Дцп. История о том, как родительская любовь победила тяжелую болезнь - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Дцп. История о том, как родительская любовь победила тяжелую болезнь - страница №1/4

ДЦП. История о том, как родительская любовь победила тяжелую болезнь.

ГЛАВА 15


Карен росла медленно, Глория же, Мари, Рори (а заодно и ирландский сеттер) с каж-дым днем, казалось, становились все больше и больше. К этому времени пес стал пол-ноправным членом семьи. Период привыкания у него оказался очень трудным, и, если бы не Карен, я, наверное, отправила бы его обратно. Он появился у нас плохо дисциплинированным щенком, достаточно крупным, что-бы каждое его резкое движение представляло опасность. Пепельницы, лампы, книги, вазы, даже каминный экран — все летело в сторону под напором этого рыжего дьяво-ла. В Американском клубе собаководства он был зарегистрирован как Тэм 0'Шентер из Найтскрофта. Через две недели мы подали заявление о перерегистрации его под именем Шенти Айриш2. Американский клуб собаководства был шокирован — пес принадлежал к роду чемпионов. Но мы были непоколебимы, и он-таки стал Шенти Айриш. Приходилось прилагать такие усилия, чтобы как-то воспитать это непослушное создание, что временами я просто приходила в отчаяние. И наконец объявила Джим-ми: — Я вырастила немало собак, но никогда не встречала ничего подобного. — Мне кажется, это не потому, что он глупый, — сказал Джимми. — Вот уж нет! — с жаром ответила я. — Он, пожалуй, даже слишком умен. — Ну, тогда понятно, — ехидно заметил мой любящий супруг. — Вот что, если ты не займешься его психоанализом, это скоро придется делать со мной. 2 Шенти Айриш — букв. ирландская пивная. — Тогда давай избавимся от него. У тебя и так слишком много забот. (Этот прием называется «от противного».) А потом, как бы между прочим: — Кстати, как он с Карен? — Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, как он с Карен. Ну хорошо, я еще потерп-лю. (Какая женщина откажется от роли мученицы?) Пес был действительно умен. Он делал все, что мог придумать его изобретательный собачий ум, чтобы внести разнообразие в жизнь Карен, помочь ей. Если она роняла мяч, он приносил. Шенти постоянно находился рядом с ней. Сеттеры любят побегать, но он никогда не убегал от нее дальше, чем на несколько метров. Он охранял ее, не воинст-венно, но весьма эффективно. Однажды утром я поставила ее к брусьям во дворе на солнышке. Убирая в доме, я время от времени поглядывала на эту парочку и вдруг увидела, что Шенти куда-то по-бежал. Это было так необычно, что я пошла к двери, посмотреть, в чем дело. У ограды, вдоль верхушки откоса бежал жесткошерстный терьер (он напоминал моего учителя французского языка из пансиона Сен-Винсент). Шенти подбежал к нему и представился по всем правилам собачьего этикета. Пес повернулся и с любопытствующим видом на-правился к Карен и ее брусьям. Метрах в четырех от нее пришелец тявкнул, и тут Шен-ти сорвался с места. Он ринулся вниз по откосу, как раскаленная карающая стрела. Терьер был уже рядом с Карен, когда эта стрела настигла его. Его даже не укусили, он просто отлетел метров на пять, когда голова Шенти врезалась ему в бок. Через несколько дней после этого за мной заехал один человек — я должна была вы-ступать в Ротари-клубе. Когда он приехал, Карен и Шенти были во дворе. — Это моя дочь, Карен, — представила я. — Здравствуйте, — вежливо произнесла Карен и добавила, повернувшись к собаке: — Шенти, мой ангел-хранитель. На этой встрече в Ротари-клубе городка Порт-Честер я должна была выступить с от-четом, рассказать о том, как идет наша работа по всему штату. Я рассказала о своей не-давней поездке в Итаку, на юбилейное собрание местной группы: год назад в ней на-считывалось всего тридцать человек, нынче — уже более четырехсот. Теперь это были не только родители — почетным гостем на встрече был мэр городка. Рядом с ним сиде-ли члены муниципалитета, адвокаты, врачи, несколько банкиров, местный пекарь, учи-теля, полицейские, торговцы, водопроводчик, архитектор, родители больных детей — типичные представители небольшого американского городка. Я рассказала о том, что случилось со мной, когда я возвращалась домой. Поезд мчался на юг, я вспоминала события предыдущего вечера, размышляя, что эта встреча еще раз неопровержимо доказала — для церебрального паралича безразличны раса и цвет, ум и убеждения, богатство и общественное положение. Воспоминания об этой встрече подбодрили меня, и я, должно быть, улыбалась, потому что вошедший кондук-тор заметил: — Приятно для разнообразия увидеть счастливого человека. — Да, я счастлива, — ответила я и, не удержавшись, стала рассказывать ему о ДЦП и о том, почему я счастлива. В купе был еще всего один пассажир, и кондуктор сел ря-дом со мной. Это был аккуратный седой человечек, в очках с толстыми стеклами, с бы-стрыми движениями и речью. Он задал множество вопросов. — Я сейчас покажу вам что-то замечательное. Вам повезло — если бы здесь было полно народу, ничего бы не вышло. Он встал и выключил свет в вагоне. — Смотрите в окно. Мы ехали в горах, вдоль реки. Недавно был сильный снегопад, и сквозь окна я виде-ла ели, согнувшиеся под тяжестью снега. Лунный свет искрился на ледяных глыбах, лежащих вдоль берега. — Следите за полянами, — прошептал мой собеседник, — следите внимательно. Через несколько минут я увидела фигуру, скользнувшую на фоне снежной белизны. Потом были другие поляны и другие фигуры. Я с изумлением поняла, что это олени. — Это полоса миль двадцать пять, они приходят сюда кормиться, когда выпадает снег. Я работаю на этой линии вот уже восемнадцать лет, но никак не могу привыкнуть. Я смотрела на красоту за окном. Сзади снова тихо заговорил мой знакомый. — Я все думаю о том, что вы мне рассказали. У меня есть старший брат. Он может передвигаться только на деревянной тележке, которую мы для него сделали. Мы всегда считали его просто калекой. Его тело все время непроизвольно дергается. Мама сказала, что еще малышом он упал и ударился затылком. Говорит он тоже с трудом. Теперь я знаю, у него церебральный паралич, как у тех людей, о которых вы рассказывали.

ГЛАВА 16


Рори был очарователен. Это признавали все. Толстенький, крепенький, но, несмотря на это, очень подвижный. Он был славный, ласковый и в то же время обладал явной склон-ностью ко всякого рода проделкам. Мари взрослела так быстро, что почти догоняла Глорию. Как внимательно я наблюдала за Рори, не знал даже Джимми. Как внимательно на-блюдал за ним Джимми, я могу только предположить. Мы не слишком восхищались чу-дом, когда Мари впервые схватила погремушку, стала плескаться в ванночке, выбила у меня из рук ложку, поползла, или — удивительный миг — сама встала в манеже. С Рори каждое из этих чудес было оценено должным образом. Снова наступило Рождество — самое счастливое в нашем доме за многие годы. Рож-дественский обед у нас был, как обычно, в предыдущее воскресенье, чтобы освободить-ся от таких прозаических, отвлекающих нас от детей дел, как готовка и уборка. Мы бро-дили среди груд оберточной бумаги, перешагивали через разбросанные по полу вещи, одевали и раздевали кукол, опробовали игрушечные ксилофон, барабан и саксофон; и самое замечательное, играли с паровозиками и футболом Рори. Сам Рори, которому не исполнилось еще и двух лет, преуморительно выглядел, ковыляя по комнате с бейсболь-ной битой в руках, подаренной бабушкой. — Ни чуточки не рано, — объявила она в ответ на фырканье Джимми. Еще она подарила Рори фотографию сборной Цинциннати по бейсболу. Правда, уже через пять минут он протопал по ней ножками. В общем и целом это Рождество прошло несколько более бурно, чем обычно. Непри-ятности начались накануне вечером, когда Тэм О'Шентер из Найтскрофта поиграл, не ведая того, со смертью. Много лет я берегла пять коробок елочных укра-шений, которые папа купил на мое первое Рождество. Теперь таких уже давно не де-лают. Игрушкам этим нет цены. Крошечные серебряные трубы, хрупкие, вручную рас-писанные шары. Очаровательные колокольчики — каждый издавал свой звук. Смею-щиеся румяные малыши на санках, размером со спичечный коробок. Все это вешалось на рождественскую елку в последнюю очередь и с соблюдением соответствующих це-ремоний. В три утра, развесив, наконец, все игрушки, мы отправились в кухню пить кофе. Перед тем как лечь спать, мы еще раз зашли в гостиную убедиться, что все в порядке и еще раз полюбоваться своим шедевром декоративного искусства. Мы с мамой в изне-можении опустились на диван, Джимми включил свет. Я смотрела и не верила своим глазам. Это дьявольское отродье устроилось под елкой, а вокруг него лежали осколки моих драгоценных игрушек. Кипя гневом, я подошла и в ужасе остановилась. Он ел игрушку и, похоже, съел уже несколько. Он положил голову между лапами, прижал уши и виновато закатил глаза. К морде прилипли пушинки и серебряные нити. Я так разозлилась на него, что готова была убить. На следующее утро дети поднялись в половине шестого. Еще не было восьми, когда начали приходить их друзья — смотреть подарки. Мари весь день казалась какой-то вялой, но я решила, что она просто перевозбудилась и не выспалась. Вечером я обра-тила внимание, что Мари избегает ходить по лестнице. На мой вопрос она ответила, что у нее болят ноги. На следующий день после Рождества она немного ожила, но продолжала жаловать-ся на боль в ногах. Я на несколько дней уложила ее в кровать и стала регулярно мерить температуру, она оказалась немного повышенной. В пятницу я отвезла Мари к Джону, он осмотрел ее и послал сдавать кровь на анализы. Меня это не очень обеспокоило. Мари была высокая, крепкая, румяная девочка, с хорошим аппетитом. На следующее утро Джон позвонил. — Ну что, нашли что-нибудь? — спросила я. — Если можете, приезжайте ко мне часа в четыре. Я приехала за несколько минут до назначенного срока и, пока Джон был занят с дру-гими детьми, пыталась читать газету. Но с каждой минутой мрачные предчувствия все сильней вызывали у меня знакомое чувство удушья. — Входите, Мари, — позвал Джон. Я с трудом встала, пересекла холл и вошла в его кабинет. Он закрыл за мной дверь, сел за свой письменный стол. В это время зазвонил телефон, и, пока он рассказывал кому-то о симптомах и лече-нии, я заметила, что на нем очень красивый галстук — бордовый с серым, в полоску, что на столе новая фотография его сыновей, что в последнем номере «Американского педи-атрического журнала» четыре закладки и что у меня опять пересохло во рту. — Ну что, Джон? Он посмотрел на влажное пятно, оставленное моей ладонью на стеклянной крышке стола. — Ничего, чтобы так волноваться. Но Мари придется некоторое время полежать в постели. У нее ревматизм. Когда тебе девять лет, трудно улежать в постели. Для Мари это оказалось особенно тяжело, она всегда была непоседой и сорванцом, совсем как ее мама. Но она держалась молодцом, и мы все как могли старались ей помочь. Глория выяснила, что у Мари лов-кие руки. Она принесла ей несколько приспособлений для чистки трубок, цветную бума-гу, проволокошвейную машинку и клей. Все делалось в глубокой тайне. Дней через де-сять после этих загадочных покупок Мари попросила Глорию позвать к ней всю семью. Когда мы собрались, они торжественно, под звуки вальса Штрауса «Венский лес» сняли покрывало с большого подноса. — Это же настоящее произведение искусства! — с восхищением произнес изумлен-ный Джимми. Я от удивления не могла сказать ни слова. На подносе лежали два круглых зеркала, дюймов по двадцать в ди- аметре. На каждом, в изящных, грациозных позах стояла группа из шести балерин и танцовщиков. Так вот что она делала с проволочками для чистки трубок! Из креповой бумаги Мари смастерила яркие, нарядные костюмы. Мужчины были в балетных трико, женщины в коротких пышных юбочках всех цветов. На них были даже крошечные ба-летные туфли. Ободренная аплодисментами, вызванными ее первой работой, она принялась за кор-зиночки для дня рождения Рори, двадцать первого февраля. Она делала их красно-бело-голубыми, с плетеными ручками, и к каждой прикрепляла топорик и две вишенки. По-глощенная работой, она меньше страдала от своего вынужденного заключения. Иногда Мари просила меня поставить около ее кровати столик Карен, чтобы та могла «помо-гать» ей. Они были очень заботливы и внимательны друг к другу. Карен очень мало пользовалась правой рукой, и мы пускались на разные хитрости, чтобы заставить почаще действовать ею. Обе девочки любили рисовать пальцами, и Бернзи посоветовала нам проводить на листе бумаги линию, за которую левая рука Ка-рен не должна заходить. Сначала мы проводили ее близко к правому краю, потом в те-чение многих месяцев потихоньку передвигали влево. Для того чтобы получилась вся картинка, ей приходилось действовать обеими руками. Мы привлекли к этому занятию соседских ребятишек — приглашали человек пять и устраивали соревнования. Мари была судьей, а я едва успевала таскать мокрые листы бумаги из ванны в спальню. В конце раздавались призы: «За лучший рисунок», «За са-мый яркий», «За самый драматичный» и так далее. Призы вручались анонимно, я не знала, какой рисунок — чей. Можно было за установленное время нарисовать сколько хочешь рисунков, и иногда к концу дня их собиралось штук по двадцать. Конечно, что-бы по достоинству оценить картины, их приходилось развешивать по всей кухне. Был еще специальный приз «За доброе дело», для того, кто чаще всех замечал, когда Карен заходила за разделительную линию. Таким образом, контроль исходил не от меня и имел характер игры. Любимым цветом всех был красный. Краска смывалась, но каждый раз, когда на-ступало время судить и я входила в комнату, меня охватывал ужас — сцена обычно на-поминала избиение младенцев. Мы с Джимми продолжали с успехом заниматься с Карен физиотерапией. Нам повез-ло больше, чем многим родителям. При отсутствии медицинских центров и специализи-рованных клиник, при том что для больных церебральным параличом недоступна по-мощь частных специалистов, единственный выход для родителей — самим заниматься с детьми. Самым трудным при этом оказывался переход от отношений родитель-ребенок к отношениям учитель-ученик, и обратно. Мы с Джимми смогли преодолеть это препятст-вие, но многие родители, не по своей вине, так и не сумели этого сделать. Впрочем, и здесь можно найти какой-то выход. Например, у миссис А. и миссис В. дети больны це-ребральным параличом, но ни та, ни другая не могут заниматься физиотерапией со сво-им собственным ребенком, тогда миссис А. обучается приемам терапии, необходимым для ребенка миссис В., а миссис В. — для ребенка миссис А. В этом случае смены отно-шений уже не требуется. Обнадеженные успехом в терапии, мы было решили, что так же легко сможем помочь Карен и с учебой. Но у нас ничего не получилось. В этом случае мы так и не смогли пе-рейти к отношениям учитель-ученик. Мэри Робардс обнаружила у Карен странную осо-бенность: она могла читать слова «наоборот» — «кот» вместо «ток» или «сел» вместо «лес». Она объясняла, что если и когда Карен будет учиться писать, это значительно ус-ложнит процесс. Я билась над этим много недель, Мэри тоже делала все возможное, но безрезультатно. Тогда за дело взялся Джимми. Для его ясного мужского ума казалось странным, нело-гичным, что Карен ведет себя совершенно не так, как мы с Мэри. Он старался, Боже, как он старался. Сначала он тщательно готовил сцену. Лет три-дцать назад для Джимми сделали специальный детский стульчик. Точную копию того, который когда-то был у его дедушки. Он поудобнее устраивал Карен в этом стульчике, поднимал спинку под нужным углом, клал ей на ноги мешочки с песком, чтобы препят-ствовать избыточным движениям и придвигал поближе специальный столик (двадцать семь долларов, да еще уступили по дешевке). Потом садился около нее на диван и при-нимался за работу. Его успехи мало отличались от моих. Способности, которые Карен проявляла с Мэ-ри, при нас просто не существовали. Куда девались внимание, интерес, сотрудничество, желание заниматься. Она вертелась, болтала и свистела. Она смотрела на Джимми и не слышала, что он говорит. Устав, он снимал пиджак и развязывал галстук. Джимми об-ладает удивительной способностью — он может научить кого угодно чему угодно, ко когда он пытался учить Карен, этот талант исчезал бесследно, как обещания политиче-ского деятеля. В его голосе — низком, звучном, глубоком — не начинало звучать не-терпение или гнев, только широкие плечи сутулились все больше, да пальцы все быст-рее ерошили волосы, обычно так аккуратно причесанные. Я знала, что Джимми дошел до точки, когда он принимался дергать себя за мочку уха, привычка, проявлявшаяся только в минуты сильного волнения. В конце концов он тоже бросил эти попытки. Однажды вечером он принес Мари на диван перед камином. На улице стоял густой, вязкий туман, просачивающийся, казалось, даже в комнату и пытающийся остудить те-плый свет лампы. Яркий огонь в камине пытался выгнать незваного пришельца и радо-вал душу. Шенти растянулся на коврике перед камином, на густой рыжей шерсти игра-ли отблески огня. Рядом с ним уютно устроились кошки. В углу неярко горела настоль-ная лампа, в пляшущем свете огня ярче проступал рисунок на задернутых оконных шторах. Над камином висела мягко освещенная «Мадонна в кресле» Рафаэля, и, каза-лось, Мать и Дитя ласково улыбаются нам. Тени осторожно карабкались вверх по стенам и затевали бешеный танец на высоком потолке. Тихая, умиротворенная, я повернулась к Мари, и не могла сдержать восхищения — так величественно она выглядела в красном платье на фоне золотистой обивки дивана. В глазах ее отражались язычки пламени, лицо раскраснелось, а короткие прядки волос, выбившиеся из косы, легли завитками вокруг лица. Джимми улегся на полу, положив голову на спину Шентн, и рассеянно перебирал его длинную шерсть. Приглушенный серый цвет брюк и голубая рубашка подчеркивали синеву его глаз. С выражением гор-дости и радости, он тоже наблюдал за Мари. Глория в элегантной взрослой позе сидела на диване, и ее волосы блестели, когда она наклонялась над вязанием, ярким пятном выделявшимся на фоне темной юбки. Не отрывая взгляда от огня, Мари произнесла: — Папа, мне скучно все время лежать в кровати. Может быть, я попробую помочь Карен с уроками? Джимми взглянул на меня: — А как мама? — Прекрасная мысль, — быстро ответила я. — Может быть, Мари сумеет сделать то, с чем не справились мы. — Я буду очень терпеливой, — пообещала Мари. — Я в этом не сомневаюсь, — сказал Джимми. — И она занимается по таким же учебникам, какие были у нас. Как хорошо бы это было для Мари, подумала я. Она получит огромное удовлетворе-ние, сделав то, чего не сумели мы, и, кроме того, у нее будет чувство собственной необ-ходимости — то, что ей так нужно именно сейчас. — Можешь начинать хоть завтра. — Как ты считаешь, Глория? — спросила Мари. — Я уверена, что ты сможешь ей очень помочь. Она отложила вязание, подошла и села рядом. — Ты можешь сделать это игрой. Играйте в школу. А потом, я думаю, было бы хо-рошо пригласить поиграть с вами Кэти и других детей. — А потом мама устроит угощение. — Все интереснее и интереснее, — заявила я, очень довольная вырисовывающейся картиной. Джимми лениво перевернулся на живот, взял кочергу и поправил полено в камине. Полено громко щелкнуло, и взметнулся сноп искр, похожих на стайку светлячков. — Хорошо, когда дети стараются сами решать свои проблемы, — с довольным ви-дом произнес он. — Гло, дай мне, пожалуйста, блокнот и карандаш, — попросила Мари. — Мне ка-жется, будет неплохо сделать что-то вроде дневничка. Глория принесла то, что просила Мари, и предложила: — Хочешь, я куплю тебе коробку разноцветных звездочек, таких, с клеем на обрат-ной стороне, и делай, как в школе. — Вот здорово! Мари все больше и больше увлекалась своей идеей. Я взглянула на часы Джимми и пришла в ужас. — Немедленно отправляйтесь в постель, юная леди, и не вздумайте сказать доктору Джону, что я разрешила вам лечь спать так поздно. Я пошла стелить Мари постель, а Джимми отнес ее наверх в спальню. Когда она умылась, причесалась и прочитала вечерние молитвы, я поцеловала ее и сказала: — Спасибо, что ты пришла в наш дом. Когда вернулась в гостиную, Джимми поставил пластинку на проигрыватель, а Гло-рия ушла к себе. — Позвольте пригласить вас на танец? — торжественно произнес он. Я ответила глубоким реверансом (воспоминание о пансионе Сен-Винсент и миссис Серафине Фоулер). — Да, сэр. Впервые за долгое время мы танцевали вальс из «Веселой вдовы», танцевали, пока не догорел огонь в камине. Мы оба немного подзабыли движения, но какое это имело значение! Мы еще станцевали польку, это-то нас и доконало. — Знаешь что, любовь моя, — заявил мой нежный супруг, плюхнувшись на пол и с трудом переводя дыхание, — мне очень неприятно говорить это, но мы стареем. — Ты стареешь, дорогой мой, — я старалась говорить не задыхаясь. — Лично я све-жа, как роза. — Да, конечно. Прошлогодняя роза.

ГЛАВА 17


Занятия Мари с Карев оказались успешными. Правда, это были далеко не «настоящие» уроки, но Карен училась охотно, а Мари была довольна, что дважды в день занимается Важным Делом. Она не испытывала тех трудностей, что мы с Джимми, и была весьма довольна результатами своей деятельности. Мне кажется, что Мари эти занятия принес-ли не меньше пользы, чем Карев. Я организовала нашу семейную жизнь так, что за последний год смогла побывать в нескольких городах, помочь там организовать группы и выработать программу дейст-вий, показать фильм, поговорить с людьми. Я стала крупным специалистом по цереб-ральным параличам по двум причинам: во-первых, мало у кого в то время был такой большой опыт в этом вопросе; во-вторых, те, у кого этот опыт был, не могли оставить дом или работу. Поэтому, за неимением лучшего, приглашали чаще всего меня. Самолеты помогали мне экономить время и добираться в такие места, на которые у меня иначе не хватило бы времени. В апреле я собиралась лететь на собрание в Сираку-зы, потом в Итаку, на торжественный обед в честь вновь созданной группы, а оттуда в Утику, где Морим Шихан творил просто чудеса, помогая встать на ноги местной органи-зации. К самолетам, поездам и автобусам меня по большей части возили Мэт и Мэрион Тей-лор, оба писатели. Мне не приходило в голову, что они тоже работающие люди. Каза-лось, у них просто есть занятие, доставляющее им удовольствие. Когда появляется же-лание, они просто садятся за умную машинку с клавишами-буквами и принимаются тво-рить. В удобном кресле, посреди залитого солнцем кабинета, из кухни доносится аромат свежесваренного кофе. Никаких поездок на работу и обратно. Никаких сидений с девяти до пяти. Никаких погонь сквозь дождь и ветер за уходящим автобусом, который должен доставить вас к поезду. Вот это жизнь! Мэт отвез меня в Ньюарк, посадил в самолет и помахал на прощанье. Я устроилась поудобней, достала бумаги, карандаш и приготовилась поработать. Среди пассажиров были, как обычно, самые разные представители американского общества: старые и мо-лодые, явно преуспевающие и стремящиеся к успеху, искушенные путешественники и те, кто выглядит испуганным новичком. Через проход от меня сидела хорошо одетая дама лет пятидесяти и молодая девушка, явно ее дочь. Они держались так беспечно, что создавалось впечатление — это их первое путешествие на самолете. Они набрали с со-бой столько чтива, что хватило бы до Йоханнесбурга. Вскоре самолет взлетел. И уже через несколько секунд мне стало плохо. Мы были еще над летным полем и только начинали подъем. Я почувствовала себя опустошенной и бесконечно уставшей. Голова каталась по спинке кресла в такт движению самолета. Карандаш упал — держать его не было сил. Я не могла шевельнуть рукой. Стюардесса остановилась рядом, заметив, что я не расстегнула ремень после взлета. — С вами все в порядке? — она внимательно посмотрела на меня. Слава Богу, меня хоть не тошнило. Я решила, что ее беспокоит именно это, и постаралась успокоить. По-требовалось долгое время и нечеловеческое усилие, чтобы набраться сил и выдавить из себя «да». Это была славная девушка, хорошенькая брюнетка, и форма была ей очень к лицу. Она переходила от пассажира к пассажиру, предлагая прохладительные напитки, и несколько раз останавливалась возле меня. Две дамы по другую сторону прохода на-чали проявлять явный интерес к моей особе и даже не пытались его скрыть. Я чувствовала себя настолько плохо, что, собрав остатки сознания, попыталась под-готовиться к смерти. Вынести такое и остаться в живых невозможно, в этом я была уве-рена. Стюардесса принесла мне нашатырного спирта, он немного помог, и я хоть как-то смогла почувствовать голову на плечах. Весь полет длился пятьдесят пять минут. Мы карабкались через облака, и, когда ноя голова откатывалась в сторону окна, мне казалось, что мы летим над заснеженными го-рами и долинами. Через полчаса я уже не сомневалась, что ошиблась. Это были не снеж-ные горы, но Жемчужные Врата3. Совсем такие, как я видела на рисунке. Наконец рейс был закончен. Мы развернулись над аэропортом Сиракуз и мягко при-землились. У меня не хватало сил даже расстегнуть привязные ремни — руки совсем не слушались. Пришлось дожидаться помощи стюардессы, а это еще больше заинтриговало моих соседок. Стюардесса помогла мне встать, сама идти я не могла — ноги отказыва-лись повиноваться. Дамы перешептывались, наблюдая за мной. Цепляясь за стюардессу, я с трудом поплелась к двери и поняла, что на меня с интересом смотрят другие пасса-жиры. Меня встречал Бен Ди Янг, и когда он увидел, что меня по трапу почти тащит на себе крошечная стюардесса, бросился навстречу. Мы едва передвигались, задерживая тех, кто шел сзади. Они стояли небольшой группой и наблюдали, как стюардесса передает меня Бену. Он что-то спросил, она ответила, но ответ заглушил громкий голос элегантной да-мы, с видом возмущенной добродетели обращавшейся к присутствующим: — Нет ничего отвратительней пьяной женщины. Да еще с утра... Часа через два я достаточно пришла в себя, чтобы оценить юмор ситуации. К началу встречи я чувствовала себя прекрасно, если, конечно, не считать обычного волнения. Встав перед зрителями, я рассказала о том, что со мной случилось. О презрении и возмущении окружающих. Мой рассказ встретили весельем, но когда смех умолк, я объ-яснила, что у меня был приступ атаксии (одного из видов церебрального паралича) и что непонимание, возмущение и презрение, проявленные по отношению Врата Рая — примеч. пер. ко мне — это то, с чем ежедневно сталкиваются больные церебральным параличом. В комнате стало очень тихо. Смолк звон посуды и звук отодвигаемых стульев. — Я расскажу вам о своей подруге, — продолжала я, окидывая взглядом сидящих передо мною. Да, конечно, они хотели услышать историю Френсис Гайден. Я расска-зала о ее болезни, о непрерывной, двадцатитрехлетней борьбе я о том, как она сумела победить свои недостатки, которые для другого, не столь мужественного человека, ка-зались бы непреодолимыми. — Года два назад мы с Френсис решили вместе пообедать. — Я помолчала, глядя на сидящих передо мною людей. — В это время ее походка была еще заметно неустой-чивой, как у меня в самолете. Мы зашли в один из ресторанов на Бродвее, в котором в тот момент пустовало больше половины столиков. Я заметила, что метрдотель очень внимательно посмотрел на нас. Выставив пред собой меню вместо щита, он подошел, пылая благородным негодованием по поводу нашего (как ему казалось) опьянения. «Все столы заказаны», — категорически объявил он. Я выразительно посмотрела на десятки пустых столов и приготовилась высказать ему все, что думаю. Но тут Френсис взяла меня за руку и умоляюще прошептала: «Ну, пожалуйста, не надо». С сожалени-ем, я сдержалась. Мы повернулись и вышли. Присутствующие потрясений смотрели на меня. — Я была в таком состоянии гнева и возмущения, — продолжала я, — что мне ста-ло нехорошо. Мы медленно пошли по улице. Пройдя полквартала, я остановилась прямо посреди тротуара. Кругом толкались и ворчали на нас прохожие, но я не могла сдвинуться с места. Ко мне внезапно, словно удар молнии, пришло осознание: вот что ждет мою Карен. Френсис молча шла рядом. Наверное, мое лицо пылало, когда я по-вернулась к ней, потому что она тихо сказала: «Ты не должна сердиться. Он же не зна-ет о церебральном параличе. Ты не имеешь права обвинять его за это». Френсис за-молчала, давая мне осо- знать сказанное, взяла меня под руку, и мы пошли дальше. «Шесть лет назад ты ведь тоже ничего не знала о ДЦП», — продолжала она. Я не нашлась, что ответить. «Этот случай — лучшее доказательство необходимости нашей работы. Кроме обид и непони-мания, с которыми так часто приходится сталкиваться, есть и еще одно, гораздо более важное обстоятельство. Ты говоришь, что самое главное — подготовка и образование больных церебральным параличом. Но ты ошибаешься. Главная цель — чтобы эти под-готовленные и образованные люди могли занять свое законное место в обществе и на производстве». Я потрясенно молчала, пораженная ее правотой. Лицо Френсис было безмятежно. «У тебя впереди огромная работа, — продолжала она, — и просветитель-ская деятельность — самая главная ее часть, чтобы Карен, и все другие Карен, и те Ка-рен, которые еще не родились, завтра стали бы полноправными членами общества». Мы с Джимми убеждены, что все аспекты развития ребенка должны рассматриваться одновременно: духовное, интеллектуальное, социальное, психическое и физическое. Еще совсем маленькой, мы начали брать Карен с собой в церковь. Высокая спинка скамьи помогала ей удерживать сидячее положение. В воскресенье она была там, где все дети, после службы общалась с людьми, так что польза была не только духовная, но и физическая, психологическая и социальная. Поскольку Карен не могла посещать вос-кресную школу, к ней регулярно приходил отец 0'Брайен. Я хорошо помню его первый визит. Я усадила Карен в высоком стульчике поближе к дивану, вышла из комнаты и осторожно уселась на ступеньках лестницы послушать. Около получаса они оживленно беседовали, и тут я услышала вопрос Карен: — Святой отец, почему ваша трубка все время гаснет? — Наверно потому, что я о ней забываю. — Даже и не знаю, — серьезно заявил мой ребенок, — стоит ли мне брать вас сво-им учителем. Что-то вы. уж очень забывчивы. Я чуть не свалилась с лестницы. И сказать ничего нельзя — не признаешься ведь, что подслушивала. С облегчением я услышала веселый смех отца О'Брайена. — Ты совершенно права, — сказал он, — но, может быть, дашь мне хоть испыта-тельный срок? Урок продолжался, и через час отец 0'Брайен объявил: — На сегодня достаточно. Я приду послезавтра. Я скажу твоей маме, что ты очень умная юная леди. В этот момент я вошла в комнату и наградила Карен гордой материнской улыбкой. — А можно мне задать вам один вопрос? — спросила она. — Ну конечно. — Скажите мне, святой отец, где находится моя душа? Священник на мгновение опешил, но быстро пришел в себя и ответил: — Об этом мы поговорим в среду, на следующем уроке. За ужином я рассказала Джимми, Глории и Мари о теологических размышлениях Карен. Джимми проявил к этой истории меньше интереса, чем я ожидала. По правде говоря, я заметила, что и сама рассказываю без обычной живости. — Что случилось, дорогой? — спросила я. — Ты плохо себя чувствуешь? — Просто ужасно. — Знаешь, я тоже. Мне то жарко, то холодно. — Вы оба выглядите ужасно, — заметила Гло. — Идите наверх, мы с Мари здесь все уберем. Джимми обошел вокруг стола и взял меня за руку. — Ого! — Я внимательно посмотрела на него. — Да у тебя температура, рука про-сто горит. Поддерживая друг друга, мы поплелись вверх по лестнице, двое сравнительно мо-лодых людей, тридцати с не- большим лет, выглядевшие так, словно к ним неожиданно пришла старость и застала их врасплох, Прежде чем мы могли лечь в постель и приняться спокойно болеть, надо было при-готовить к отправке в шесть утра двести восемьдесят писем. Я села за машинку, кла-виши качались и расплывались перед глазами, меня то прошибал пот, то пробирал оз-ноб. Джимми подписывал, сворачивал и запечатывал написанное мною. Мы кончили где-то в половине второго. Он жевал сульфаниламид, как мятные конфеты, и, когда работа была сделана, свалился, как оказалось, с тяжелым гриппом. Для меня было бы самоубийством выходить на улицу, но все эти письма надо было как-то доставить на почту. Что же делать? У меня не хватало духу вытащить из посте-ли кого-то из наших многострадальных друзей. Возможно, из-за высокой температуры мне неожиданно пришла в голову простая, но блестящая мысль. Я же налогоплатель-щик? Несомненно. Разве фигуры в синих плащах, патрулирующие улицы, не должны помогать нам, а не только защищать? Должны. Их же так много. Всегда вежливые, любезные. Именно так. Неужели их не обрадует возможность оказать услугу больным церебральным параличом? Еще как обрадует. Ободренная собственными размышле-ниями, я осторожно добралась до телефона. Пол раскачивался и уходил из-под ног. С трудом набрала номер. Голова раскалывалась от боли. — Сержант Берк слушает. — Сержант, у меня трудности, нужна ваша помощь, — и я объяснила свою печаль-ную ситуацию. Голос у меня, видимо, был хорош. — Не волнуйтесь, — ответил он. — У всех ребят в машинах есть радио. Я сейчас им сообщу, и ближайшая машина заедет отвезет ваши письма на почту. — Это было бы замечательно, — слабеющим голосом пробормотала я. — Не знаю, как вас и благодарить. — Да что вы! Как же не помочь детишкам? Оставьте письма у дверей, примите па-ру таблеток аспирина и спокойно ложитесь спать. Я все сделаю. — Господь вас наградит, — неуверенно пообещала я и повесила трубку. После первых же занятий со священником Карен принялась обучать Рори. Уроки эти обычно проводились вечером, а постели. Мы с Джимми, Глория и Мари садились в ко-ридоре у дверей детской и слушали, держа наготове носовые платки, чтобы заглушить неизбежные приступы смеха. Она начала с рассказа о Рае. — В Раю так красиво, ты даже не представляешь, — начала она громким шепотом. — Туда попадают только очень-очень хорошие люди. В Раю никто не устает, не болеет, не скучает. Когда ты попадешь в Рай, Бог даст тебе все, что ты хочешь. Там никто не плачет и нет инвалидов. Рори не обратил внимания на два последние утверждения, но предыдущее его крайне заинтересовало. — И моложеное даст? — Если захочешь. — Лоли очень-очень холосый. — А плохие люди попадают в Ад. В Аду все скучные, унылые, и там жарко... — Голычо? — Горячее маминого утюга. Конечно, в Рай нельзя попасть, пока не умрешь. И тут мы с изумлением услышали ее размышления. — Вот интересно, кто умрет раньше: папа или мама? Мари едва не задушила себя платком. Во время этих вечерних семинаров Карен объяснила Рори, что он — дитя Божье. Бог просто на время дает ребенка родителям, до тех пор пока ему не пришло время возвра-щаться домой, в Рай. Это утверждение, часто повторявшееся в течение целого года, ви-димо, произвело на него заметное впечатление, потому что вскоре он стал рассказывать, что его принес ангел. Поскольку Рай был Идеальным Домом и он пришел к нам оттуда, когда его заставляли делать то, чего он не хотел, Рори заявлял: — В Раю меня это делать не заставляли. Или, если что-то запрещали: — Вот когда я жил в Раю, Бог мне это разрешал. Карен изучала десять заповедей, и слово «прелюбодеяние» было истолковано ею как «неприличие», «нескромность». Как-то в воскресенье, в конце апреля, я услыша-ла, что они с Рори отчаянно вопят во дворе, и бросилась к дверям узнать, с кем из них случилось несчастье. Когда я выскочила во двор, Карен закричала: — Рори прелюбодействует! Я сказала, чтобы он перестал, а он не слушается. Он снял штаны. Много недель, как только на столе появлялось яблоко, мы выслушивали историю об Адаме и Еве. — А ты помнишь, — в отчаянии сказала я, — что Ева была создана из ребра Ада-ма? Единственное, чего я добилась — после этого мне пришлось долгое время слушать историю Адама и Евы и каждый раз во время купания. — Карен, ты хорошо понимаешь, что такое смертный грех? — спросила я Карен накануне первого причастия. — Конечно. И самоубийство тоже смертный грех, если только у тебя не все в по-рядке с головой. После первой исповеди священник принес ее из исповедальни и поставил у ограды алтаря. Когда он ушел, я спросила: — Ну, какое же у тебя покаяние? Давай помогу. — Это, — объявил мой ребенок, — останется между Богом и мной. Теперь, когда рядом была Бернзи, нам не нужно было так часто ездить на юг. У нее был удивительный талант помогать, ободрять и мать, и ребенка, заставляя обоих вы-кладываться полностью, до конца. Ни один священник не имел большего призвания к исцелению души, чем эта девушка — к исцелению тел. Человек огромной доброты и веры, она не сомневалась в ценности и достоинстве всех людей, созданных по образу и подобию Божьему. Она любила этих больных детей и посвятила свою жизнь тому, чтобы излечить их телесные болезни, а следовательно, болезни духа и ума тоже. Я видела, как Бернзи обращается с сотнями больных ребят; видела, как она добивается успеха там, где отказались другие; видела, как она зажигала огонь там, где, казалось, ос-тался лишь пепел; я видела обращенные к ней детские мордашки, полные любви и пони-мания. Бернзи всегда интересовал ребенок «целиком», она беседовала с Карен о ее друзьях, играх, занятиях со священником. Однажды Карен гордо объявила ей: — Отец 0'Брайен говорит, что я готова к первому причастию. Бернзи наклонилась, поцеловала ее и сказала: — Я горжусь тобой и надеюсь, ты пригласишь меня на это торжественное событие. — Конечно, вы будете там, — ответила Карен, — потому что я хочу, чтобы именно вы помогли мне дойти до алтаря. У Бернзи на глаза навернулись слезы. — Это для меня большая честь, — шепотом сказала она. Утро одиннадцатого мая 1947 года было теплым и солнечным. Служба должна была начаться в восемь утра. Вся семья встала рано, и, соби-раясь в церковь, мы с Джимми обратили внимание на необычную тишину и отсутствие суматохи. Даже Рори словно понял, что сегодня особый день, и вел себя сообразно этому. Джон, понимая важность события для всех членов семьи, разрешил Мари встать на не-сколько часов, чтобы она тоже могла присутствовать на мессе. Когда была расправлена последняя морщинка на поясе Карен, наведен блеск на ее ту-фельки и корсет, Гло и Мари поддержали ее, а я отступила посмотреть, что же у нас в итоге получилось. Она была сама невинность и очарование, в белом платье из тончайше-го органди, отделанном кружевами. Ее чудесные волосы, заплетенные в косы, блестели сквозь прозрачную белую вуаль, мягкими складками опадавшую до пояса. В глазах све-тилась радость, какой я никогда раньше не видела. — Она похожа на ангела, — тихо сказал Джимми. Он поднял ее и отнес в машину. Бернзи ждала нас в церкви, и мы пятеро пошли следом за Джимми, который понес Карен к первой скамье слева, перед алтарем Божьей Матери. Тридцать пять одетых в белое малышей заняли свои места на соседних скамьях и ждали начала службы. Зазвонил колокольчик. Мы встали. Священник подошел и алтарю, посмотрел на со-бравшихся и начал: — Приступая к алтарю Господню... — Господа, дающего радость моей юности, — подхватил хор. — Помощь наша от Господа, сотворившего небо и землю. Высокая фигура священника в развевающихся одеждах склонилась в поклоне. — Признаюсь Всемогущему Господу и вам, братья, что грешен, — он выпрямился и медленно поднялся по ступеням к алтарю. Торжественная месса продолжалась. — Господи, помилуй! В центре алтаря священник произносил слова молитвы, хор подхватывал, и к самому куполу взмывали радостные голоса. — Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецах благоволение. Тебе поем, Тебя благославим, Тебя благодарим, Господи, и молимся... Священник открыл Евангелие, и мы, стоя, слушали слово Божье: — Истинно говорю вам, если попросите Отца Моего именем Моим, Он даст вам, что попросите. Еще раз поклонившись, священник вместе с хором и всеми собравшимися провоз-гласил: — Верую во единого Бога Отца, Вседержителя... Началась вторая часть службы: благоговейное приготовление к непостижимому Та-инству — сошествию Творца земли и неба на алтарь и пресуществлению хлеба и вина в истинное тело и кровь Христову. И снова воздух огласился сверкающим звоном коло-кольчиков, провозглашая, что Он готов коснуться наших уст. — Недостоин есмь, Господи... Джимми вынес Карен в проход, Бернзи встала у нее за спиной, поддерживая под локти. Медленно, с трудом Карен двигалась вперед. Ей потребовалось несколько минут, чтобы добраться до алтаря. Бернзи подняла ее на ступеньки. Карен сложила руки и медленно подняла лицо. Мы смотрели, как подошел священ-ник, как раскрылись ее губы, принимая Святое Причастие. Бернзи подождала несколько мгновений, снова поставила Карен в проход, и они все так же медленно пустились в об-ратный путь к скамье. Джимми держал меня за руку. Карен подошла к нам побледнев-шая, с закрытыми глазами. На лице ее было выражение восторга, недоступного смерт-ным. Она была наедине с Богом.

ГЛАВА 18


В июне наступил еще один день, наполнивший нас счастьем и гордостью. Глория окон-чила школу. Подготовка к этому знаменательному событию действовала на Мари луч-ше всякого лекарства. Она была в том возрасте, когда одежда начинает играть важную роль в жизни девочки, и все примерки проводились у ее кровати. Карен радовалась не меньше Мари. В день выпускного бала Глория выглядела обворожительно. Ее платье из белого тю-ля было шедевром изящества и женственности. Блестящие локоны собраны на затылке. Глаза сверкали, на щеках играл румянец. К поясу приколоты алые розы, на руках кру-жевные перчатки, которые я надевала в день своей свадьбы. Я взяла ее за руку и подвела к Джимми. Он восхищенно посмотрел на нее, склонил-ся в низком поклоне и торжественно произнес: — Ваш покорный слуга, сударыня, вы неотразимо прекрасны. Глория покраснела от удовольствия, сделала реверанс, повернулась и величественно выплыла из комнаты. — Ну что, гордишься нашей дочерью? — улыбнулся он. — Ты ничуть не меньше, — ответила я. — Знаешь, даже если бы Глория была некрасивой, ее все равно считали бы очарова-тельной — она держится как королева. — Я теперь деловая женщина, — объявила Глория всего через два дня после выпу-скного вечера. — Боже милосердный, — простонал Джимми. — Тихо, — шикнула я на него и повернулась к Глории. — Что ты хочешь сказать? — Я поступила секретарем в адвокатскую контору Барбера и МакКулафа. Начинаю работать в понедельник. Здорово, правда? — Лучше хозяев и не придумаешь, — согласился Джимми, все еще слегка ошелом-ленно. Френк МакКулаф был нашим старым другом. Именно он занимался всеми юридиче-скими сложностями, помогал создавать нашу организацию и клинику. И делал это то-же, как он говорил, просто «ради детишек». — Детка, — сказал Джимми, — мне кажется, тебе бы надо сначала отдохнуть не-дельку-другую. Ты последний год очень много работала и в школе, и с Мари, да еще занималась ДЦП. — Я и так слишком долго была обузой, — заявила Глория с необычной для нее кате-горичностью. — К тому же я могу разлениться. Во всяком случае, все уже решено. Я сказала мистеру МакКулафу, что с понедельника выхожу на работу. У Джимми странно заблестели глаза. — Что ты будешь делать? — спросила я. — Вот это-то самое замечательное, — ответила Глория, — я смогу заниматься всем. Ну, конечно, не сразу. В конторе есть очень симпатичная женщина, и я буду ей помо-гать. Она сказала, что я быстро всему научусь. Ее зовут миссис Фостер, она очень кра-сивая и милая. Она вам понравится. — А что ты будешь делать сначала? — Джимми слегка подчеркнул последнее слово. — Сначала буду учиться подшивать бумаги, — продолжала Глория, не обращая внимание на его интонацию, — и сразу начну стенографировать. Как хорошо, что мне пришлось заниматься этим в ассоциации ДЦП. Мне кажется, мой опыт произвел на них впечатление, — засмеялась она. — Вот и прекрасно, — сказала я, радуясь, что время, проведенное в нашей конторе, принесло ей хоть какую- то пользу. — И еще я буду работать с разными юридическими документами — долговые обяза-тельства, договоры, акты, закладные... — Она умолкла. Перед ее мысленным взором вставало видение: «Настоящий договор от... года за-ключен между...» Как только мы слишком глубоко погружались в собственное счастье, провидение не-медленно возвращало нас на грешную землю. Несколькими днями позже я получила письмо от отца двадцатишестилетного молодого человека, больного церебральным па-раличом: «Я молюсь и надеюсь, что все ваши планы и проекты о больных ДЦП осуществятся. Когда-то я тоже строил планы. Рядом со мной мальчик, гордый, веселый, жизнерадост-ный, постепенно превратился в двадцатилетнего мужчину, чья гордость стала горечью и ненавистью, чье достоинство превратилось в рабскую покорность любому, кто принесет ему стакан воды, накормит, отодвинет его кресло от сквозняка. Не теряйте веру, и пусть ваша мечта станет явью, и мы, те, кто помогает больным це-ребральным параличом, познаем любовь Господа, которая приходит лишь к тем, кто любит Его творения и служит им». Обычно я люблю жару и легко ее переношу, но в то лето все было по-другому. При-ходилось по несколько раз в день обтирать губкой Мари. По крайней мере два раза в день снимать и снова надевать корсет Карен (каждая процедура — двадцать минут), чтобы выкупать ее. И, конечно, каждый раз, когда я купала ее, Рори приходилось купать тоже. Это лето было трудным для Мари не только из-за жары, но и потому, что раньше с июня по сентябрь она ежедневно проводила несколько часов на пляже. Карен и Рори тоже приходилось сидеть дома, поскольку я не могла оставить ее одну и отправиться с ними на пляж или куда-нибудь еще, Джимми старался как-то помочь и ходил с малень-кими купаться вечером, после работы. От жары все вокруг как-то странно менялось. Ступеньки становились выше, подносы с едой — тяжелее. Карен и Рори тоже прибавили в весе и довели мой собственный до малопривлекательных ста фунтов. Рори вступил в возраст Исследований, и я почти по-стоянно чувствовала себя, как самолет-истребитель с двумя искрящимися двигателями. Требовались титанические усилия, чтобы водрузить Карен на стол для физиотерапии, а когда упражнения и массаж были закончены и корсет на-дет, приходилось осторожно спускать Карен со стола — снять ее уже не было сил. Джимми мучился, переживая за меня, Мари и Карен и пытаясь как-то заработать. Наши счета за медицинское обслуживание начали напоминать национальный долг (сумма устрашающая даже в 1947 году). Джимми получил прекрасную должность у себя в фирме, с соответствующей зарплатой и ответственностью, и при нормальных условиях наш доход был бы более чем достаточен. Но в наших условиях мы едва сво-дили концы с концами. Расходы на лечение Карен доходили до двух тысяч трехсот долларов в год (она полтора года принимала лекарства, обходившиеся нам по доллару в день), а тут еще болезнь Мари... Однажды июльским вечером Джимми вернулся домой и объявил, что по вечерам и в выходные дни он будет еще работать в фирме, занимающейся медицинским обору-дованием. Я категорически возражала, но он не стал даже слушать и на следующей неделе начал свою новую работу. Девочки стали вместо него заниматься вечером с Карен физиотерапией, и мы почти не видели друг друга. Утром Джимми уезжал в Нью-Йорк в половине восьмого. Возвращаясь в шесть тридцать, быстро ел и уходил в семь пятнадцать. Он редко возвращался раньше один-надцати или одиннадцати тридцати, но и вернувшись, продолжал заниматься делами. И, конечно, встать после этого утром было не так-то просто. Час за часом, день за днем, месяц за месяцем — наши руки делают упражнения на столе, направленные на то, чтобы научить мозг Карен посылать приказы мышцам. Ко-гда связь установится, упражнения из пассивных превратятся в активные. Каждый раз, закончив упражнения, мы говорили: — Ну хорошо, Воробышек, а теперь давай сама. Двадцать третье августа было таким знойным, что наводило на мысль о чистилище. Если и там так жарко, надо быть поосторожней, чтобы не попасть туда. К тому времени, когда я сняла с Карен корсет и водрузила ее на стол, пот лился с меня ручьями. — Ох, мамочка, мне так жарко. Волосы у нее слиплись от пота, на верхней губе он выступил крупными каплями. — Нам нельзя хоть разочек пропустить занятие? Сегодня так жарко... Голосок был жалобный, почти умоляющий. — Просто кошмар, — подтвердила я. — Даже не помню такого жаркого дня. Я убрала у нее со лба влажные волосы. — Знаешь что, давай-ка я сначала оботру тебя губкой, прямо тут, на столе, а потом уже поговорим. — Хорошо. Я вымыла ее губкой с ног до головы и обтерла своим драгоценным «Шарбе», ежегод-ным рождественским подарком нашего любимого Джима Мейгана. — Это что, туалетная вода, которую подарил Джим? — спросила Карен. — Да — для моей девочки ничего не жалко. — Я по нему соскучилась, так давно не видела (всего пять дней). Он мой самый луч-ший поклонник. — А как же папа? — Ну это же совсем другое дело. — Если нам жарко здесь, за городом, представь, как жарко папе там, на работе. Но ко-гда человек трудится ради чего-то важного, например, ради своей семьи, он готов пере-нести не только жару. — Я присела рядом с ной на стол и закурила сигарету. — Конечно, твои занятия тоже очень важная работа. Я думаю, кода папа вернется до-мой, он скажет: «Мари, мы с Карен самые большие труженики в семье. Думаю, нам с ней надо сходить искупаться. Надеюсь, остальные не будут возражать?» И я отвечу: «Ну ко-нечно, не возражаем. Вы оба давно это заслужили. Можете даже устроить себе пикник». Но я же не смогу так сказать, если ты не будешь работать. — Пикник — это хорошо, — вздохнула она, — ну ладно, давай начнем. Мы делали упражнения для спины, шеи, щиколоток, пальцев и по пять разных уп-ражнений для ног. Ее любимое я всегда оставляла на самый конец. Мы по пятьдесят раз повторяли это упражнение на попеременное движение. Я сначала придвигала одну ногу к попке, а потом, выпрямляя ее, другую. Через час и пять минут мы, наконец, за-кончили эти занятия. Я рухнула в кресло и произнесла обычное: — Ну а теперь, зайчик, попробуй сама. Без особого интереса я смотрела на ее ноги. И тут произошло чудо. Медленно-медленно левое колено начало сгибаться, а пятка заскользила назад. Я сидела, боясь шелохнуться. Так, медленно, нога прошла целых три дюйма и на-чала движение обратно. Я застыла. Это действительно чудо, а не какой-нибудь пустяк. Пока левая нога шла вниз, правая начала двигаться наверх, настоящее попеременное движение. Закончив весь цикл, Карен радостно закричала: — Получилось! Мамочка, получилось! Сама сделала! — Я видела, видела! — закричала я в ответ. — И сама! Не верю, просто не верю! Я схватила ее и прижала к сердцу. К моему счастью примешивалась толика испуга. Не думаю, чтобы моя мысль была святотатственной: я немного чувствовала себя Бо-гом. Было слишком жарко, чтобы долго сидеть обнявшись, Я вынесла ее на лужайку за домом, и мы улеглись в тени сосны. Растянувшись на траве, я жевала хвоинку. — Мне кажется, что если хорошенько постараюсь, я смогу сделать что угодно, — с радостью и удивлением произнесла Карен. — С Божьей помощью, — поправила я. — Давай поблагодарим Его. Лежа рядышком и глядя в голубое небо, просвечивающее сквозь ветви, мы вместе сказали: — Благодарим тебя, Господи, за все. Вечером того же дня, все еще пребывая в некотором трансе, я столкнулась с одной из сложнейших ситуаций, в которых оказываются родители детей-инвалидов. Зная, что это неизбежно, я какое-то время готовила к ней и себя и Карен. Было все еще невыносимо жарко, она помогала мне на кухне. Я пыталась соорудить к ужину какой-нибудь салат по-аппетитней, а Карен ломала веточки сельдерея, чтобы я могла их мелко покрошить, и ве-село напевала. Вдруг она остановилась посреди такта, внимательно посмотрела на меня и спросила: — Мамочка, а почему Бог сделал меня инвалидом? «Ну вот, случилось, — подумала я, — а я так ещё и не готова». Я быстро прочитала молитву, прося помощи и совета. Мне было ясно, как много зави-сит от моего ответа. Вытерев руки, я села рядом с Карен. — Знаешь, Карен, мне кажется, это потому, что Бог любит тебя больше, чем других, — медленно заговорила я. — Он не выбрал Глорию, Мари или Рори, чтобы они заболели ДЦП. Он выбрал тебя. Ты уже немало страдала и будешь страдать еще больше. Не только твое тело, но и ум, и сердце. Только особые люди умеют переносить страдания. Я подвинулась к ней поближе. — Как ты думаешь, кого Бог любил больше всего на свете? Она подумала. — Наверное, свою маму. — Ты права, дорогая. Больше всего Он любил свою Мать и все же допустил, чтобы она страдала больше других. Страдания, девочка моя, знак особой любви Господа. Вот поэто-му-то ты инвалид, а мы нет. Он просто любит тебя больше, вот и все. — Это трудно, но ничего, теперь я знаю, что мне повезло.

следующая страница >>