Андреа Камиллери Похититель школьных завтраков Глава первая - umotnas.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Андреа Камиллери Похититель школьных завтраков Глава первая - страница №1/7

Андреа Камиллери

Похититель школьных завтраков

Андреа Камиллери

Похититель школьных завтраков
Глава первая
День начался неудачно. Полтора килограмма фаршированных сардин, поглощенных за ужином, не давали комиссару покоя, всю ночь он ворочался и в конце концов проснулся ни свет ни заря туго замотанным в простыни, словно мумия. Встал, пошел на кухню, открыл холодильник и выпил полбутылки ледяной воды. Пока пил, выглянул в распахнутое окно. Рассвет обещал погожий день: море гладкое, как скатерть, в небе ни облачка. Кажется, Монтальбано, чье настроение всегда портилось вместе с погодой, сегодня мог об этом не тревожиться. Время было слишком раннее, он лег и, укрывшись с головой, приготовился соснуть еще пару часов. Перед сном он всегда представлял себе, как на своей маленькой вилле в Боккадассе, в Генуе, спит Ливия. Ее невидимое присутствие помогало ему отправиться в путешествие, короткое или долгое, в страну глубокого «деревенского сна» – «the country sleep», как говорилось в его любимом стихотворении Дилана Томаса1.

Путешествие только началось, когда его внезапно прервал телефонный звонок. Комиссару показалось, что этот звук прошел, как дрель, через всю голову из одного уха в другое, по пути просверлив мозг.

– Алло!

– С кем говорю?



– Скажи сначала, кто ты.

– Это Катарелла.

– В чем дело?

– Простите меня, доктор, я не узнал голос вашей персоны. Возможно, вы спали?

Катарелла, как истинный сицилиец и к тому же полицейский, изо всех сил старался говорить красиво.

– Вполне возможно, в пять утра! Ты можешь сказать, в чем дело, не мороча мне голову?

– В Мазаре дель Валло случилось убийство.

– И при чем здесь я? Я то в Вигате.

– Видите ли, доктор, этот труп…

Комиссар положил трубку и выдернул провод из розетки. Закрывая глаза, он подумал, что мог понадобиться своему другу Валенте, заместителю начальника полиции Мазары. Но решил позвонить ему попозже, с работы.


Ставня с грохотом стукнулась о стену, и Монтальбано подскочил на кровати, вытаращив глаза от страха. Спросонья он решил, что в него стреляли. Сразу видно было, что погода переменилась: порывы холодного сырого ветра гнали мутные волны, все небо затянули тучи, дело шло к дождю.

Чертыхаясь, комиссар встал, пошел в ванную, включил душ, намылился. Внезапно вода кончилась. В Вигате, а значит, и в Маринелле, где он жил, воду давали в принципе раз в три дня. В принципе – потому что никогда нельзя было быть уверенным, дадут ее завтра или через неделю. К этому Монтальбано был готов, на крыше он установил вместительный контейнер, но на сей раз, видимо, воды не было больше восьми дней, и автономного водоснабжения не хватило. Он бросился в кухню, подставил кастрюлю под кран, из которого сочилась тонкая струйка, ту же операцию проделал с раковиной в ванной. Кое как смыл собранной водой пену, но настроение совсем испортилось.

По дороге в Вигату он осыпал проклятьями каждого встречного водителя; впрочем, похоже, они и сами правила дорожного движения использовали только в качестве туалетной бумаги. Комиссар вспомнил о звонке Катареллы и о том, как он его себе объяснил. Но Валенте не пришло бы в голову звонить ему домой в пять утра, даже если нужна была его помощь из за убийства в Мазаре. Такое объяснение удовлетворило его лишь потому, что позволило с чистой совестью мирно проспать еще пару часов.

– Абсолютно никого нет! – сообщил Катарелла, как только завидел его, почтительно приподнимаясь из за коммутатора. Они с Фацио решили, пусть уж принимает звонки, как бы дико и путано он о них не докладывал: все же здесь от него меньше вреда, чем в любом другом месте.

– Разве сегодня праздник?

– Нет, доктор, день не праздничный, но все уехали в порт из за того трупа в Мазаре, из за кого я вам звонил сегодня, если вы не запамятовали, ранним утром.

– Но раз труп в Мазаре, что они делают в порту?

– Нет же, доктор, труп здесь.

– Но если труп здесь, господи, почему ты мне говоришь, что он в Мазаре?

– Потому что убитый был из Мазары, он там работал.

– Катаре, если рассуждать по твоему, – хотя ты и не рассуждаешь, – когда в Вигате убьют туриста из Бергамо, ты что мне скажешь? Что труп в Бергамо?

– Доктор, видите ли, загвоздка тут выходит в том, что это проезжий труп. То есть в том, что его застрелили, когда он плыл на рыболовецком судне из Мазары.

– Кто в него стрелял?

– Тунисцы, доктор.

С подавленным видом Катарелла признался, что больше ничего не знает.

– Наверное, доктор Ауджелло уже поехал в порт?

– Да, доктор.

Его заместитель, Мими Ауджелло, будет только счастлив, если начальник не покажется в порту.

– Слушай, Катаре, мне нужно написать отчет. Меня ни для кого нет.
– Алло, доктор! Кажется, это синьорина Ливия звонит из Генуи. Как мне поступить? Соединять или нет?

– Соединяй.

– Десять минут тому назад вы говорили, что вас ни для кого нет…

– Катаре, я сказал, соединяй.

– Алло, Ливия? Привет!

– Привет, черт подери. Я все утро тебе названиваю. У тебя дома телефон впустую надрывается.

– Ах да! Я забыл его включить. Хочешь посмеяться? Сегодня в пять утра мне позвонили, чтобы сказать…

– Нет, смеяться мне совсем не хочется. Я пыталась дозвониться тебе в полседьмого, в четверть девятого, потом еще…

– Ливия, я же объяснил тебе, что забыл…

– Обо мне! Ты просто забыл обо мне. Вчера я тебя предупреждала, что буду звонить в половине восьмого, чтобы решить…

– Ливия, я тебя предупреждаю. Собирается дождь и ветрено.

– И что?


– Ты знаешь, что. У меня в такую погоду плохое настроение. Мне бы не хотелось, чтобы слово за слово…

– Я поняла. Больше не буду тебе звонить. Если хочешь, звони сам.


– Монтальбано? Как дела? Доктор Ауджелло мне все доложил. Это дело, бесспорно, будет иметь международный резонанс. Вам так не кажется?

Застигнутый врасплох, он совершенно не понимал, о чем говорит начальник полиции. И предпочел со всем соглашаться.

– Да, да, конечно.

Международный резонанс?!

– Так или иначе, я распорядился, чтобы доктор Ауджелло посоветовался с префектом. Случай, так сказать, из ряда вон выходящий.

– Да да.


– Монтальбано, вы себя хорошо чувствуете?

– Отлично, а что?

– Нет, ничего, просто мне показалось…

– Немного голова болит, вот и все.

– Сегодня какой день?

– Четверг, синьор комиссар.

– Послушайте, не хотите в субботу прийти к нам на ужин? Жена приготовит спагетти с чернилами каракатицы. Пальчики оближете.

Спагетти с чернилами каракатицы! В таком настроении он бы проглотил их целую тонну. Что за международный резонанс?!

Он втащил Фацио в свой кабинет и прижал к стене.
– Кто нибудь соизволит сообщить мне, что за чертовщина у нас происходит?

– Доктор, не стоит накидываться на меня только потому, что на улице ветер. Рано утром, прежде чем предупредить доктора Ауджелло, я пытался вас разыскать.

– С помощью Катареллы? Если ты пытаешься найти меня по важному делу с помощью Катареллы, значит, ты осел. Ты прекрасно понимаешь, что от него толку не добьешься. Что произошло?

– На судно из Мазары, которое, как говорит капитан, рыбачило в нейтральных водах, напал тунисский катер и выпустил автоматную очередь. Судно передало сигнал полиции и нашему катеру «Молния», затем ему удалось скрыться.

– Молодец.

– Кто? – спросил Фацио.

– Капитан судна, который, вместо того чтобы сдаться, отваживается бежать. Ну а дальше что?

– Очередью убило одного члена экипажа.

– Из Мазары?

– И да, и нет.

– То есть?

– Он тунисец. Говорят, работал официально, и с документами у него все в порядке. Там почти все экипажи смешанные. Во первых, тунисцы – отличные работники, а во вторых, если судно остановят, со своими они сумеют договориться.

– Ты веришь, что судно рыбачило в нейтральных водах?

– Я? Что, я похож на идиота?


– Алло, доктор Монтальбано? Говорит Марнити, из управления начальника порта.

– Да. Слушаю вас, майор.

– Я по поводу этого неприятного происшествия с убийством тунисца на мазарском рыболовецком судне. Сейчас я расспрашиваю капитана о точном местонахождении судна, когда было совершено нападение, и о том, как именно развивались события. Потом он зайдет к вам в комиссариат.

– Зачем? Разве его уже не допросил мой заместитель?

– Допросил.

– Ну тогда нет необходимости, чтобы он сюда заходил. Спасибо за любезность.

Его пытались втянуть в эту историю за волосы.
Дверь распахнулась с такой силой, что комиссар подскочил на стуле. На пороге появился взбудораженный Катарелла.

– Прошу извинения за этот стук, дверь как то у меня из рук вылетела.

– В следующий раз, если зайдешь таким манером, я тебя пристрелю. В чем дело?

– Дело, собственно, в том, что вот нынче, то есть только что, позвонили насчет человека в лифте.

Изящная бронзовая чернильница просвистела мимо лба Катареллы и со страшным грохотам врезалась в дверь. Катарелла пригнулся, прикрыв голову руками. Монтальбано в ярости стал пинать ногами письменный стол. В кабинет вбежал Фацио, держа руку на кобуре:

– Что это было? В чем дело?

– Спроси сам, пусть этот кретин тебе расскажет, кто там застрял в лифте. Может, вызвать пожарных? Только сначала убери его отсюда, я больше слышать его не могу.

Через секунду Фацио вернулся.

– В лифте обнаружен труп, – поспешно выпалил он, опасаясь, что в него тоже запустят чернильницей.
– Косентино Джузеппе, охранник, – представился человек, дежуривший у открытой кабины лифта. – Это я обнаружил бедного синьора Лапекору.

– А что это зевак не видно? – удивился Фацио.

– Я их отправил по домам. Здесь все меня слушаются. Я живу на седьмом этаже, – не без гордости заявил охранник, одергивая форменную куртку.

Интересно, подумал Монтальбано, что сталось бы с авторитетом Джузеппе Косентино, живи он не на седьмом этаже, а в подвале.


Покойный синьор Лапекора сидел на полу, привалившись спиной к задней стенке лифта. По правую руку от него валялась непочатая бутылка белого Корво. Слева лежала светло серая шляпа. Бывший синьор Лапекора, при полном параде и даже в галстуке, оказался видным шестидесятилетним мужчиной, глаза его были открыты, взгляд выражал удивление, возможно потому, что на него напали сзади. Монтальбано наклонился и кончиком пальца потрогал темное пятно между ног убитого: совершенно точно кровь, не моча. Лифт устроен так, что невозможно увидеть спину убитого, чтобы понять, нанесено ли ранение холодным или огнестрельным оружием. Комиссар глубоко вдохнул: запаха пороха не чувствовалось, возможно, он успел выветриться.

Надо вызвать судебного врача.

– Как по твоему, доктор Паскуано еще в порту или уже вернулся в Монтелузу? – спросил он у Фацио.

– Должно быть, еще в порту.

– Пойди позвони ему. А если там окажется Якомуцци со своими криминалистами – позови их тоже.

Фацио умчался. Монтальбано обернулся к охраннику: тот, отвечая, почтительно вытянулся по стойке «смирно».

– Вольно, – наконец устало произнес Монтальбано.

Комиссар узнал, что в доме семь этажей, на каждом по три квартиры, во всех есть жильцы.

– Я живу на последнем, седьмом этаже, – не преминул напомнить Косентино Джузеппе.

– Синьор Лапекора был женат?

– О да, синьор. На Пальмизано Антоньетте.

– Вы и вдову отослали домой?

– О нет, синьор. Вдова еще не знает, что она вдова. Сегодня рано утром она отправилась во Фьякку навестить сестру, у той, видать, что то со здоровьем неладно. Села в автобус в половине седьмого.

– Извините, но откуда вам все это известно?

Может, седьмой этаж дает охраннику такие полномочия, что все обязаны перед ним отчитываться?

– Синьора Пальмизано Лапекора, – объяснил охранник, – вчера вечером рассказала об этом моей супруге, они частенько болтают.

– У них были дети?

– Один. Врач. Он живет далеко от Вигаты.

– Чем занимался покойный?

– Торговлей. У него контора в доме двадцать восемь на спуске Гранет. Но в последние годы он ходил туда только три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, видно, ему уже надоело работать. Он накопил деньжат и ни от кого не зависел.

– Вы просто кладезь, синьор Косентино.

Охранник снова вытянулся, как оловянный солдатик.

В этот момент показалась женщина лет пятидесяти, с ногами как тумбы, нагруженная тяжелыми пакетами.

– За покупками ходила, – объявила она, окинув охранника и комиссара мрачным взглядом.

– Очень приятно, – сказал Монтальбано.

– А мне вот, синьор, не очень приятно, понимаете? Мне теперь пешком тащиться на седьмой этаж. Когда вы увезете покойника?

И, еще раз испепелив обоих взглядом, она начала трудное восхождение, дыша как разъяренный бык.

– Это ужасная женщина, синьор комиссар. Зовут ее Пинна Гаэтана. Живет в соседней с нами квартире, и не проходит и дня, чтобы она не пыталась повздорить с моей женой, но та, конечно, как настоящая синьора, не платит ей той же монетой, и она бесится еще больше. Особенно когда мне надо выспаться после ночного дежурства.


Рукоятка, торчавшая у синьора Лапекоры между лопаток, была потертой и принадлежала обычному кухонному ножу.

– Когда, по вашему, его убили? – спросил комиссар у доктора Паскуано.

– Ну, на глаз, сегодня между семью и восьмью часами утра. Потом смогу сказать точнее.

Приехал Якомуцци со своими криминалистами, и они начали осмотр места преступления.

Монтальбано вышел из подъезда: дул ветер, но небо по прежнему было затянуто облаками. По обе стороны короткой улочки виднелось по магазину. Слева была лавка с овощами и фруктами, за кассой сухощавый человек в очках с толстыми стеклами, одно из них треснуло.

– Здравствуйте, я комиссар Монтальбано. Вы случайно не видели сегодня утром, чтобы синьор Лапекора входил или выходил из этого подъезда?

Сухощавый человек усмехнулся и ничего не ответил.

– Вы слышали, что я спросил? – раздраженно сказал комиссар.

– Слышать то я слышу, – ответил продавец фруктов, – но вот со зрением у меня беда. Даже если бы из этого подъезда выехал танк, я бы его не увидел.

В рыбной лавке на правой стороне улицы было два покупателя. Комиссар подождал, пока они выйдут, прежде чем зайти самому.

– Здравствуй, Лолло.

– Здравствуйте, комиссар. Сегодня привезли свежайшую форель.

– Лолло, я не за рыбой пришел.

– Вы пришли из за трупа в лифте.

– Да.

– Отчего умер Лапекора?



– От удара ножом в спину.

Лолло уставился на него, разинув рот.

– Лапекору убили?

– Чему ты так удивляешься?

– А кто мог желать ему зла? Прекрасный был человек. Прямо в голове не укладывается.

– Сегодня утром ты его видел?

– Нет.

– В каком часу ты открылся?



– В половине седьмого. Ах да, на углу я встретил синьору Антоньетту, его жену, она спешила.

– Опаздывала на автобус во Фьякку.

Скорее всего, заключил Монтальбано, Лапекору убили, когда он спускался в лифте, чтобы выйти из дома. Жил он на пятом этаже.
Доктор Паскуано отвез труп на вскрытие в Монтелузу, а Якомуцци потратил еще немного времени, чтобы уложить в три пластиковых пакета окурок, горсть пыли и крошечный кусочек дерева:

– Я дам тебе знать, когда мы закончим экспертизу.

Монтальбано вошел в лифт и позвал за собой охранника, который за все это время так и не сдвинулся с места. Косентино медлил.

– В чем дело?

– Там на полу кровь осталась.

– Да? Ну, постарайтесь не запачкать ноги. Или вы предпочитаете подниматься на седьмой этаж пешком?


Глава вторая
– Прошу вас, располагайтесь, – весело сказала синьора Косентино, пышная и необычайно симпатичная женщина с усиками.

Монтальбано прошел в столовую, к которой примыкала небольшая гостиная. Синьора озабоченно обратилась к мужу:

– Ты так и не отдохнул, Пепе.

– Я выполнял свой долг.

– Вы выходили сегодня из дома, синьора?

– Я никогда не выхожу, пока не вернется Пепе.

– Вы знакомы с синьорой Лапекорой?

– Да. Мы частенько с ней болтаем, когда вместе ждем лифт.

– А с ее мужем вам случалось болтать?

– Нет. Он мне не нравился. Приличный человек, ничего не скажешь, но мне он был не по нутру. Простите, я на минуточку…

Она вышла. Монтальбано обратился к охраннику:

– Где вы дежурите?

– На соляном складе. С восьми вечера до восьми утра.

– Труп обнаружили вы, не так ли?

– Да, синьор. Было от силы десять минут девятого, склад в двух шагах. Я вызвал лифт…

– Он был не на первом этаже?

– Нет. Я прекрасно помню, как ждал его.

– Вы, конечно, не знаете, на каком он был этаже.

– Я думал об этом, комиссар. Судя по тому, сколько он шел, мне кажется, на шестом. Думаю, я правильно рассчитал.

Не на пятом. Одетый с иголочки, синьор Лапекора…

– Кстати, как его звали?

– Аурелио, конечно Аурелио.

…вместо того чтобы спуститься, поднялся на один этаж. Серая шляпа означала, что он собирался выйти на улицу, а не заглянуть к соседу.

– А что вы сделали потом?

– Ничего. То есть, когда приехал лифт, я открыл дверь и обнаружил труп.

– Вы до него дотрагивались?

– Да что вы! У меня есть опыт в таких делах.

– Как вы поняли, что он мертв?

– Я же вам говорю, у меня на такие дела глаз наметан. Я сразу побежал в фруктовую лавку и позвонил вам. Потом вернулся и взял лифт под охрану.

Вошла синьора Косентино с дымящейся чашкой.

– Не изволите кофейку?

Комиссар изволил. Затем поднялся, собираясь уходить.

– Подождите секундочку, – сказал охранник, доставая из ящика стола блокнот и шариковую ручку. – Вам ведь, наверное, надо будет делать заметки, – ответил он на вопросительный взгляд комиссара.

– Мы что, в школе? – невежливо рявкнул тот.

Он терпеть не мог полицейских, расхаживающих повсюду с блокнотом. Когда видел таких по телевизору, сразу переключался на другую программу.
В соседней квартире жила синьора Гаэтана Пинна, та самая, с ногами как тумбы. Едва завидев Монтальбано, синьора тут же набросилась на него:

– Труп наконец унесли?

– Да, синьора, можете пользоваться лифтом. Нет, не закрывайте, я должен задать вам несколько вопросов.

– Мне? Мне вам нечего сказать.

За ее спиной послышался голос, больше похожий на рев слона:

– Танина, не будь невежей, пригласи синьора войти.

Комиссар вошел в такую же, как в соседней квартире, смежную с гостиной столовую. Одетый в майку, укрытый до пояса пледом, в кресле сидел мужчина невероятной толщины. Из под пледа торчали толстые, как у слона, босые ноги, а длинный крючковатый нос напоминал хобот.

– Присаживайтесь, – сказал мужчина, указывая на стул. Ему явно хотелось поговорить. – Когда моя начнет кобениться, вот так бы прямо…

– В хобот затрубили? – вырвалось у Монтальбано.

К счастью, тот не понял.

– …голову ей проломил. Я вас слушаю.

– Вы знали синьора Лапекору?

– Я в этом доме никого не знаю. Пять лет здесь живу и ни с одной собакой не знаком. Пять лет и на лестничную клетку не выхожу. Я не могу ногами ворочать, трудно мне. Сюда, наверх, меня втащили четыре портовых грузчика – в лифт то я не влезал. Обхватили так меня и подняли наверх, как рояль.

Он разразился громовым хохотом.

– Я знавала его, вашего синьора Лапекору, – вмешалась жена. – Неприятный он был человек. С ним и здороваться то было противно.

– А вы, синьора, как узнали, что он мертв?

– Как я узнала? Мне нужно было в магазин сходить, вот я и вызвала лифт. Так нет же, он не шел. Ну, я решила, что кто то дверь не закрыл, эти олухи соседи часто так делают. Спустилась пешком, гляжу – стоит охранник, труп охраняет. Сходила я в магазин, и потом пришлось взбираться по лестнице пешком, до сих пор дух перевести не могу.

– Тем лучше, болтаешь меньше, – заключил слон.


«Семейство Кристофолетти» – было написано на третьей двери. Но сколько комиссар ни стучал, никто так и не открыл. Он вернулся назад и постучался к Косентино.

– Слушаю вас, комиссар.

– А вы не знаете, семья Кристофолетти…

Охранник громко хлопнул себя по лбу.

– Забыл вам сказать! Из за этой истории с трупом совсем выскочило из головы. Синьоры Кристофолетти оба в Монтелузе. Синьору Ромильду прооперировали, что то по женской части. Завтра должны вернуться.

– Спасибо.

– Не за что.

Он сделал два шага по лестничной клетке, повернулся и постучал снова.

– Слушаю вас, комиссар.

– Вы сказали, вам приходилось иметь дело с трупами. А где?

– Я несколько лет работал медбратом.

– Спасибо.

– Не за что.
Монтальбано спустился на шестой этаж, где, по мнению охранника, стоял лифт с телом Аурелио Лапекоры. Он поднялся этажом выше, чтобы с кем то встретиться, и этот кто то всадил ему нож в спину?

– Извините, синьора, меня зовут комиссар Монтальбано.

Ему открыла молодая женщина, лет тридцати, очень красивая, но небрежно одетая. Она с заговорщицким видом прижала палец к губам, прося его сохранять тишину.

Монтальбано замолчал. Что означал этот жест? И что за привычка у него ходить безоружным! Молодая женщина осторожно посторонилась, и Монтальбано прошел, чуть пригнувшись и озираясь вокруг, в маленький кабинет, забитый книгами.

– Пожалуйста, говорите тихо, если малыш проснется, мы не сможем и слова сказать, он кричит как резаный.

Монтальбано перевел дух.

– Вы ведь знаете, что случилось, синьора?

– Да, мне сказала синьора Гулотта, она живет в соседней квартире, – прошептала женщина ему на ухо. Во всем этом было что то очень волнующее.

– Значит, вы не видели сегодня утром синьора Лапекору?

– Я еще не выходила из дому.

– А где ваш муж?

– В Феле. Он преподает в гимназии. Выезжает на машине ровно в четверть седьмого.

Монтальбано было жаль, что разговор получался таким коротким: чем больше он смотрел на синьору Гулизано – эта фамилия была написана на двери, – тем больше она ему нравилась. Она это поняла, как понимают такие вещи все женщины, и улыбнулась.

– Могу я предложить вам чашечку кофе?

– Да, благодарю вас, – обрадовался Монтальбано.
Мальчишке, открывшему дверь в соседнюю квартиру, было года четыре. Он мрачно скосил глаза на комиссара и осведомился:

– Ты кто такой?

– Полицейский, – ответил Монтальбано, улыбаясь и стараясь казаться игривым.

– Живым ты меня не возьмешь, – отрезал парнишка и, прицелившись ему прямо в лоб, выстрелил из водяного пистолета.

Последующая схватка была недолгой и закончилась тем, что обезоруженный мальчишка заревел, а Монтальбано с хладнокровием киллера выстрелил ему в лицо, с головы до ног окатив водой.

– Что стряслось? Кто там?

Мамаша ангелочка, синьора Гулотта, оказалась совсем непохожа на свою соседку. Для начала она влепила сыну пощечину, схватила пистолет, который комиссар от неожиданности бросил на пол, и вышвырнула его в окно.

– Ты когда нибудь кончишь валять дурака?

С душераздирающим ревом сыночек убежал в другую комнату.

– Все его отец виноват, таскает ему эти игрушки! Самого то целыми днями нет, ему плевать, а я тут мучайся с этим чертенком! А вам чего надо?

– Я комиссар Монтальбано. Сегодня утром к вам не заходил случайно синьор Лапекора?

– Лапекора? К нам? А что ему тут делать?

– Это я у вас спрашиваю.

– Я с Лапекорой была едва знакома, так, здрасьте – до свидания, больше ничего.

– Может быть, ваш муж…

– Мой муж с Лапекорой не разговаривал. Да и когда ему? Дома он не появляется, ему все до лампочки.

– Где ваш муж?

– Сами видите, не дома.

– Да, но где он работает?

– В порту. На рыбном рынке. Уходит в полпятого утра и возвращается в восемь вечера. Мы его, считай, не видим.

Милая женщина эта синьора Гулотта!
На двери третьей, и последней, квартиры на этаже висела табличка «Пиччирилло». Открыла женщина лет пятидесяти. Она казалась взволнованной, нервничала.

– Что вы хотели?

– Я комиссар Монтальбано.

Женщина потупила взор.

– Мы ничего не знаем.

Монтальбано почуял неладное. Не к этой ли женщине Лапекора поднимался на этаж?

– Разрешите пройти. Я все равно должен задать вам несколько вопросов.

Синьора Пиччирилло опасливо посторонилась, пропуская его в небольшую уютную гостиную.

– Ваш муж дома?

– Вдова я. Живу с дочерью, Луиджиной. Она у меня в девках ходит, не замужем то есть.

– Позовите ее, если она дома.

– Луиджина!

Появилась девушка чуть постарше двадцати, в джинсах. Миловидная, но очень бледная, сильно чем то напуганная.

Жареным запахло еще сильнее, и комиссар решил перейти в решительное наступление.

– Синьор Лапекора приходил к вам. Чего он хотел?

– Нет! – почти прокричала Луиджина.

– Клянусь всеми святыми! – поддержала ее мать.

– Какие у вас были отношения с синьором Лапекорой?

– В лицо его знала, – сказала синьора Пиччирилло.

– Мы не сделали ничего дурного, – заныла Луиджина.

– Слушайте меня внимательно: если вы не сделали ничего дурного, вам не должно быть ни стыдно, ни страшно. Есть свидетель, который утверждает, что синьор Лапекора был на шестом этаже, когда…

– Что вы к нам то привязались? На этой лестничной клетке живут еще две семьи…

– Хватит! – оборвала ее Луиджина почти в истерике. – Хватит, мама! Расскажи ему все! Расскажи!

– Ну ладно. Утром дочка собралась в парикмахерскую. Вызвала она лифт, тот сразу пришел. Видать, стоял этажом ниже, на пятом.

– В котором часу?

– Где то в пять минут девятого. Она открыла дверь и видит на полу синьора Лапекору. Я с ней была, зашла в лифт. Лапекора был будто пьяный, рядом непочатая бутылка вина валялась. И потом, он как будто… сходил под себя. Дочери противно стало. Закрыла она дверь и решила идти пешком. И тут лифт поехал, кто то снизу его вызвал. У дочки слабый желудок, нас обеих затошнило. Луиджина зашла в дом, чтобы хоть умыться, и я за ней. Не прошло и пяти минут, как пришла синьора Гулотта и говорит нам, что бедный синьор Лапекора был не пьяный, а мертвый! Вот и все.

– Нет, – возразил Монтальбано, – это не все.

– С чего вы взяли? Я вам всю правду сказала! – возмутилась синьора Пиччирилло.

– Правда чуть чуть другая, более неприглядная. Вы обе сразу поняли, что этот человек мертв. Но ничего не сказали, сделали вид, что даже не видели его. Почему?

– Не хотели, чтобы о нас языками чесали, – призналась синьора Пиччирилло. Вдруг у нее открылось второе дыхание, и она закричала истерически: – Мы приличные люди!

И эти приличные люди позволили обнаружить труп кому то другому, может быть, менее приличному? А если бы Лапекора был еще жив? Они наплевали на него, чтобы уберечься… От чего? От чего уберечься? Выходя, комиссар хлопнул дверью. Перед ним оказался Фацио, подоспевший на помощь.

– Я тут, комиссар, если вам что нужно…

Ему в голову пришла одна мысль.

– Да, нужно. Зайди вот в эту квартиру, там две женщины, мать и дочь. Неоказание помощи. Отвези их в комиссариат, и пусть будет как можно больше шуму. Чтобы все в доме думали, что их арестовали. Потом я приеду – и мы их отпустим.


Бухгалтер по фамилии Куликкья, живший в первой квартире на пятом этаже, едва открыв комиссару, оттеснил его подальше от двери.

– Моя жена не должна нас слышать, – сказал он, прикрывая за собой дверь.

– Я комиссар…

– Да знаю я, знаю. Вы принесли мне бутылку?

– Какую бутылку? – Монтальбано удивленно разглядывал поджарого шестидесятилетнего мужчину, принявшего конспиративный вид.

– Ту бутылку, что лежала возле трупа, ну, бутылку белого Корво.

– Она не принадлежала синьору Лапекоре?

– Да нет же! Она моя!

– Извините, я не понял, объясните подробнее.

– Сегодня утром я пошел за покупками, потом вернулся, открыл лифт. Внутри был Лапекора, мертвый. Я сразу смекнул.

– Вы вызывали лифт?

– А зачем? Он и так был на первом этаже.

– И что вы сделали?

– А что мне было делать, сынок? У меня покалечена левая нога и правая рука. В меня американцы стреляли. В каждой руке у меня было по четыре сумки, как бы я с ними так по лестнице забрался?

– То есть вы хотите сказать, что поехали в лифте с трупом?

– Пришлось! Только вот когда лифт приехал на мой этаж – кстати, и покойник тут жил, – так тут бутылка из пакета то и выпала. Тогда я так поступил: открыл свою дверь, занес внутрь сумки и вернулся за бутылкой. Но только не поспел, потому что лифт уже кто то вызвал этажом выше.

– Как так? Дверь же была открыта!

– Нет, синьор. Как назло, я ее закрыл, голова моя садовая! В моем возрасте котелок уже не так хорошо варит. Я уж и не знал, что делать: если жена узнает, что я потерял бутылку, она меня живьем сожрет. Поверьте мне, комиссар. Эта женщина на все способна.

– Расскажите, что случилось потом.

– Лифт снова у меня перед носом проехал и остановился на первом этаже. Тогда я потихоньку стал спускаться, а когда со своей ногой доковылял донизу, там оказался охранник, который никого не подпускал к лифту. Я ему сказал про бутылку, и он мне обещал все донести властям. Вы ведь власти?

– В каком то смысле.

– Вам охранник о бутылке сообщил?

– Нет.

– И что мне теперь делать? Что делать то? Она же мне деньги на покупки отсчитывает! – сокрушался бухгалтер, заламывая руки.



Этажом выше послышались причитания семейства Пиччирилло и властный голос Фацио:

– Спускайтесь пешком! Молчать! Пешком!

Стали открываться двери, на этажах началась громкая перекличка:

– Кого арестовали? Пиччирилло арестовали? Их уводят? Куда, в тюрьму?

Когда Фацио проходил мимо, Монтальбано протянул ему десять тысяч лир:

– Когда отвезешь этих в комиссариат, купи бутылку белого Корво и отдай тому синьору.


От остальных жильцов Монтальбано не добился ничего путного. Единственным, кто сказал хоть что то дельное, был учитель младшей школы Бонавиа с третьего этажа. Он рассказал, что его сын Маттео, восьми лет, собираясь в школу, упал и разбил нос. Так как кровь все шла, пришлось отвести его в пункт «скорой помощи». Была половина восьмого, и в лифте не было и следа синьора Лапекоры, ни живого, ни мертвого.

Кроме того, что Монтальбано выяснил, как именно путешествовал труп в лифте, он отчетливо понял еще две вещи: во первых, покойный был порядочным, но не очень приятным человеком, во вторых, его убили в лифте между семью тридцатью пятью и восьмью часами.

Раз убийца рисковал быть увиденным кем нибудь из жильцов в лифте рядом с трупом, значит, преступление совершено не преднамеренно, а под влиянием внезапного порыва.

Негусто. Монтальбано долго прокручивал все это в голове. Потом посмотрел на часы. Уже два часа! Вот почему он так проголодался. Он позвал Фацио.

– Я еду обедать к Калоджеро. Если появится Ауджелло, отправь его ко мне. И вот еще: поставь кого нибудь у квартиры убитого. Пусть ей не дадут зайти туда раньше меня.

– Кому?


– Вдове, синьоре Лапекоре. Эти Пиччирилло еще здесь?

– Да, доктор.

– Отправь их домой.

– А что им сказать?

– Что расследование продолжается. Пусть обделаются, эти приличные люди.
Глава третья
– Что вам предложить сегодня?

– А что у тебя есть?

– На первое – что пожелаете.

– Не надо первого, я хочу лишь слегка перекусить.

– На второе у меня тунец в кисло сладком соусе и мерлуза в соусе из анчоусов.

– Ты увлекся высокой кухней, Кало?

– Иногда хочется порезвиться.

– Принеси мне хорошую порцию мерлузы. А пока я жду, подай еще ту вкусную закуску из даров моря.

Он засомневался. Значит ли это «слегка перекусить»? Не найдя ответа на свой вопрос, раскрыл газету. Экономическая реформа, которую собиралось провести правительство, обойдется не в пятнадцать, а в двадцать тысяч миллиардов лир. Конечно, повысятся цены, в том числе на бензин и сигареты. Безработица на юге страны достигла цифры, о которой лучше и не знать. На севере легисты после налоговой забастовки решили сместить префектов, что должно стать первым шагом на пути к отделению. Тридцать парней из местечка под Неаполем изнасиловали эфиопку, местные власти их покрывают, ведь это не только негритянка, но, пожалуй, еще и проститутка. Восьмилетний парнишка повесился. Арестованы три наркодилера, средний возраст которых – двенадцать лет. Двадцатилетний молокосос вышиб себе мозги, играя в русскую рулетку. Восьмидесятилетний ревнивец…

– Ваша закуска.

Монтальбано преисполнился благодарности: еще одна такая новость, и у него пропал бы аппетит. Потом подоспели восемь кусков мерлузы, порция, явно рассчитанная на четверых. Рыба была вне себя от радости оттого, что ее приготовили, как ей Богом на роду написано. Уже по запаху можно было судить о совершенстве блюда, достигнутом благодаря нужному количеству тертых сухарей и правильному соотношению анчоусов и взбитого яйца.

Он положил первый кусочек в рот, но не сразу проглотил его. Подождал, пока вкус постепенно и равномерно растечется по языку и по нёбу, чтобы и язык и нёбо почувствовали, какой дар им преподнесен. Когда первый кусок был проглочен, рядом со столиком материализовался Мими Ауджелло.

– Садись.

Мими Ауджелло сел.

– Я бы тоже поел.

– Делай что хочешь. Только молчи, советую тебе как брат, ради твоего же блага, молчи во что бы то ни стало. Если заговоришь со мной, пока я ем эту рыбу, я за себя не ручаюсь.

– Принесите мне спагетти с черенками1, – сказал, ничуть не смутившись, Мими проходившему мимо Калоджеро.

– С соусом или без?

– Без.

В ожидании он завладел газетой комиссара и принялся ее читать. Слава богу, спагетти подали, когда Монтальбано уже доел рыбу, – и ему не пришлось за едой наблюдать, как Мими обильно посыпает их пармезаном. Господи! Даже обычную гиену, которая кормится падалью, и ту бы замутило при мысли о спагетти с черенками под горами пармезана!



– Как ты держался с начальником полиции?

– Что ты имеешь в виду?

– Интересуюсь, что ты ему вылизывал – задницу или яйца?

– Да что на тебя нашло?

– Мими, я тебя знаю. Ты ухватился за дело с застреленным тунисцем, только чтобы лишний раз выслужиться.

– Я лишь исполнял свои обязанности, тем более что тебя найти не удалось.

Пармезана ему показалось маловато, он добавил еще две ложки и сверху присыпал перцем.

– А в кабинет префекта ты вполз на брюхе?

– Сальво, хватит.

– Почему же хватит? Когда ты не упускаешь случая мне напакостить!

– Это я то тебе напакостил? Сальво, если бы я правда пытался тебе пакостить, за те четыре года, что мы работаем вместе, ты бы очутился в каком нибудь забытом богом комиссариате на Сардинии, а я бы стал самое меньшее заместителем начальника полиции. Знаешь, ты кто, Сальво? Ты дуршлаг, через который вся вода проливается! А я только и делаю, что затыкаю твои дырки – насколько могу.

Он был совершенно прав, и Монтальбано, выговорившись, сменил тон.

– По крайней мере держи меня в курсе.

– Я написал отчет, там все есть. Рыболовецкое судно «Сантопадре» из Мазары дель Валло, плавающее в открытом море, шесть человек экипажа, среди них тунисец – бедолага в первый раз поднялся на борт. Все как обычно, что тебе еще сказать? Тунисский патрульный катер требует остановиться, судно не подчиняется, те стреляют. На сей раз, однако, вышло не как обычно, есть убитый – и меньше всего это обрадует тунисцев. Потому что они хотели только конфисковать судно и потом содрать кучу денег с судовладельца, которому пришлось бы торговаться с тунисскими властями.

– А наши?

– Что наши?

– Наши власти в такие дела не вмешиваются?

– Бога ради! Дипломатическим путем этот вопрос решался бы бесконечно! А ты понимаешь, что чем дольше судно находится под арестом, тем меньше заработает судовладелец.

– А какая выгода от этого тунисскому экипажу?

– Они получают проценты, как у нас полицейские в некоторых городах. Только неофициально. Капитан «Сантопадре» – может быть, он и владелец – говорит, что напал на них «Рамех».

– А это что такое?

– Так называется тунисский патрульный катер, а командует им один офицер, настоящий пират. Так как на этот раз есть убитый, нашим властям придется вмешаться. Префект просил прислать ему подробнейший отчет.

– А почему они свалились нам на голову, вместо того чтобы вернуться в Мазару?

– Тунисец умер не сразу, Вигата оказалась ближайшим портом, но бедняга не выкарабкался.

– Они попросили помощи?

– Да, у нашего катера «Молния», который всегда на рейде в порту.

– Как ты сказал, Мими?

– Что я сказал?

– Ты сказал «на рейде». Наверное, ты так написал и в отчете префекту. Ты же сам себе подгадил, своими руками, Мими.

– А как я должен был написать?

– Пришвартован, Мими. На рейде значит не в порту. Разница принципиальная.

– О господи!

Ясное дело, префект Дитрих из Больцано не отличит баркас от крейсера, но Ауджелло был повержен, и Монтальбано торжествовал.

– Крепись. И чем все кончилось?

– «Молния» добралась до места меньше чем за четверть часа, но там уже никого не было. Она покружила в окрестностях, но безрезультатно. Это все, что портовые власти узнали по радио. В любом случае сегодня ночью патрульный катер вернется в порт, и выяснятся подробности.

– Да ну… – протянул комиссар недоверчиво.

– Что?

– Не понимаю, при чем здесь мы и наши власти, если тунисцы убили тунисца.



У Мими Ауджелло отвисла челюсть.

– Сальво, я, может, и говорю иногда глупости, но ты их выпаливаешь, как из пулемета.

– Да ну! – повторил Монтальбано. Он вовсе не был уверен, что сморозил глупость.

– А о том убийстве в лифте что скажешь?

– Ничего не скажу. Это убийство мое. Ты себе забрал тунисца? А я забираю Вигату.

«Будем уповать на лучшие времена, – подумал Ауджелло. – Иначе помоги нам Господь с таким начальником».


– Алло, комиссар Монтальбано? Говорит Марнити.

– Слушаю вас, майор.

– Я хотел вас предупредить: наше командование решило – и по моему, справедливо, – что делом траулера будет заниматься управление начальника порта Мазары. Следовательно, «Сантопадре» должен немедленно отшвартоваться. Вы еще хотели собрать какие нибудь улики на судне?

– Не думаю. Я считаю, что и мы должны последовать разумному примеру вашего командования.

– Я не решался вам это предложить.
– Господин начальник полиции, это Монтальбано. Извините за беспокойство…

– Какие то новости?

– Нет. Я к вам с вопросом, так сказать, организационного характера. Мне сейчас звонил майор Марнити из управления начальника порта, чтобы сообщить, что их командование решило передать дело о застреленном тунисце в Мазару. И я подумал, может и мы…

– Я понял, Монтальбано. Думаю, вы правы. Я немедленно позвоню своему коллеге в Трапани и сообщу ему, что мы отказываемся от дела. В Мазаре, кажется, отличный заместитель начальника полиции. Вот пусть они этим и займутся. Дело вели лично вы?

– Нет, мой заместитель, доктор Ауджелло.

– Предупредите его, что надо отправить в Мазару медицинское заключение и результаты баллистической экспертизы. Доктору Ауджелло можно оставить копии, если он захочет с ними ознакомиться.


Монтальбано ногой открыл дверь в кабинет Мими Ауджелло, вытянул правую руку, сжал ее в кулак и приставил левую к локтю.

– Выкуси, Мими.

– Что это значит?

– Это значит, что расследованием убийства на «Сантопадре» будут заниматься в Мазаре. Ты остаешься с пустыми руками, а у меня есть труп из лифта. Один – ноль.

Настроение улучшилось. К тому же ветер поутих, и небо снова прояснилось.
К трем пополудни перед Галло, поставленным караулить квартиру покойного Лапекоры до прихода вдовы, открылась дверь квартиры Куликкьи. Бухгалтер подошел к полицейскому и шепотом сообщил ему:

– Женушка моя поуспокоилась.

Галло не знал, как отреагировать на такую новость.

– Куликкья я, комиссар меня знает. Вы обедали?

У Галло желудок свело от голода, он отрицательно помотал головой.

Бухгалтер зашел в квартиру и вскоре вернулся с блюдом, на котором был хлебец, увесистый кусок сыра кашкавал, пять ломтиков салями и бокал вина.

– Это белое Корво. Мне его комиссар купил.

Через полчаса он появился снова.

– Я газету вам принес, чтобы время скоротать.
В половине восьмого вечера все балконы и окна дома со стороны подъезда, как по звонку, заполнились зрителями, желающими поглядеть на возвращение домой синьоры Пальмизано Антоньетты, еще не знавшей, что отныне она вдова Лапекора. Представление должно было состоять из двух актов.

Акт первый: синьора Пальмизано выйдет из рейсового автобуса, прибывающего в восемь двадцать пять из Фьякки, и через пять минут покажется в начале улицы. Она пойдет по ней у всех на виду, как обычно, неприветливая и чинная, не подозревая, какой удар ждет ее через несколько мгновений. Первая часть необходима для того, чтобы сполна насладиться трагизмом второго акта (предварительно зрители быстро переместятся с балкона или от окна на лестничную клетку): услышав, по какой причине она не может пройти в собственную квартиру, новоиспеченная вдова Лапекора разразится библейскими стенаниями, будет рвать волосы на голове, выть и бить себя в грудь, несмотря на поддержку вовремя подоспевших утешителей.

Спектакль не состоялся.

Неправильно, что бедная синьора Пальмизано узнает о смерти мужа от совершенно чужого человека, решили охранник и его супруга. Одевшись как подобает случаю – он в темно серое, она – в черное, – они поджидали на остановке автобуса. Когда из него вышла синьора Антоньетта, они выступили вперед с траурными лицами под цвет одежды: темно серое у него, черное – у нее.

– Что случилось? – встревожилась синьора Антоньетта.

Каждая сицилийская женщина старше пятидесяти, будь то благородная горожанка или неотесанная крестьянка, всегда ждет худшего. Какого худшего? Любого, но обязательно худшего. Синьора Антоньетта не была исключением.

– Что то стряслось с моим мужем?

Так как она и сама все поняла, супругам Косентино оставалось только поддержать ее в трудную минуту. Безутешные, они распростерли ей свои объятья.

И тут синьора Антоньетта сказала нечто, чего по законам логики не должна была говорить:

– Его убили?

Чета Косентино в ответ снова распростерла свои объятия. Вдова пошатнулась, но устояла на ногах.

Разочарованным зрителям, таким образом, осталась только одна сцена: синьора Лапекора спокойно беседовала с синьорой и синьором Косентино. Она, не скупясь на подробности, объясняла, какую операцию сделали во Фьякке ее сестре.

Пребывая в неведении о случившемся, Галло в семь тридцать пять услышал, как на его этаже останавливается лифт, встал со ступеньки, на которой сидел, повторяя про себя, что он должен сказать бедной женщине, и сделал шаг вперед. Дверь лифта открылась, и навстречу Галло вышел мужчина.

– Косентино Джузеппе, охранник. Поскольку синьора Лапекора не может зайти в свою квартиру, она расположится на какое то время в моей. Предупредите комиссара. Я живу на седьмом этаже.


В квартире Лапекоры царил идеальный порядок. Столовая гостиная, спальня, кабинет, кухня, ванная: везде все было на своих местах. На столе в кабинете лежал бумажник покойного со всеми документами и ста тысячами лир. Значит, решил Монтальбано, там, куда собирался Аурелио Лапекора, ему не пригодились бы ни бумаги, ни деньги. Он сел за стол и открыл все ящики один за другим. В первом слева валялись печати, старые письма в адрес фирмы «Аурелио Лапекора – Экспорт Импорт», карандаши, шариковые ручки, ластики, просроченные марки и две связки ключей. Вдова объяснила, что это дубликаты ключей от дома и от конторы. В нижнем ящике – только пожелтевшие письма, перевязанные шпагатом. Содержимое первого ящика справа оказалось неожиданным: там лежал новый пистолет «беретта» с двумя запасными магазинами и пятью коробками патронов. Синьор Лапекора при желании мог бы учинить настоящую бойню. В последнем ящике хранились лампочки, лезвия для бритья, мотки веревки, резинки.

Монтальбано приказал Галлуццо, сменившему Галло, отнести оружие и патроны в комиссариат:

– Проверь потом, был ли ствол зарегистрирован.

В кабинете стоял сильный запах жженой соломы, хотя комиссар распахнул окно, как только вошел.

Вдова уселась в кресло в гостиной. Вид у нее был совершенно безразличный, как будто она сидела в привокзальном зале ожидания.

Монтальбано тоже расположился в кресле. В этот момент позвонили в дверь, синьора Антоньетта инстинктивно приподнялась, чтобы открыть, но комиссар жестом остановил ее.

– Галлуццо, открой ты.

Дверь отворилась, последовал короткий разговор, и полицейский вернулся:

– Там какой то синьор с седьмого этажа. Хочет вам что то сказать. Говорит, что он охранник.

Косентино был в форме, он шел на работу.

– Извините, синьор, что я вас беспокою, но тут мне кое что пришло в голову…

– Я вас слушаю.

– Видите ли, синьора Антоньетта, как только приехала из Фьякки, когда поняла, что ее муж умер, спросила у нас, убили ли его. Если бы мне сказали, что моя жена умерла, я бы все что угодно подумал, но не то, что ее убили. По крайней мере не это первым делом пришло бы мне в голову. Не знаю, понятно ли я выражаюсь.

– Вы прекрасно выразились. Спасибо, – сказал Монтальбано.

Он вернулся в гостиную. Теперь синьора Лапекора выглядела растерянной.

– У вас есть дети, синьора?

– Да.

– Сколько?



– Один сын.

– Живет здесь?

– Нет.

– Чем он занимается?



– Врач.

– Сколько ему лет?

– Тридцать два.

– Надо будет ему сообщить.

– Я сообщу.

Гонг. Конец первого раунда. В начале второго инициативу перехватила вдова.

– Его застрелили?

– Нет.


– Задушили?

– Нет.


– А как же его умудрились убить в лифте?

– Ножом.


– Кухонным?

– Возможно.

Синьора встала и вышла в кухню. Комиссар слышал, как открылся и закрылся ящик. Она вернулась в гостиную и снова села.

– Там все на месте.

Комиссар перешел в контратаку.

– Почему вы подумали, что нож может быть вашим?

– Просто так.

– Что делал ваш муж вчера?

– То же, что каждую среду. Ходил в контору. Он туда наведывался по понедельникам, средам и пятницам.

– У него было устоявшееся расписание?

– С десяти до часу дня сидел там, потом приходил домой обедать, отдыхал, возвращался туда к половине четвертого и оставался до половины седьмого.

– Чем он занимался дома?

– Садился и смотрел телевизор.

– А в те дни, когда не ходил в контору?

– Тоже сидел перед телевизором.

– Значит, сегодня, в четверг, ваш муж должен был остаться дома?

– Именно так, синьор.

– Но он был одет, как если бы собирался выйти.

– Да, синьор.

– Куда, вы думаете, он хотел пойти?

– Знать не знаю.

– Когда вы уходили, ваш муж проснулся или еще спал?

– Спал.

– Вам не кажется странным, что, как только вы вышли из дому, он сразу проснулся, в спешке собрался и…



– Ему могли позвонить.

Очко в пользу вдовы.

– У вашего мужа было много деловых знакомств?

– Деловых? Он уже много лет как свернул торговлю.

– Зачем же он тогда регулярно ходил в контору?

– Когда я спрашивала, он говорил, что ходит туда пыль протирать. Вот что он мне говорил.

– Значит, синьора, вы утверждаете, что вчера, когда ваш муж вернулся из конторы, не происходило ничего необычного?

– Ничего. По крайней мере до девяти вечера.

– Что случилось после девяти вечера?

– Я выпила два таблетки снотворного. И спала так крепко, что не открыла бы глаза, даже если бы дом стал рушиться.

– Значит, если синьору Лапекоре звонили или к нему кто то приходил, – вы ничего бы об этом не знали?

– Точно так.

– У вашего мужа были враги?

– Нет.


– Вы уверены?

– Да.


– Друзья?

– Один. Кавальер Пандольфо. Они созванивались по средам и ходили поболтать в Албанское кафе.

– Синьора, подозреваете ли вы кого нибудь…

Комиссар не успел договорить.

– Подозревать не подозреваю. Я уверена.

Монтальбано подскочил на кресле, Галлуццо пробормотал:

– Черт подери!

– И кто же это мог быть?

– Кто мог быть, комиссар? Его любовница. Ее зовут Карима, через «К». Она туниска. Они встречались в конторе по понедельникам, средам и пятницам. А этот мерзавец говорил, что ходит туда прибираться.
следующая страница >>