вовсе не сватался. Поэт не знал о записях Анны в дневнике на свой счёт, ему неведомы были разговоры в её семье о возможном браке с Киселёвым. Вряд ли Пушкин «похоронил» бы свою мечту о браке с Анной Алексеевной, хотя бы не «прощупав почву» в разговоре с отцом девушки, о чём косвенно свидетельствуют воспоминания Н.Д. Быкова. Вряд ли это свидетельство основано лишь на пустых слухах. Объяснение А.С. Пушкина и А.Н. Оленина по поводу Анны Алексеевны после опоздания поэта на какой-нибудь званый обед вполне могло состояться. Это не противоречит этикету пушкинской эпохи. Пример объяснений такого рода в случае неуверенности жениха в успехе сватовства есть в воспоминаниях Елизаветы Петровны Яньковой, один из двоюродных братьев которой, граф Пётр Степанович Толстой, прежде чем делать формальное предложение её дочери Аграфене Дмитриевне, решил благоразумно выяснить мнение семьи: «Однажды он говорит мне: «Ma cousine, что бы вы мне сказали, если бы я посватался за одну из ваших дочерей, за Agrippine?». Я спрашиваю его: «Да что ты это в шутку мне говоришь?»


  • Нет, ma cousine, очень серьёзно, — отвечал он.

  • Ну, и я скажу тебе серьёзно, что мы слишком близкие родные, чтобы я согласилась отдать за тебя которую-нибудь из моих дочерей. Твоя мать мне родная тётка, и вдруг Грушенька будет ей снохой: да этого брака и архиерей не разрешит…».

Разговор состоялся в конце 1810-х или начале 1820-х годов. Е.П. Янькова относилась к этому разговору как к неформальному сватовству и говорила, что её дочь могла быть замужем за П.С. Толстым. Таким же неформальным было, скорее всего, сватовство Пушкина к Олениной. Косвенным аргументом в пользу этого являются рисунки Пушкина в рукописи неоконченной поэмы «Тазит». Опоэтизированный портрет Анны Алексеевны и профиль её отца начертаны на листе с описанием сцены неудачного сватовства главного героя:

И он, не властный превозмочь



Волнений сердца, раз приходит

К её отцу, его отводит

И говорит: «Твоя мне дочь

Давно мила. По ней тоскуя,

Один и сир, давно живу я.

Благослови любовь мою…»

<…>
следующая страница >>