Е. В. Шелестюк о диалектике устойчивости и изменчивости концепта и символа - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Е. В. Шелестюк о диалектике устойчивости и изменчивости концепта и символа - страница №1/1

Шелестюк Е.В. О диалектике устойчивости и изменчивости концепта и символа // Язык. Культура. Коммуникация. Мат-лы международной научной конференции. Отв. ред. С.А. Питина. Челябинск: УРАО, 2004. Сс. 178-187

Е. В. Шелестюк

О диалектике устойчивости и изменчивости концепта и символа
Концепт представляет собой совокупность предметно-логического содержания понятия и его культурно-символической ауры. Используя структуралистскую модель, разработанную К.Леви-Строссом, можно представить концепты узловыми точками картины мира человека и той или иной социальной общности в целом, связанными на уровне синтагматики и парадигматики устойчивыми и, одновременно, динамически развивающимися отношениями. Наряду с предметно-логическими и культурно-символическими семами, концепты имеют также оценочную сторону, которая позволяет выстраивать ценностную иерархию предметного и абстрактно-понятийного мира, а также когнитивную и праксеологическую составляющие, отражающие принципы познания мира и деятельности человека в связи с его знаниями о мире. В совокупности сигнификативный компонент концептов (включая культурно-символическую ауру), их оценочный, когнитивный и праксеологический компоненты позволяют достраивать картину мира (продукт психического отражения) до уровня иерархического представления о мире, до мировоззрения, включающего, помимо собственно мировосприятия, основные жизненные позиции людей, их принципы познания и деятельности, убеждения, идеалы, ценностные ориентации и т.д.

Символ есть, с одной стороны, имплицируемая концептом и латентно существующая в нем «аура» культурно-стереотипных, архетипических и индивидуально-символических сем, а с другой – знак, означающим в котором выступает предмет или явление, образ, концепт либо слово, его выражающее, а означаемым - обобщенное, а также абстрактное понятие либо идея. В первом значении символ выступает как сущность («сущность» концепта), а во втором – как явление.

Сознание современного человека представляет собой диффузный научно-мифологический тип, состоящий из нескольких уровней, каждому из которых свойственен определенный тип символов. Символы разных уровней пересекаются. Пять основных и наиболее обобщенных групп символов в зависимости от уровня сознания составляют:

1) Прототипические символы, связанные с первичным обобщением предметного содержания и возникающие в раннем детстве. Обобщаются так называемые прототипы - «первообразы» предметов быта и экзистенции маленького человека: «первообраз» дома, комнаты, кроватки, игрушек, деревьев под окном и т.д., а также первообразы предметных воплощений различных эмоций ребенка – страха (Баба-Яга), удовольствия (Фея) и т.д. Прототип выступает в качестве первичного, самого раннего, «первообразного» денотата понятия. В прототипических символах обычное для символов равновесие конкретного образного и обобщенного значений смещается в сторону первого. Такой символ, по сути, является конкретным, «зримым» образом, а обобщенным компонентом в нем будет эмоционально-оценочное восприятие прототипа.

2) Архетипические (мифологические) символы основаны на древнейших мифологических представлениях об окружающем мире, они также восходят к прототипам как первичным бессознательным образам и пересекаются с прототипическими символами. Но, в отличие от символов-прототипов, символы-архетипы обязательно содержат мифологическую метафору, включаются в структуру мифа и носят явно древний, традиционный характер. Сравните следующие символы-архетипы: небо - отец, земля – мать; яйцо - зародыш мира; змея - бог земли (мертвых), плодородие; рыба - бог воды, изобилие, сексуальная энергия, хладнокровие; птица – посредник меду землей и небом, миром живых и потусторонним миром; солнце, луна – божество, человек, глаз на небе; дерево («древо жизни»), гора («гора жизни») – мир, миропорядок; путь или дорога и странствие – жизнь; круг – солнце, небо, бесконечность и другие. Эти символы не являются продуктом одной культуры, а действуют в культурах, разделенных во времени и отличных по историческому развитию [Wheelwright 1968]. Символы-архетипы часто отражают древний анимизм (антропо- и зооморфность), тотемизм, им присущи конкретность как образа (означающего), так и означаемого им понятия. Например, архетипическому символу огня присуща антропоморфность, ср. индуистский бог Агни с человеческими чертами (с тремя головами или без головы, волосами, руками, пальцами и т.д.), римская богиня и домашнего очага Веста.

Архетипические смыслы концептов находятся в глубинах бессознательного человека, но их присутствие несомненно и в символах современности.



3) Стереотипные символы составляют уровень «обыденной» логики у людей какой-либо культуры. Стереотип служит «каркасом» многих денотатов. Например, стереотипная символика огня - стихии сжигающей, греющей и освещающей, но способной причинить боль и смерть - включает в себя дом (домашний очаг), воодушевление, страсть, энергию, Солнце, оплодотворяющее мужское начало, боль, смерть, очищение и др. [Бидерман 1996].

4) Мировоззренческие символы составляют идеологический уровень концепта, просвечивающий сквозь смыслы фундаментальных уровней - прототипический, архетипический и стереотипный. Феноменологически эти символы выступают в разных ипостасях (мистические, религиозные, философские, нравственно-этические, эстетические, социально-политические и др.) с различными смыслами. Тот же огонь в античной философии символизирует одно из первоначал материи, в ведийской мифологии – Агни, бога домашнего очага, в христианстве – Дух Святой, ад, чистилище, в зороастрийской религии – воплощение божественной справедливости и всемогущества, в философии Ф. Ницше ([Ницше 1990]) - силу, борьбу, духовную чистоту.

Что касается научной сферы, то здесь едва ли правомерно говорить о символах в культурологическом смысле, поскольку научное знание основывается на строгих понятиях, как правило, не имплицирующих «иного», отличного от самого понятия, смысла. Впрочем, за любым научным понятием тянется исторический «шлейф» научных парадигм, конкретных лиц и событий. К тому же, хотя научная прагматика фокусируется на денотативных (перформативных) высказываниях, «обсуждение даже денотативных высказываний требует соблюдения правил» (прескриптивных высказываний, или метапрескрипций), предписывающих допустимые приемы языковой игры и «легитимизирующих» научное знание. Таким образом, научное познание происходит в форме языковых игр, а мир открывается человеку лишь в виде историй, рассказов о нем (так, например, физики, «рассказывают истории» о ядерных частицах) [Лиотар 1998]. Но, несмотря на неизбежную ассоциативность научных понятий и их встроенность в научный «нарратив», их едва ли можно отнести к символам, скорее, расширение семантики приближает их к концептам.

Исключение составляет «метафорическая» терминология философии, использующая предметные или абстрактные концепты в качестве символов. Сравните упомянутый выше символизм огня в античной философии и философии Ницше, сюда же можно отнести и более поздние философские символы: «вещь в себе» И. Канта, «абсолютная идея» Г.В.Ф. Гегеля, «присутствие», «различие», «привилегия» Ж. Деррида и др. Иногда такие символы возникают не из реально существующих предметных концептов, восходящих к высшим абстрактным смыслам, но создаются благодаря мифологическому «опредмечиванию» идеи, т.е. созданию фантастического означающего – слова и соответствующего ему некого размытого образа, призванного воплощать абстракцию. Таковы античные символы «Логоса», «эйдоса», «пневмы», «энергейи», символ «Софии» в русской религиозной философии и др., в означающих которых особую роль приобретает внутренняя форма, этимологическая метафора: Логос – слово, эйдос – форма, вид, пневма – воздух, ветер, энергейя – действующая сила, София – мудрость. Если сравнить философские термины-символы с терминами точных и естественных наук, например, «электрон», «протон», «квант», «фотон», «сила», «мощность» и др., то отличия между ними обнаруживаются, прежде всего, в когнитивном плане: если первые представляют собой проекции из материальной сферы в духовную и наоборот, то вторые, будучи эмпирическими и рациональными понятиями, отражают проекции из материальной в материальную же сферу. Отсюда разница в степени внутренней метафоричности (несопоставимости, «напряженности» или «диафоричности» означающего и означаемого [Уилрайт 1990]) терминов-символов и терминов-понятий. Первые основаны на образной метафоре, обусловленной «столкновением» предметного и духовного смыслов, а вторые - на аналогии и метонимии (ср. электрон - янтарь, электризующееся вещество, протон - первый, квант – как велик, фотон - свет).

5) Индивидуально-авторскими являются те символы, в которых денотативное значение используется для выражения некодифицированных авторских идей, или в которых устойчивое стереотипное и архетипическое содержание специфически преломляется.

Символы, как и концепты – носители культурных, исторических, социальных и личностных смыслов человека. Через эти универсальные знаковые сущности человеческое мышление постоянно производит восхождение от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному, познает глубинные «анагогические», или «нуминозные», смыслы вещей (об этих смыслах см. далее в статье).

Всеобъемлющую роль символов в жизни человека и общества утверждает С. Кара-Мурза: «Символы образуют свой целый мир, сотрудничают между собой, борются – усилиями нашего сознания и воображения. Мы в этом мире живем духовно, с символами непрерывно общаемся и под их влиянием организуем нашу земную жизнь… Каждый из нас «утрясает» свою личную биографию через символы, только с их помощью она укладывается в то время и пространство, где нам довелось жить… Мир символов легитимирует жизнь человека в мире, придает ей смысл и порядок… Мир символов упорядочивает также историю народа, общества, страны, связывает в нашей коллективной жизни прошлое, настоящее и будущее. В отношении прошлого символы создают нашу общую память, благодаря которой мы становимся народом – так же, как братья и сестры становятся семьей, сохраняя в памяти символы детства, даже отрывочные, зыбкие, как призраки, - вроде песни матери, уходящего на войну отца или смерти деда. В отношении будущего символы соединяют нас в народ, указывая, куда следовало бы стремиться и чего следовало бы опасаться. Через них мы ощущаем нашу связь с предками и потомками, что и придает человеку бессмертие и позволяет спокойно идти к своей личной смерти при наличии разума. Все мы принадлежим к вечному миру символов, который был до нас и будет после нас лично. Мы обретаем космическое чувство, и оно поддерживает нас в бедствиях и суете обыденной жизни» [Кара-Мурза 2002: 521].

Символ является единицей интертекстуальной коммуникации, через которую наиболее сильно и глобально оказывается воздействие на психику человека, поскольку она охватывает все уровни сознания: от первичных структур бессознательного до мировоззренческого уровня. Символы и символические смыслы концепта передаются из поколения в поколение и от одной культуры другой. Интертекстуальность понимается нами предельно широко – это не только цитация, преднамеренная либо непреднамеренная, более ранних по сравнению с высказыванием литературных, мифологических, исторических и т.д. источников, но «отсылки» к культурному языковому опыту, те компоненты, которые вызывают резонанс в нашей языковой памяти. Языковая память говорящего субъекта представляет собой грандиозный конгломерат, накапливаемый и развивающийся в течение всей его жизни. Каждая мысль, которую говорящий хочет выразить, уже при самом своем зарождении пробуждает этот цитатный мнемонический конгломерат, актуализирует некоторые его компоненты, которые почему-либо ассоциируются с образом зарождающейся мысли. Сама мысль, подлежащая выражению, приобретает все более определенный образ, по мере того как она воплощается в этих конкретных, индуцируемых памятью говорящего и отбираемых им языковых ходах [Гаспаров 1996: 106].

Этническая, культурная и историческая интертекстуальность языковых личностей – и причина, и следствие константности и универсальности символических смыслов, обнаруживаемых у представителей той или иной культуры и человеческого общества в целом. Но если первое у большинства современных исследователей возражений не вызывает, то второе нуждается в доказательстве.

Попытаемся доказать, что универсальность и константность концептов и символов основана, помимо интертекстуальности их существования, на архетипичности и стереотипности их сущности. Эта универсальность может иметь материалистическое либо идеалистическое объяснение.

В первом случае объяснение психолого-философского характера: мышление человека, как и вся природа, подчиняется универсальным естественным законам; архетипы – первичные схемы бессознательных образов, системы психических установок, передаются по наследству вместе с информацией, определяющей психическую структуру личности и целого народа, гипотетически, они заложены в структуру мозга. По словам К. Г. Юнга, «в сущности, они представляют собой… хтоническую часть души, то есть ту ее часть, через которую душа связана с природой или, по крайней мере, в которой связь души с землей и миром наиболее заметна. Влияние земли и ее законов на душу проявляется в этих первообразах, пожалуй, особенно отчетливо». С одной стороны, «они формируют чрезвычайно сильное инстинктивное предубеждение», а с другой – «являются самым действенным подспорьем в процессе инстинктивного приспособления» [Юнг 1996b: 136].

Во втором случае постулируется существование универсальных смыслов, которые являются «духовной» причиной общности символов в разных культурах [Юнг 1996a, Frye 1973, Хюбнер 1996, Элиаде 1996]. Эти смыслы называют «анагогическими», то есть отражающими духовный смысл предметного мира [Frye 1973] либо «нуминозными», то есть, являющимися знаками высшей силы, даваемой человеку через созерцание некой предметной персонификации этой силы в природе [Хюбнер 1996]. В этом случае архетипы рассматриваются как образы бессознательного, восходящие к «анагогическому», или «нуминозному» смыслу. Приведем два научных рассуждения, призванных объяснить универсальность архетипов в духе идеализма. Первое принадлежит мифологической критике. Человек, его система понятий, общество, культура и цивилизация в целом «подражают» физической природе как циклическому процессу. Однако в «анагогической фазе» творчества, по утверждению Н. Фрая, «природа находится внутри человеческого сознания, равно как человек внутри ее» [Frye 1973: 119]. Такие архетипические универсальные символы, как город, сад, поиск, брак являются не просто желаемыми формами, которые человек создает в природе, они сами по себе формы природы. Со своей стороны, «природа в своей целостности есть содержание бесконечного, вечное живое тело, которое… скорее является человеческим, чем неодушевленным». Пронизывающие культуру на протяжении всей ее истории архетипы - первичные образы физической природы и ключевые человеческие концепты и символы: море, лес, луг; восход, закат; времена года, посев, сбор урожая; рождение, инициация, брак, смерть – взаимосвязаны как единицы одного порядка. Немецкий философ и исследователь мифологии К. Хюбнер переносит акцент с копирования человеческим мышлением, культурой и обществом физической природы на универсальность действующих в мире «нуминозных сил». По его мнению, реальность не копирует, а являет стоящие за ней нуминозные силы, так что сущность и явление не разорваны, но диалектически едины. Мифологические концепты не есть идеальное изобретения и творения людей, а действия нуминозных субстанций, которые вносят в сообщество порядок [Хюбнер 1996: 120]. Понимаемые таким образом «анагогические», или «нуминозные силы», как можно видеть, подобны платоновским «эйдосам» или «монадам» Лейбница, воплощающимся в предметах и явлениях материального мира и человеческих понятиях.

Следует отметить, что научные позиции, утверждающие существование архетипов и объясняющие их происхождение, подверглись пересмотру со второй половины ХХ века. В настоящее время в отношении архетипов, а также их «анагогических» смыслов господствуют агностицизм и релятивизм; основной акцент исследований смещается на структурные взаимодействия элементов текста как «смыслопорождающую» силу, а также на интертекстуальность и диалогичность текста и его значащих элементов с другими текстами. По образному выражению Д. Маддокса, «исследователи перестали слушать эхо древних морей, приставляя ухо к краю раковины, но начали внимательно изучать форму и взаимодействие витков этой раковины» (цит. по [Dwyer 1981]. Такие тенденции были во многом инспирированы идеями структурализма, а затем и постструктурализма, достигнув апогея в радикальных взглядах теоретиков деконструкции и интертекстуальности. Сущность этих взглядов излагается ниже.

С точки зрения деконструкции, нет ни фиксированного твердого основания мышления, ни его конца в смысле окончательного определения [Штегмайер 1999a: 4]. При этом мышление не может быть окончательной констатацией того, о чем мыслят, а всегда является переосмыслением: мы вступаем, когда мыслим, в другое мышление и снова переосмысляем его. Ж. Деррида в этом отношении рассуждает, используя свои метафоры «присутствия» и «различия». Присутствие - это иллюзия первоначального смысла, неотделимого от знака, а различие («differAnce») – это то что существует на самом деле, то есть след смысла, который «прокладывает путь» от одного текста к другому, разделен во времени, отсрочен в будущее и всегда отличен от изначального смысла [Деррида 2000b: 18, 2000c: 321]. «…Различные повторы, замещения и превращения всегда включены в некоторую историю смысла – то есть просто в историю, - начало которой всегда можно пробудить, а конец – предвосхитить, причем именно в форме присутствия». Но «присутствие» – иллюзорно, это бытие с точки зрения субъекта, без начального и конечного смысла, оно «никогда не было самим собой, будучи всегда уже выведенным из себя самого в своем замещении». Поэтому «заместитель не замещает ничего такого, что было бы по отношению к нему… пред-существующим…. Центр (т.е. смысл – Е. Ш.) представляет собой не закрепленное место, а функцию, … где происходит бесконечная игра знаковых замещений… Центральное, изначальное или трансцендентальное означаемое никогда полностью не присутствует вне некоторой системы различий. Отсутствие трансцендентального означаемого раздвигает поле и возможности игры значений до бесконечности» [Деррида 2000a: 447-448]. «Различие» как свойство знака показал еще Сократ, который требовал у своих собеседников дефиниции понятий, чтобы потом, погружая понятия в новые контексты, приостановить или отложить их до тех пор, пока они не станут противоречить первоначальным дефинициям и тем самым не покажут их неосновательность. Таким образом, он удерживает знак и откладывает смысл (значение), использует стратегию «удержания знака», чтобы «деконструировать» знание своего собеседника. После этого уже нельзя просто возвратиться к первоначальному смыслу, так как он стерся благодаря сдвигу. По Деррида, он остается только как след, который взывает найти его значение и оказывается истоком, первоначальный смысл которого уже никогда нельзя возвратить. Происхождение смысла нельзя понять как первоначальный смысл — так теряется первоначальность как таковая. Можно иметь дело только с временным сдвигом смысла («differAnce»), и с пространственным рассеиванием (по Деррида, «dissemination») [Штегмайер 1999b: 68-91].

Для подтверждения своих взглядов Деррида ссылается на аргументы К. Леви-Стросса о том, что у мифа нет абсолютного единства или истока, его центр или исток – это всегда лишь тени, то есть неуловимые, неосуществимые, а главное несуществующие (курсив наш – Е. Ш.) возможности. «Все начинается со структуры, с конфигурации или отношения» [Деррида 2000a: 457]. Следует заметить, что изначально К. Леви-Стросс не был агностиком «глубинного» смысла понятий и мифов. В своей ранней работе «Элементарные структуры родства» он придерживался восходящего к древней софистике положения о существовании оппозиции природа/ культура. Природе принадлежит все, что носит универсальный характер и не зависит ни от какой определенной культуры и ни от какой определенной нормы (и составляет «сущность», или «смысл» вещей), а культуре принадлежит все, что зависит от системы норм, управляющих обществом и, следовательно, способно видоизменяться от одной социальной структуры к другой. Однако, по утверждению Деррида, Леви-Стросс сталкивается с трудностью, когда выясняет, что ряд понятий, например, запрет на инцест (добавим сюда также запреты на убийство и самоубийство), принадлежат одновременно и природе, и культуре. Эти запреты универсальны и принадлежат природе, но они же определяются системой норм и табу, а значит, принадлежат культуре. Таким образом, от исследователя снова ускользает сущность понятия, его глубинное понимание. Смысл запрета на инцест, по К. Леви-Строссу, перестает быть «непрозрачным ядром, заключенным в сетку прозрачных значений», становится функцией, принимающей разные значения.

Поздний Ролан Барт, ставший апологетом «синтагматического сознания», высказывается не менее радикально – знак не имеет означаемого вообще, но принимает то или иное значение в зависимости от соседствующих с ним знаков в речи. Как явствует из статьи Барта «Воображение знака», синтагматическое сознание более прогрессивно по сравнению с сознанием символическим (которое переживает мир как отношение формы, лежащей на поверхности, и некой «многоликой, бездонной, могучей пучины») и парадигматическим (которое, в духе Леви-Стросса, видит связь означающего с другими виртуальными означающими, на которое оно похоже и от которых в то же время отлично) [Барт 1989: 250-251]. Синтагматическое сознание является «осознанием отношений, объединяющих знаки между собой на уровне самой речи», оно обусловливает «удовольствие» от любого текста как «игры означающих». В отличие от сознания символического и парадигматического, оно наилучшим образом обходится без означаемого; наиболее приближено к практике и стимулирует развитие тривиальных языковых значений.

Термин «интертекстуальность», введенный Юлией Кристевой, также изначально предполагал сомнение в обнаружении и постижении глубинного смысла знака, отказ от него или идею о его выхолащивании, утрате. Внимание сосредоточилось на цитации и перекличке смыслов в разных текстах, а также на постоянном видоизменении этих смыслов. Приведем хрестоматийное определение интертекста, данное Р. Бартом: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Как необходимое предварительное условие для любого текста, интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний; она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитаций, даваемых без кавычек» (цит. по [Ильин 1996: 226]). Такое определение показывает, что если на уровне простой семантики концепт остается неизменным, то на уровне символической семантики он оказывается неустойчивым, склонным к видоизменениям.

Опасность понимания интертекстуальности как глобального растворения смысла в «перспективе» цитат отмечается рядом исследователей, например, Г. Аггер: «Всякий раз, когда используется концепция интертекстуальности, возникает дилемма: допустить, чтобы бесконечная регрессия привела к потере перспективы, когда происхождение текста, его контекст и цель блекнут, и результаты становятся неопределенными, либо разработать четкие классификации и типологии интертекстуальных явлений с тем, чтобы обеспечить строгое применение этой концепции на практике» [Agger 1999]. По мнению А. Гемзе, концепция Ю. Кристевой вступает в противоречие с 1) предметным содержанием, смыслом и прагматической целью отдельного текста как знака, 2) репрезентацией действительности как основной функцией любого знака (в том числе текстового), 3) самим понятием рассказа (повествования) и 4) произведением как автономной сущностью. Предметное содержание текста, а также само понятие репрезентации текстового знака (то есть его референция предметам действительности, обусловленная тем, что текст как знак является формой символического отражения действительности - Е. Ш.) подменяются понятием текстовой системы со своими собственными системами референции; рассказ (повествование) подменяется мозаикой текстов; а замысел и идея текста становятся открытыми для бесконечных комментариев (цит. по [Agger 1999]).

Действительно, интертекстуальность присутствует во всех текстах и объясняется индуцированием информации языковой памятью говорящего, находящегося в том или ином лингвистическом и экстралингвистическом контексте. Повторим уже цитированные строки из работы Б. Гаспарова: «Каждая мысль, которую говорящий хочет выразить, уже при самом своем зарождении пробуждает… цитатный мнемонический конгломерат, актуализирует некоторые его компоненты, которые почему-либо ассоциируются с образом зарождающейся мысли» [Гаспаров 1996: 106]. Это явление Ж. Деррида назвал «изначальным мимезисом», заложенным в самой основе производства знака и лишающим его произвольности1. Но работа исследователя не должна уподобляться работе детектива, или расшифровщика скрытых интертекстуальных («миметических») тем и мотивов в текстах. Текст имеет определенный замысел, наполнен тем или иным смыслом, целостная интерпретация которого и должна превалировать в работе исследователя.

С нашей точки зрения, критика интертекстуальности справедлива не только в отношении текста в целом, но и отдельного знака, выражающего концепт, а также символа. Следует признать, что, в определенном смысле, концепт действительно не статичен, многие «нежестко» имплицируемые им признаки подвержены калейдоскопической смене акцентов, перестановке и перестройке сем, смене коннотаций. Это обусловлено как изменениями внеязыковой реальности, так и синтагматической и парадигматической интертекстуальностью - влиянием синтагматических контекстов и изменениями парадигматических отношений между концептами.

Однако есть и статичное в концепте – это его семантическое ядро, а также семы жесткой и сильной импликации. Это положение легко доказать на примере имен естественных родов и естественнонаучных понятий – как природная данность, они неизменны и не зависят от культуры и общества. Действительно, едва ли может радикально измениться соотношение ядерных сем понятия река: естественный поток в берегах относительно большой массы воды, имеющий русло, увлажненную пойму, прибрежную растительность и т.д. (исключения, например, река с пересохшим руслом, скорее подтверждают правило).

Несколько менее очевидна статичность абстрактных понятий, связанных с «духовными» сферами - этической, эстетической, научно-познавательной и т. д. (например, добро, зло, судьба, развитие, честь, мудрость, красота и т.д.). Семантика таких понятий в определенном смысле более подвижна, подвержена изменениям в зависимости от экстралингвистических (культурно-исторических) причин, а также интертекстуальных влияний. Общеизвестны примеры различия понимания добра и зла, блага и вреда, красоты и безобразия разными обществами и в разные эпохи. Например, Л. Гумилев, отмечая неприятие этики, базировавшейся на капиталистических общественных отношениях, русскими, татарами и византийскими греками в XIV в. писал: «Экономические интересы, господствовавшие в условиях зародившейся в романо-германской Западной Европе формации, были им непонятны, проявления их вызывали отвращение. Даже хан Джанибек, узнав, что случившимся в причерноморских степях массовым падежом скота, вызвавшим голод, воспользовались генуэзцы, чтобы по дешевке покупать у татар детей для работорговли, возмутился и двинул войско на Кафу» [Гумилев 1936]. Сравните превалирующее в России 1990-х годов отношение к выгоде, реализации частного интереса как неоспоримому благу: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, - безнравственно и, наоборот, что эффективно – то нравственно» (Н. Шмелев, цит. по [Кара-Мурза 2001: 544]).

Подвержены изменениям и символы. С одной стороны, в них происходит постоянная модификация вторичного абстрактного означаемого: наращивание, разворачивание цепочки смыслов и их редукция; сакрализация и профанация, усложнение и огрубление семантики; метафорические и метонимические транспозиции от одного смысла к другому; c другой стороны, изменяется семантическое поле означающих, соотносимых с определенным смыслом (они либо пополняются, либо сокращаются). Приведем два примера. Пустыня, общий для всех культур символ бесплодия (метонимия и метафора), в иудейской и христианской религиях также - место одиночества, откровения, беседы с Богом, причащения к высшей реальности (метафора и «сакрализация» семантики); в поэме У. Б. Йетса «Второе пришествие» – безлюдная дикая местность, откуда прибывают пророки и лжепророки (метонимия и конкретизация значения); Т.С. Элиот в «Бесплодной земле» использовал этот символ для аллегорического сопоставления современной ему Европы с древними иудеями, жившими в пустыне, наказанными Богом и впадающими в моральный хаос (метафорическая аллюзия) [Трессидер 1999: 296; Moody 1994]. Другой пример: кубок, с древнейшими символическими значениями «дар богов, чаша вечной жизни, мудрости, счастья», в контексте древнекельтской легенды о Короле-рыбаке и рыцаре, добывшем Грааль, воплощается в символ чаши, дарующей плодородие (конкретизация значения, метонимия). В христианскую эпоху Грааль претерпевает сакрализацию - означает потир для причащения Христа и апостолов, а также чашу с кровью распятого Христа, обладающую магическими свойствами. В легендах и средневековых романах Артурова цикла христианский символ профанируется, сочетая элементы христианской и дохристианской мифологии (Грааль – священный сосуд, ради приближения к которому и приобщения его благим действиям рыцари (целомудренный Персеваль, Ланселот) совершают свои подвиги. В современной традиции кубок вручают победителям спортивных соревнований (ритуальное использование символа в древнейшем значении, общем для большинства культур) [Аверинцев 1994a: 317-318, Бидерман 1996: 61].

Динамика развития приведенных выше символов, несомненно, во многом определяется интертекстуальностью. Так, по свидетельству [Dwyer 1981], исследователи прочитывают и толкуют легенду о Священном Граале в контексте самых разных дискурсов: истории и культуры Средневековья, Библии, текстов древнеримских классиков, схоластов, законодательных актов и юридических документов, хроник, церковно-житийной литературы, биографий отдельных личностей, древнееврейских и даже иранских текстов.

Однако сам процесс развития концептов и символов гораздо сложнее и не сводится к интертекстуальности. Вероятно, он подчиняется общим моделям поведения единиц информации, одна из которых описана Л. Клейсом [Claeys 1995]. Согласно этой модели, полный цикл «жизни» информации имеет следующие фазы: абстракция (выделение существенных черт, обобщение, образование «схемы») – инстанциация (реализация схемы в том или ином контексте) – экстернализация (воспроизведение информации в сходных конкретных примерах) – проекция информации из одной познавательной сферы в другую (метафора, метонимия, функциональный перенос) – фиксация и стабилизация информации – изоляция информации как условие ее обособления и сохранения – взаимодействие с другими видами информации – разрушение и деградация конкретного носителя информации при изменении окружающей обстановки, а также в результате утраты изоляции и слияния его с другой информацией – отделение абстрактной информации от разрушенного конкретного носителя и ее «вертикальная» изоляция. Само развитие информации связано с сохранением и перераспределением энергии. По этой схеме интертекстуальность соответствует фазе взаимодействия информации с другими видами информации, в остальных фазах ее значение второстепенно.

Так же как в понятиях, познаваемых эмпирически и рационально, в символах неизменным остается ядро. И если стабильность и универсальность ядра первых объясняется их соответствием данной нам в ощущениях реальности, то во втором случае они обеспечиваются наличием в символах архетипов и стереотипов. Независимо от того, объяснять ли этот факт естественнонаучными причинами (например, гипотезой существования естественного механизма наследования архетипов К. Г. Юнга), либо действием анагогических (нуминозных) сил (К. Хюбнер, Н. Фрай), существует факт единообразия символов в человеческом обществе, который не связан с интертекстуальностью, заимствованием из одной культуры в другую и сознательной трансляцией от одного поколения другому. Так, «тождественные по своему характеру архетипические образы и мотивы… обнаруживаются в несоприкасающихся друг с другом мифологиях и сферах искусства, что исключает объяснение их возникновения заимствованием» [Аверинцев 1994b: 110]. Это и архетипы потопа, мирового древа, горы, яйца, океана и т.п., и большинство древних символов, и, вероятно, выделенные К. Г. Юнгом архетипы Анимы и Анимуса, героя, дурака, мудрого старика (старухи), тени, Прометея.

Архетипичность и стереотипность концепта и символа, с одной стороны, и их интертекстуальность, с другой, обусловливают диалектику устойчивости и изменчивости ментального представления о мире. Обычно процесс изменения носит стихийный характер, кроме того, в большинстве случаев он ограничен периферийной семантикой концепта и символа. Однако существуют и кардинальные сдвиги смысла устойчивых когнитивных единиц, обусловленные научными открытиями, глобальными социальными и экономическими переменами и т.п. Радикальные изменения смысла понятий - считавшихся незыблемыми истин - часто приводит к общественному возмущению (например, непросто прокладывали себе дорогу в общественном сознании открытия строения галактики, происхождения человека и эволюции жизни на земле и другие). Смена парадигмы в сознании не всегда означает полный отказ от ранних представлений о мире, но переносит их в область мифологического, элемент которого всегда присутствует в символической ауре концептов.

Весьма болезненны для сознания коренные изменения смысла понятий и символов духовной и нравственной сфер, определяющих систему ценностей в обществе, например, происходившие в России кардинальные изменения в идеологии после реформ Петра I, революции 1917 года, «перестройки». Такие сдвиги сродни деконструкции текста в духе Ж. Деррида, когда производится расшатывание мнимо незыблемых метафизических понятий, децентрация «привилегированных» смыслов понятия и выдвижение на первый план периферийных – в соответствии со стратегией «деструкция и реконструкция». По Деррида, деконструкция обнаруживает «разрывы и отсутствие» там, где предполагалась абсолютная полнота смысла («присутствие»). Возможность децентрации основывается на упомянутом выше тезисе Деррида о фикции «смысла», якобы неразрывно слитого со знаком, но наличии у знака способности нести след смысла (или производить differAnce - отсроченное в будущее различие последующего смысла с первоначальным). Деконструкция оправдана «справедливостью», «этичностью» текста (то есть любого проявления культуры), метафизика которого должна допускать несколько толкований. По Деррида, мышление с самого начала должно было стать значимым как этическое, оно должно включать «долг», состоящий в том, чтобы принять чужую мысль, познать ее и воспринять ее «инаковость». Тогда оно было бы мышлением «радушия» — долгом гостеприимства, открытости мышления для другого [Штегмайер 1999b: 68 - 91].

Но диалектика деконструкции устоявшихся концептов и символов такова, что, наряду с предоставлением возможности «слышать» чужие голоса, воспринимать иные акценты в знакомой картине мира и, наконец, изменять ее в соответствии с общественно-историческим прогрессом, она способна разрушать целостность мировоззрения, «разрывать сознание». Если деконструкция сугубо деструктивна (не подразумевает следующего за деструкцией этапа реконструкции) и касается ключевых ценностных понятий, то она создает ощущение абсурда. Ситуации абсурда в связи с обыденными нормами (стереотипами) способны ввергнуть человека в панику и свести его с ума. Такой пример демонстрирует, правда, в художественной форме, фильм «Город Зеро» К. Шахназарова, отразивший слом сознания человека деконструкцией ключевых нравственно значимых концептов и символов. Герой фильма – обычный, средний человек - помещается в ситуации запрещенного всеми культурными нормами абсурда, порой сопряженного с кровью, при том, что окружающие люди воспринимают этот абсурд как нечто вполне нормальное (голая секретарша в приемной директора, торт в виде головы героя, постмодернистское изложение истории экскурсоводом и т.п.). Слом сознания, утрата человеком твердой опоры под ногами происходит, когда доступные ему «средства порядка» (архетипы, стереотипы и прототипы – Е. Ш.) оказываются слабее, чем надвигающийся на него хаос, - они с ним не справляются и человека не защищают [Кара-Мурза 2001: 591].

В случае последовательной манипуляции сознанием в виде антитеорий, подрывных доктрин деконструкция предлагает взамен разрушенных, «деконструированных» концептов и символов их реконструкцию в обновленном виде (с акцентами, заранее имплицитно расставленными манипулятором). Однако такие «реконструированные» концепты и символы не способны укорениться в общественном сознании и остаться в нем на длительное время, если они противоречат архетипам и стереотипам, которые на бессознательном уровне подсказывают человеку правильную оценку предмета, события и явления. Это закономерно, поскольку «обыденное сознание целостно, оно воспринимает реальность со всеми ее неформализируемыми и неизмеряемыми сторонами» [Кара-Мурза 2001: 441], а любая альтернативная модель действительности, искусственно насаждаемая картина мира менее холистична: недискурсивные, нерассудочные факторы оказываются в ней второстепенными с точки зрения научной парадигмы и прагматических целей своих создателей, но важными с точки зрения обычного человека для решения им насущных вопросов. Кроме того, обыденное сознание «пронизано нравственными ценностями», основанными на здравом смысле, проверенными временем и воплощенными в архетипах и стереотипах, и коренной разрыв с ними губителен для общества.

Деконструкция концептов и символов, противоречащая архетипам, стереотипам и оценке, которую они несут, раскалывает сознание. В лучшем случае их новая семантика воспринимается как будоражащий «шум», мешающий адекватной оценке реальности. В худшем, она порождает такие виды психологической защиты, как цинизм, релятивизм или «эмоциональную тупость» - утрату тонких человеческих чувств при сохранении примитивных форм эмоционального реагирования (например, постоянного стремления к удовольствию, жажде сенсорных впечатлений). Часто деконструкция сопровождается отречением людей от старых ценностей и принуждает их следовать воле деконструктора2. Понимание важности стереотипов и архетипов и «бережное» отношение к ним весьма важно в эпоху постмодернизма, когда господствует стремление к пародированию, извращению концептов и попытки их искусственной перестройки, что может болезненно отражаться на психике человека.

Литература:



  1. Agger G. 1999 - Intertextuality Revisited: Dialogues and Negotiations in Media Studies. -URL: http://www.uqtr.uquebec.ca/AE/vol_4/gunhild.htm

  2. Claeys L. 1995 - Behavior of Information. - URL: http://www.club.innet.be/~claeys/boi.html

  3. Dwyer R. 1981 - Arthurian intertextuality. (A version of a paper read at the International Arthurian Society XIII Congress, Glasgow, 1981). - URL: http://freepages.genealogy.rootsweb.com/~aranar/intertext.htm#_ftn1

  4. Frye N. 1973 - Anatomy of criticism. Four essays. Princeton (New Jersey), 1973.

  5. Keith Henson H. Memes, Meta-Memes and Politics. - URL: http://www.aleph.se/Trans/Cultural/Memetics/metamem.txt

  6. Moody 1994 - The Cambridge Companion to T.S. Eliot, edited by A.D.Moody, Cambridge, 1994

  7. Wheelwright P. 1968 - The archetypal symbol. // Perspectives in literary symbolism. V.I. The Pennsylvania State University Press. University Park; London, 1968.

  8. Аверинцев С. С. 1994a - Грааль // Мифы народов мира. М., 1994. Т. 1.

  9. Аверинцев С. С. 1994b - Архетипы // Мифы народов мира. М., 1994. Т. 1.

  10. Барт Р. 1989 - Воображение знака // Ролан Барт. Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М., 1989.

  11. Бидерман Г.1996 - Энциклопедия символов. М., 1996.

  12. Гаспаров Б. М. 1996 - Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.

  13. Гумилев Л. Н. 1936 - Древняя Русь и Великая степь. - URL: gumilevica.kulichki.net/ARGS/args625.htm.

  14. Деррида Ж. 2000а - Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук // Деррида Жак. Письмо и различие. М., 2000.

  15. Деррида Ж. 2000b – Сила и значение // Деррида Жак. Письмо и различие. М., 2000.

  16. Деррида Ж. 2000с – Фрейд и сцена письма // Деррида Жак. Письмо и различие. М., 2000.

  17. Ильин И. П. 1996 - Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996.

  18. Кара-Мурза С. Г. 2002 - Манипуляция сознанием. М., 2002.

  19. Ницше Ф. 1990 - Так говорил Заратустра // Фридрих Ницше. Сочинения в 2-х томах. М., 1990. Т.2.

  20. Тресиддер Дж. 1999 - Словарь символов. М., 1999.

  21. Уилрайт Ф. 1990 - Метафора и реальность // Теория метафоры. М., 1990.

  22. Хюбнер К. 1996 - Истина мифа. М., 1996.

  23. Штегмайер В. 1999а - Деконструкция и герменевтика. К дискуссии о разграничении // Герменевтика и деконструкция / Под ред. Штегмайера В., Франка Х., Маркова Б. В. СПб.,1999.

  24. Штегмайер В. 1999b - Жак Деррида: деконструкция европейского мышления. Баланс // Герменевтика и деконструкция / Под ред. Штегмайера В., Франка Х., Маркова Б. В. СПб.,1999.

  25. Элиаде М. 1996 - Мифы, сновидения, мистерии. М., 1996.

  26. Юнг К. Г.1996a - Дух и жизнь // К. Г. Юнг. Проблемы души нашего времени. М., 1996. Сс.271-292.

  27. Юнг К. Г.1996b - Душа и земля // К. Г. Юнг. Проблемы души нашего времени. М., 1996. Сс. 134-157.




1 Еще точнее данный процесс отражают термины «меметика», «меметический», созданные, очевидно, контаминацией основ «mimesis» и «memory» и используемые в настоящее время в рамках эволюционной теории передачи информации, например, [Keith Henson 1993, Luc Claeys 1995], журнал «Journal of Memetics -Evolutionary Models of Information Transmission». (http://jom-emit.cfpm.org/online.html))

2 В качестве примера можно привести резко отрицательную коннотацию слова (и концепта) «советский», внедренную в сознание через контексты, акцентирующие серость, зависимость от властей, тупость и т.п. и пришедшую на смену положительной коннотации (гуманизм, коллективизм, героизм, честность, прогрессивность).